Александр Зорич 
Время – московское!

Завтра война – 3

Александр Зорич
Время – московское!

Часть первая

Глава 1
«Держаться!»

Март, 2622 г. 
Город Полковников 
Планета С‑801‑7, система С‑801 

Гибель Кольки я перенес неожиданно легко. За это спасибо клонам – они не давали скорбеть о смерти одного друга. Смертей кругом было не счесть – сотни и тысячи.
Мы выкрасили звезды багрянцем, отравили эфир ужасом и ненавистью.
Тактическое дуболомство, проявленное клонами при планировании атаки «Трех Святителей», стоило им колоссальных потерь. Но два полных авиакрыла – это под двести флуггеров, так что уничтожить все эшелоны нападающих мы не могли чисто физически.
Нам на «Дюрандалях» оставалось только спасаться бегством. Спасибо, эскадрилья И‑03 вовремя подсобила. Оторвавшись с ее помощью от наседающих истребителей, мы на последних граммах топлива добрались до «Рюдзё». Всех выживших пилотов, в том числе и меня, техникам пришлось буквально выковыривать из кабин. Ноги нас уже не держали.
Истребители ближней зоны прикрытия – в основном «Горынычи» – были растерзаны. Волны ударных флуггеров, презирая бешеный зенитный огонь, одна за другой обрушились на «Три Святителя».
Помимо ракет, выпущенных штурмовиками, которых никто не считал, гвардейский авианосец получил пять торпедных попаданий. К этому следует прибавить «Фраваши», экипаж которого пошел на таран, когда не смог выпустить поврежденную торпеду. Это, стало быть, шестая торпеда плюс сто тонн железа.
Но авианосец не погиб и после этого.
Силовой эмулятор был разрушен. Почти везде погасло освещение. Бороться за жизнь корабля приходилось в тошнотворной невесомости, среди пузырей замерзшего флуггерного топлива, при убогом свете нашлемных фонарей.
Половина отсеков была разгерметизирована. Человек, схлопотавший крошечный осколок, умирал от удушья. От удушья умирали и те, в чьих баллонах подходил к концу воздух, но они, не выпуская из рук сварочного аппарата, до последнего вздоха латали очередную пробоину.
И никто не задумывался, есть ли в этом хоть капля смысла. Авианосец смертельно ранен, но приказа «Оставить корабль!» никто не отдавал.
Приказы были совсем другие.
«Содержимое авиационных погребов – за борт!»
«Восстановить герметичность прочного корпуса на ангарной палубе между шпангоутами сто двенадцать и сто четырнадцать!»
«Разрядить стрельбой накопители зенитных батарей!»
Приказы должны быть выполнены. Мобилизованные в январе молодые рабочие питерских заводов выполняли их вместе с кадровыми военфлотцами и немногими оставшимися без машин пилотами – такими как Лобановский. Аварийными партиями дирижировал инженер‑каперанг Глухов, который оставил на заместителя центральный пост борьбы за живучесть и лично метался с палубы на палубу, из отсека в отсек с дефектоскопом и портативным агрегатом блиц‑сварки.
Гвардейский авианосец «Три Святителя» превратился в гору смятого, изорванного металла. Двигательные установки корабля давали от силы треть номинальной тяги. И все равно: аварийные партии продолжали работу. Многим раньше планового срока им удалось полностью восстановить герметичность кормовых отсеков, прогреть их и, добравшись до конвертеров, протестировать узлы и блоки.
Инженер капитан‑лейтенант Пайсукидзе выносит вердикт: о том, чтобы ввести в строй люксогеновые конвертеры, не может быть и речи. Как и следовало ожидать, все дьюары имеют микротрещины. Даже если устранить прочие повреждения, запуск конвертера с надтреснутым дьюаром приведет к быстрому и неизбежному взрыву, имеющему плутониевый эквивалент 200 критических масс.
Инженер‑каперанг Глухов не желает в это верить и отправляется лично проверять работу Пайсукидзе. Его дефектоскоп отказывается находить трещины в одном из дьюаров. А это значит: ремонт еще возможен!
Глухов грозит отдать Пайсукидзе под суд за саботаж.
Пайсукидзе обращает внимание Глухова на то, что у его дефектоскопа, похоже, садятся батарейки.
Батарейки меняют, дефектоскоп находит‑таки трещину, Глухов вынужден принести извинения.
Выслушав доклад инженеров, контр‑адмирал Канатчиков наконец принимает долгожданное решение: оставить корабль!
Первыми на борт фрегата «Современный» были переправлены раненые, вслед за ними – персонал авиакрыла и авиатехнического дивизиона.
Затем фрегат «Вспыльчивый» принял младших чинов экипажа.
Затем – быстрее, чем хотелось бы – вернулись конкордианские флуггеры…
Но нас там уже не было. Личным приказом главкома Пантелеева «Рюдзё» был выведен из боя и отправлен на космодром Глетчерный – второе по величине гнездовье военфлота в Городе Полковников.
Легкий авианосец едва увернулся от своры конкордианских штурмовиков, рыскавших в стратосфере с явным намерением ринуться вниз, к вереницам белых холмов, и смешать с расквашенной ледовой кашей очередную зенитную батарею. Когда штурмовики сообразили, что перед ними вовсе не конкордианский десантный транспорт, а авианосец Директории Ниппон, они поспешили атаковать.
Пришлось входить в атмосферу по‑планетолетному, хотя авианосцам и всем прочим звездолетам подобное категорически не рекомендовано. Мы резко пошли на снижение и, раскачиваясь на гигантских волнах высотных ветров, едва не перевернулись: центровка «Рюдзё» оставляла желать лучшего после того, как ему пришлось принять на борт два десятка машин в перегруз.
К счастью, все силовые системы авианосца функционировали безупречно – в противном случае за наши жизни я не дал бы и просроченного лотерейного билета.
Маневровые двигатели, работая сериями микроимпульсов, с ювелирной точностью компенсировали крутящие моменты во всех плоскостях. Перед вхождением в нижние слои атмосферы эмулятор «Рюдзё» инвертировал наконец вектор тяжести, и корабль, освободившись тем самым от всевластной силы тяготения, продолжил посадку уже в штатном режиме. То есть превратился на некоторое время в почти невесомый объект, повинующийся лишь двум силам: сопротивлению воздуха и импульсам своих двигателей.
Так мы с моим верным «Дюрандалем» попали на космодром Глетчерный.
Было 15 марта 2622 года, 21.08 по стандартному времени. В Городе Полковников – глухая ночь, четыре часа до рассвета.
Мы еще не знали, что в 20.55 с борта флагманского линкора «Кавад» была передана кодовая фраза: «Начинайте восхождение на гору Хукарйи».
Приняв сигнал, конкордианские линкоры перенесли огонь в соответствии с плановыми таблицами. «Фраваши» на авианосцах спешно приготовились к работе по особо защищенным наземным целям. Конкордианское десантное соединение разделилось на отдельные эскадры, каждая из которых нацелилась на свой участок высадки.
Развязка приближалась.

Лучшие из лучших были мертвы. Авианосцы остались почти без флуггеров – пережившие мясорубку эскадрильи и отдельные машины перебазировались на космодромы Города Полковников.
Второй Ударный и остатки Интерфлота покинули Восемьсот Первый парсек. Дальнейшее открытое противостояние с клонской армадой обещало привести к бессмысленной потере последних боеспособных вымпелов.
Без особого труда выиграв артиллерийскую дуэль с нашими крепостями, клонские линкоры в сопровождении флотилий тральщиков заняли выгодные позиции на низких орбитах и открыли убийственно точный огонь.
Две дивизии, 5‑ю танковую и 9‑ю мобильную, оборонявшие Город Полковников, теперь отделяла от конкордианских сил вторжения лишь жиденькая атмосфера. Высадка неприятельского десанта была делом времени – причем самого ближайшего. Десантное соединение подошло к планете вплотную. Уцелевшие радары засекли их, но атаковать десантные транспорты было уже нечем.
Силумитовые снаряды линкоров заставили умолкнуть наши тяжелые батареи ПКО от Северного полюса до Южного. Ракетные залпы в ответ доставляли клонам известные неприятности и даже заставили ретироваться с основательными повреждениями линкор «Йездигерд», но исход боя сомнений не вызывал.
Главный калибр – это главный калибр. Последнее слово в бою с противодесантной обороной принадлежит линкорам, и если только нет возможности навалиться на них сотнями торпедоносцев – можно спокойно выбрасывать белый флаг.
Сотен торпедоносцев у нас больше не было.
О белом флаге, разумеется, никто и не помышлял.
Приказ главкома Пантелеева от 15 марта был доведен до всех рот, батарей, эскадрилий и экипажей, оборонявших Восемьсот Первый парсек.
Да‑да: «Держаться!»
Переводим с российского пафосного на русский обыденный, получаем: «Умереть так, чтобы не стыдно было!»

– Еще минута в скафандре – и я сойду с ума, – нехорошим, надтреснутым голосом сказал незнакомый старлей с эмблемой 13‑го авиакрыла на шлеме. «С «Рюрика», стало быть», – машинально отметил я.
– А я, кажется, с ума уже никогда не сойду, – ответил я мрачно.
– Тут нет ничего смешного!
– Действительно, ничего смешного.
– Вы надо мной издеваетесь?!
– Друг, успокойся.
Под предводительством сухопутного майора с повязкой «Комендатура» мы топали от «Рюдзё» к космодромному капониру. Там будет тепло, там нормальный воздух. Там нас наконец разденут, дадут чашку кофе, может быть – даже бутерброд.
Есть, впрочем, хотелось не так чтобы очень. Хотелось заботы и внимания.
Ведь от японцев не дождешься: они, кажется, в глубине души считали всех нас, спасшихся, трусами и жалели, что «Рюдзё» не погиб геройской смертью в одном строю с «Тремя Святителями». Допускаю, впрочем, что лишних бутербродов в кладовых «Рюдзё» просто не оставалось: всю небоевую нагрузку могли выбросить за борт перед приемом наших эскадрилий.
– Лейтенант, вы мне не тыкайте!
– Извините. Но кричать‑то не надо.
– Я потерял сегодня пять человек! Понимаете? Пять! Всю полуэскадрилью!
«А я лучшего друга», – хотел сказать я, но мне вдруг стало невыносимо противно. У нас что – теледебаты на тему «А кому сейчас легко?».
– Сожалею, товарищ старший лейтенант, – вяло сказал я. Он заткнулся.
Прямо перед нами полетному полю проползла батарея «Кистеней» – лазерно‑пушечных зенитных самоходок. Замыкающая машина остановилась. Из командирской башенки по пояс высунулся офицер и по‑мальчишечьи задорно крикнул:
– Эй, мужики, вы нам работенки оставили?!
Раздалось сразу несколько ответов и встречных вопросов:
– Не волнуйся, скучать не будете!
– Навоюешься еще, орел, по самые не могу.
– У вас тут что – одна батарея на весь космодром?
– А куда вы танки задевали? Здесь же целая дивизия должна ошиваться!
– А вас разве еще не долбили?
Офицер ответил только на последний вопрос:
– Был один налет. По космодрому «А» клоны уже серьезно работали, сейчас принялись за «Б», а нас пока обходят.
– Скоро они исправят это упущение, – пообещал Бабакулов.
Чтобы приободрить зеленого зенитчика (думаю, был он моим ровесником, но войны еще толком не видел, а потому, считай, был моложе года на три), я сказал:
– Мы сейчас по чашке кофе хлебнем и, если что, вам поможем. Ты, главное, в опознавательных не путайся. Начнешь сдуру в нас гасить – уроем.
Офицер попался не из обидчивых и на язык бойкий:
– А ты, товарищ, к нашим зениткам не жмись, летай повыше. Твоя зона ответственности в вертикальном эшелоне ПКО стратосфера или как?
– Я на тактике летаю – куда пошлют. От нуля до плюс бесконечности.
– «Горыныч»?
– «Дюрандаль».
– Ну так чего тебе нас бояться?! Все равно не прострелим, с вашим‑то полем!
В бронированных недрах самоходки залаял громкий интерком.
– Ладно, поехал своих догонять. Бывайте!
«Кистень» взревел, легко взял с места километров за полста и сразу же исчез в серебристой мгле. Габариты на машине были выключены – светомаскировка.
Капонир – понятие растяжимое. Вообще‑то это укрытие для флуггеров. Но в зависимости от класса космодрома капониром может называться и относительно легкое сооружение на одну‑две машины, защищающее только от осколков и лазерных пушек, и огромный многоэтажный бункер, выдерживающий прямые попадания любых боеприпасов вплоть до четырехтонных силумитовых снарядов. Если есть возможность, в капониры заодно прячут и склады, и мастерские, и казармы, и штабы.
Именно в таком подземном городе мы и оказались, миновав замаскированные внешние ворота, усиленный пост охраны, туннель и еще одну свору автоматчиков на втором посту.
Не Техноград, конечно, но вполне на уровне… Мне, как пилоту палубного базирования, в таких укромных местечках Города Полковников бывать еще не приходилось.
Встретили нас так, будто готовились к нашему появлению целую неделю. То есть многим лучше, чем мы надеялись и даже могли надеяться.
Нам помогли выбраться из летных скафандров и сразу выдали кислородные маски. Так, на всякий случай.
Затем отвели в отлично освещенную столовую, плотно накормили и крепким чаем напоили. Единственная просьба к нам со стороны дежурных заключалась в том, чтобы мы управились с едой как можно быстрее, в пределах четверти часа.
Симпатичные девушки из персонала столовой выхватывали опустевшие тарелки прямо у нас из‑под носа. По всему чувствовалось, сразу вслед за нами здесь будет столоваться следующая партия офицеров. Это радовало: если есть кого кормить – значит, не все еще потеряно.
Стоило нам, обжигаясь, допить чай, как нас едва ли не бегом погнали в инструктажную и быстро переписали: имя‑фамилия, звание, специальность, должность, часть.
Выяснилось, что пилотов‑истребителей из бывшей группы «Шторм» набирается около четырех десятков, то есть хватит на полный авиаполк.
Остальные офицеры были с «Асмодеев», но они теперь мало заботили. В сложившейся обстановке любой флуггер радиолокационного дозора, посмевший подняться в воздух, обещал стать легкой добычей конкордианцев.
А вот мы, истребители, еще могли послужить отечеству. Напоследок. Так считал и Тылтынь, который, к полнейшему моему изумлению, возник в инструктажной как из‑под земли.
– Товарищи, я адмирал Тылтынь. С 13 марта исполняю обязанности коменданта космодрома Глетчерный, преобразованного приказом главкома в укрепрайон «Глетчерный». А с двух ноль‑ноль сего дня я назначен еще и командующим Восточного сектора обороны.
Тылтынь сообщил эти факты с самым недовольным видом, будто отмахивался от назойливой мухи. Еще бы! Адмирал с его опытом и авторитетом не нуждается в представлениях.
Это во‑первых. А во‑вторых, как бы ни называлась должность человека в адмиральских погонах, если он появляется в инструктажной комнате перед обычными пилотами, ни у кого не возникнет сомнений в том, что человек этот пришел с очень серьезным разговором и слушать его надо очень внимательно.
– Десять минут назад дальнее боевое охранение космодрома «Б» вступило в бой с разведротой противника на бронемашинах. Это значит, что противник уже начал высадку десанта и накапливает силы в той зоне, где контроль за воздушно‑космической обстановкой нами полностью утрачен. Таким образом, в Южном секторе обороны скоро начнется крупное наземное сражение. В нашем секторе обстановка пока что спокойная, уцелевшие радарные посты не фиксируют появления высадочных средств противника. В свете этого к чему вам надо себя готовить, товарищи? Скажу откровенно: я не знаю.
Адмирал не изменял себе. Великолепная выправка, ясный взор, форма без единой пылинки. Но, присмотревшись к нему внимательнее, я понял, что Тылтынь измотан до предела. И, кажется, в глубине души он был уверен, что пост командующего Восточным сектором обороны станет его последним назначением. Как знать, не будут ли уже завтра клонские танки утюжить летное поле космодрома? Не рассядутся ли прямо здесь, в инструктажной, егеря «Атурана» в закопченных комбинезонах?
– И вот почему, – продолжал Тылтынь. – Адмирал Пантелеев категорически запретил боевые вылеты вплоть до получения условленного сигнала из штаба Первой Группы Флотов. У меня и моих заместителей лежат пакеты с вариантами боевых приказов. Когда будет подан сигнал вскрыть один из них – мне неведомо. Какая вам может быть поставлена задача – и подавно. Поэтому ваши флуггеры сейчас снимаются с борта «Рюдзё» и буксируются в капониры. Их осмотрят и заправят. А вам, товарищи, я категорически приказываю ложиться спать.

Из сна меня выбросило в самом прямом смысле – я вылетел из койки.
Ударившись лбом о чей‑то локоть, я дернулся, инстинктивно попытался вскочить на ноги и тут же снова упал, придавленный массивным телом соседа.
Наконец, кроя матом Великий Диван, Благое Совещание, Сетадэ Бозорг, а также мать, жену, сестер, дочерей, племянниц и внучек адмирала Шахрави, я принял вертикальное положение.
В казарме плавал сладкий силумитовый дымок.
На потолке злорадно ухмылялась змеистая трещина, из которой безостановочно струилась пенобетонная крошка.
Мы схватились за одежду.
Все было ясно без комментариев, но, как водится, комментарии неслись отовсюду.
– Накрыли!
– Распротраханная мудомерия…
– Я себе, кажется, зуб выбил.
– Изверги, такой сон!.. Я Москву видел, целую‑невредимую! И над ней, над Златоглавой, скакал по небу святой Егорий. Обратился он ко мне и говорит: «Егорий, тезка…» И вот, в этом самом месте…
– Хорош травить.
– А мне еще в феврале друзья с Грозного рассказывали, что новая клонская бетонобойка – гроб всему.
– Ну и толку что рассказывали?
– Вот тебе и укрепрайон…
– Мужики, маски надевайте! Ну его на хер, там пожар, наверное…
– Может, сразу и тапки белые?
– А в морду тебе не дать, Юра?
– А попробуй, Гена.
– Товарищи! Как старший по званию, приказываю…
– Мужики, тихо!.. Вы слышите?!
– Полундра!
Ш‑ш‑ш‑ш‑ш‑шар‑р‑р‑р‑р‑р‑р‑р‑р‑ах!
Я оглох.
Судорожно пытаясь схватить ртом побольше воздуха и все равно задыхаясь, я бросился к выходу.
Проблема была в том, что к выходу бросились все.
Есть такие ситуации, когда «Без паники!» кричать уже поздно – никто не услышит. Если в нескольких десятках метров под поверхностью земли от потолка откалываются здоровенные пласты пенобетона, будь ты хоть лейтенант, хоть генерал‑лейтенант, мысли в голову лезут исключительно однообразные. О похороненных заживо, о погребенных заживо, о вживе похороненных и в стену замурованных.
В широком коридоре, куда задние, напирая, выдавили здорово помятых передних, потолок пока еще был в порядке. Но язык тяжелого желтого дыма, выползший из‑за поворота и облизавший наши колени, подсказал, что останавливаться на достигнутом не стоит.
Контуженным клубком мы покатились по указателям к ближайшему выходу на поверхность. Вот и он: зарешеченный ствол лифта, обернутый ажурной железной лестницей. Наш казарменный ярус был отнюдь не последним – снизу по лестнице барабанили обвешанные амуницией мобильные пехотинцы вперемежку с полузнакомыми пилотами. Если бы я сохранил способность радоваться, я бы порадовался: среди бегущих были и наши, из ударных эскадрилий «Трех Святителей».
Мы влились в общий поток перепуганной элиты флота.
Как и следовало ожидать, вверху все было хуже, значительно хуже.
В задымленных коридорах стонали раненые. На крыше застрявшего лифта лежал труп, до костей раздетый осколками и ударной волной. Как его туда забросило – было страшно и подумать.
Среди выбирающихся из преисподней попадались и старшие офицеры, в том числе штабисты 9‑й мобильной дивизии и Восточного сектора обороны. Почти каждый из них на бегу пытался докричаться в коммуникатор до своих подчиненных и коллег. Из стен повсюду торчали головки приемников‑передатчиков внутренней сотовой связи, так что иногда им это даже удавалось.
Ко мне потихоньку начинал возвращаться слух.
– …флуггеры!.. Ты слышишь?.. Ангары освободить за пять минут!.. Под твою личную ответственность!.. Как понял?!. Как, мать твою, понял?!. Вот и хорошо, что хорошо!.. Если есть свободные пещерные капониры – туда! А когда заполнятся – на поле прямо вывози и пеной задувай! Всю исправную авиатехнику вывезти – и рассредоточить!
– Пункт сбора – капэ второй роты!
– Ну, если людей не осталось, говоришь… Пошли на всякий случай еще кого‑нибудь проверить – и закрывай…
– Нахожусь между третьим и вторым ярусами… Так точно… Погиб. Деткин тоже. Слушаюсь, товарищ эскадр‑капитан. Да. Сейчас буду.
– А меня это не волнует! Реквизируй что хочешь у пехоты, лишь бы колеса были. Да какая разница?! Моим именем! Или именем Тылтыня! Ты пойми, вся база ради этих долбаных флуггеров построена! А не ради нас с тобой!.. Что‑о‑о?! Стрелять в любого мерзавца, который приблизится! Стре‑лять!
– Я считаю, сейчас самое время для контратаки… Товарищ подполковник, пулеметчики Баскова только что доложили: клоны уже у подножия гребня. Я имею в виду квадрат одиннадцать‑девять по пятисотке. Все решают секунды! Прошу вас, под мою личную ответственность… Там одна рота уже есть, я сейчас вывожу вторую, ударим так, что покатятся обратно до самого озера… Хорошо. Спасибо, товарищ подполковник… То есть – к черту! Не подведем!
На втором ярусе пахло уже настоящей войной. В стене – гигантский пролом, все иссечено осколками, хода дальше нет: лестница загромождена обвалившимися конструкциями.
Здесь стоял старлей с повязкой «Комендатура» и монотонно твердил:
– Товарищи, дальше нельзя… Выход по коридору налево, по пандусу наверх… Товарищи, наденьте кислородные маски… У кого их нет – получите в комнате 205, по коридору направо… Там же медпункт… Без масок никого наружу не выпустят… Прохода нет… Прошу по коридору направо…
Я обнаружил, что судорожно сжимаю сумку с маской и кислородными патронами в левой руке. В правой руке я, оказывается, держал ножны парадного меча. Когда я успел все это схватить – клянусь, не помню!
Итак, мне – по коридору налево. Так получилось, что я снова оказался рядом с тем капитаном третьего ранга, который требовал от своего далекого подчиненного вывезти и рассредоточить всю авиатехнику.
– На руках выкатывайте! На плечах выносите! Как угодно! Я с тебя за каждый флуггер, который в ангаре завалит, по звездочке сниму! А когда звездочки закончатся – сниму голову! Ты понял?!
Капитан в очередной раз дал отбой и тихо выругался.
– Разрешите обратиться, товарищ капитан третьего ранга?
– Ну.
– Вы, случайно, не истребители выкатываете?
– Разные. А вам‑то что? – Капитан наконец удостоил меня взгляда. – А, пилот… На ваш счет распоряжений пока не было.
– Никакой боевой задачи?!
– Никакой. Вы, судя по вашему виду, спали? Идите спите дальше.
– Куда же спать?! Нас там чуть не завалило!
– Тогда заправьтесь. Смотреть противно. А еще гвардеец!
Полагаю, окажись на моем месте кто‑нибудь погорячее, тот же Цапко, быть капитану обложенным и посланным. Но я лишь смиренно повиновался. А затем, подхваченный потоком пехотинцев‑мобилов – великолепных и грозных в своей полной экспедиционной экипировке, – оказался на пандусе шириной с Невский проспект.
Если попали мы в капонир через боковой вход, то выбираться обратно на поверхность довелось через главные ворота, предназначенные для флуггеров самых внушительных габаритов – вплоть до «горбатых». Только тут я осознал подлинные масштабы подземной цитадели космодрома Глетчерный: она, наверное, могла вместить технику целого авиакрыла, если не двух.
Люди двигались по огражденным перильцами боковым дорожкам, а по оси пандуса пехотный бронетранспортер тащил к свету штурмовик с шевронами комэска.
Штурмовик был наш, гвардейский. Свежо, жизнерадостно блестели мордки твердотельных пушек. Значит, после вчерашнего боя машина уже успела пройти экстренный ремонт, во время которого ей заменили расстрелянные стволы. На «Белых воронах» стоят монструозные 57‑мм молотилки. Основательной теплоизоляции для стволов на машине нет – слишком тяжелая, и, когда пилот увлекается стрельбой очередями, он гробит их за один‑два вылета. Оружейникам и снабженцам остается утешать себя тем, что прекрасные во всех прочих отношениях пушки были загублены недаром.
Снаружи в очередной раз ахнуло. Спустя несколько секунд послышались тупые, основательные удары, сопровождающиеся траурным перезвякиванием: падали поднятые в воздух взрывом ледяные глыбы и обломки раскуроченной бронеединицы.
И хотя по всей логике пробираться дальше следовало как можно осторожнее, желательно ползком, все непроизвольно ускорили шаг, а потом перешли на бег. Сказывалось инстинктивное желание выбраться поскорее на открытое пространство. Оглядеться, оценить обстановку, встретиться с невидимым пока врагом, черт побери!
У самого выхода, защищенного ледяным гласисом, людской напор разбивался о КПП. Здесь стоял очередной лейтенант в шинели с повязкой «Комендатура» и отделение осназа в штурмовых скафандрах. Документы у выходящих не проверяли, не до этого было, но требовали обязательно надеть кислородные маски. Дурачков и наглецов, которые не вняли зануде‑старлею со второго яруса и масок при себе не имели, заворачивали обратно, в комнату 205.
Некий офицер флота в гражданской шубе поверх кителя пробовал скандалить: какой идиот, дескать, развел бюрократию, почему нельзя дыхательное оборудование выдавать прямо на КПП. Дежурный комендатуры терпеливо объяснял, что здесь слишком опасно, несгораемые сотовые шкафы сюда не притащишь, а без них груда кислородных патронов может рвануть от крошечного осколка.
Офицер плюнул, развернулся и вдруг его взгляд упал на меня.
– О, лейтенант! Давайте‑ка сюда вашу маску!
– Извините, не дам. Я пилот, мне нужно быть на летном поле рядом со своей машиной.
– Да куда вы полетите, у вас все лицо в крови!
– Я чувствую себя отлично.
– Если вы в истребитель собрались садиться, маска вам не нужна.
– Может быть, но без маски меня не выпустят. И к истребителю своему я не попаду.
– Вы начинаете меня злить. Не хотите по‑хорошему, так я вам приказываю.
Ситуация разрешилась сама собой: шуба офицера брызнула кровавыми клочьями. Долей секунды позже меня унесло взрывной волной под «Белый ворон». Ракета, разорвавшаяся прямо на ледяном гласисе, скосила осколками заодно и дежурного лейтенанта.
Осназовцев спасли скафандры. Меня спас скандалист в шубе.

И ведь не скажешь даже, что тогда все висело на волоске. Волосок в тот день порвался, и мы падали в пропасть.
Главком Пантелеев так боялся упустить победу, что намеренно подвел нас к поражению. Более того – к катастрофе. Недооценивая богатейший опыт, приобретенный конкордианцами во время вторжения на планеты Синапского пояса, Пантелеев считал, что две наши дивизии смогут выдержать комбинированный удар флота и десанта любой разумной численности. Наши войска должны были переждать огневую подготовку в подземных цитаделях, бункерах и на замаскированных отсечных позициях, а затем втянуть неприятельский десант в изнурительные бои по всему периметру обороны.
В принципе расчет был верный, но…
Конкордианским штабам удалось собрать за февраль и первую неделю марта куда больше информации о Городе Полковников, чем полагала наша контрразведка. В частности, клоны вскрыли всю нашу инфраструктуру связи и управления.
Ну и вскрыли, казалось бы, что с того? Радиосвязь на важных направлениях дублировалась старыми добрыми кабель‑линиями, обеспечивающими суперскорость, суперкачество и суперзащищенность. Бронированные кабельные туннели были проложены так глубоко, что угрожать им могли только прямые попадания ядерных боеприпасов. Но война велась по правилам, ядерное оружие пылилось на складах, а потому всерьез такую возможность никто не рассматривал.
Когда дело дошло до высадки десанта, адмирал Шахрави швырнул на стол несколько козырных карт.
Против наших капониров конкордианцы впервые за войну применили двенадцатитонные бомбы «Рух II», превосходящие по проникающей способности даже главный калибр линкоров. Дьявольская махина прошивала ледово‑скальный панцирь, кумулятивной головной частью сокрушала бронеплиту и потолочные перекрытия, углублялась еще на несколько ярусов и только там, в глубине, подрывался главный силумитовый заряд.
Бомбы, естественно, были управляемые, поэтому каждая третья попадала куда надо.
Так были выбиты крупные узлы проводной связи, а радиосеть рассечена на изолированные анклавы завесами ионизированного воздуха. Эту операцию провели флуггеры информационной борьбы при помощи системы, подобной нашему «Сиянию», которую клонские энтли спешно скопировали после Наотарского конфликта.
Не останавливаясь на этом, конкордианцы замусорили атмосферу облаками фуллереновых паутинок, а эфир – традиционными радиопомехами.
В итоге сектора обороны Города Полковников были в информационном отношении изолированы друг от друга. Наши связисты не сидели сложа руки. Они лихорадочно прокладывали импровизированные линии прямо по поверхности, но насколько уязвимо всё, что лежит под открытым небом, можно не говорить.
Происходящее было печальной классикой и к этому готовились. Но никому и в страшном сне не могло присниться, что проклятые бетонобойки сделают бесполезной дорогущую сеть подземных кабелей.
А вот высадка клонского десанта проходила в неклассической манере.
В теории десант, работающий против серьезного укрепрайона, должен высаживаться на нескольких плацдармах, достаточно удаленных от периметра обороны. При этом рекомендуется иметь численное превосходство три к одному. Пока передовые отряды ведут разведку боем, на плацдармах накапливаются тяжелые танковые и ракетно‑артиллерийские подразделения. После этого основная масса войск наносит концентрические удары туда, где оборона противника выявила свою слабость перед силовой разведкой. Укрепрайон рассекается на части, отдельные узлы сопротивления блокируются и – аплодисменты, занавес.
Все это совершенно правильно – при условии, что командование десантной операции действительно считает укрепрайон серьезным, а свои военно‑космические силы недостаточно представительными. Но если зенитный огонь защитников слабеет с каждой минутой, если на орбитах развешаны ожерелья кораблей огневой поддержки, а сам ландшафт подсказывает нестандартные решения – отчего бы и не обнаглеть? Отчего бы не сочетать «правильное» танковое наступление на одном направлении со сковывающими действиями на других? И отчего бы кое‑где не попробовать вскрыть оборону противника не снаружи, а изнутри?

То утро над Глетчерным я вспоминаю часто.
Поэтические вольности здесь неуместны, не буду называть солнце Города Полковников «кровавым». Звезда‑гигант С‑801 имеет цвет раздуваемых ветром угольев – красно‑оранжевый. Иногда сходство усиливается спонтанными вариациями светимости, которые, как предлагают нам думать астровоенспецы, вызваны взаимодействием магнитосфер звезды и ближайшей к ней планеты – полужидкой С‑801‑1.
В свое время Бабакулов заметил, что если бы на какой‑то из планет Восемьсот Первого парсека обитала гуманоидная раса, в ее мифологии был бы просто обязан появиться Небесный Грузин, который дует на солнце‑жаровню, чтобы его шашлык поскорее дошел до кондиции.
На это Самохвальский, помню, сказал, что тут и эсхатология грамотная наклевывается: когда шашлык будет готов, Небесный Грузин затушит солнце за ненадобностью. (В тот раз я испытал острый приступ комплекса интеллектуальной неполноценности и тайком полез в словарь: что за «эсхатология» такая?)
Грузин по всем признакам был на месте и исправно работал. Поскольку Город Полковников расположен на экваторе, солнце поднялось уже высоко, светило основательно, но, как там заведено на любых широтах, не очень‑то грело.
Итак, стояло солнечное, экваториальное, морозное, гремящее, страшное утро 16 марта 2622 года.
Отделавшись при взрыве на КПП легким шоком и не испытывая никаких эмоций, кроме раздражения по поводу ушибленного колена, я выбрался под открытое небо.
Точнее, нет. Сперва я шел между ледовыми откосами, над которыми были растянуты грандиозные полотнища надувного камуфляжа.
Для воздушных наблюдателей камуфляж первоначально создавал эффект бугристого ледового поля, но пара прямых ракетных попаданий и мириады осколков изрядно попортили эти фальшивые красоты природы.
В откосах были вырублены пещеры. В пещерах прятались флуггеры: полтора десятка разнотипных машин, которые то ли уже успели поднять из подземных ангаров, то ли, наоборот, не успели загнать туда за ночь.
Когда я увидел целехонькие истребители, мысли мои стали прямыми, как флагшток. Дано: еще две‑три бомбы и с цитаделью будет покончено. Требуется: взлететь, отыскать «Фраваши» и сбивать мерзавцев до тех пор, пока они не завопят: «Мамочка, роди меня обратно!» В итоге: победа и Звезда Героя. Скорее всего – посмертно.
Ведь как этого не понимает Тылтынь?.. Как не понимает Пантелеев?.. Как они все не понимают?!. Глупо, самоубийственно и преступно в такой обстановке держать флуггеры на привязи. Каждый исправный борт должен подняться в воздух. Каждый пилот обязан сейчас вступить в схватку с врагом, невзирая на численное превосходство последнего. Пока мы будем ждать условленных сигналов и указаний из штаба Первой Группы Флотов, нас всех перещелкают прямо здесь, на земле!
Я направился к ближайшему «Дюрандалю». Отсутствие буксировщика (а без него как выруливать из пещеры?) меня в тот момент нисколько не смущало.
Откуда ни возьмись появился автоматчик в шинели наземных частей флота.
– Стой, стрелять буду, – буднично сказал он, опуская уставное, но явно лишнее «Стой, кто идет?».
Кто бы ни шел, указания у часового имелись четкие: не подпускать к флуггерам никого, будь то хоть Председатель Растов.
– Я свой.
Часовой молчал.
Автомат был направлен на меня. Примкнутый штык целил мне в грудь.
Штыки – самые красноречивые ораторы в мире.
– Мне надо лететь.
Молчание. Как с теми егерями, которые не хотели выпускать меня из лагеря на Глаголе, когда я спешил на встречу со Злочевым. Только те были враги, а этот – свой.
– Нас всех сделают. Надо поднимать флуггеры в воздух. Это ты понимаешь?
– Товарищ лейтенант, я кадровый. Так что проваливайте.
И верно, «кадр». Только «кадр» может использовать факт своей кадровости в качестве аргумента.
А аргумент‑то веский, говорит сразу о многом. Например, о том, что человек устав знает неформально, вызубрил все параграфы. И не просто вызубрил – пропитался ими. И в данной ситуации он говорит «Стой, стрелять буду» не потому, что так учили, а потому, что так надо, потому, что им владеет несгибаемое намерение убить незнакомого лейтенанта в грязной парадной форме.
Один мой шаг – и часовой выстрелит. А если автомат даст осечку, он нанесет удар штыком – и порядок, ижорская сталь осечек не дает.
Ловить тут было нечего.
Я пошел дальше, воровато озираясь по сторонам. Стремление взлететь любой ценой приобрело для меня характер идефикс.
А вдруг попадется истребитель без часового?
Увы, нет. Все машины охранялись, причем на ударные флуггеры приходилось по два, а то и по три часовых. Что при этом радовало: с большинством машин работали техники.
Это меня немного протрезвило. Значит, массовый вылет все‑таки считается делом решенным, мы не преданы командованием, не брошены на произвол судьбы. Вопрос лишь – почему нас, пилотов палубной авиации, никто не собирает кучкой, не говорит «Товарищи, скафандры получите там‑то»? Или… или в наших услугах укрепрайон «Глетчерный» не нуждается? Неужели здесь такая прорва пилотов, что на наши флуггеры назначены экипажи‑дублеры? Слабо в это верится…
Часто можно услышать такое мнение, что война, дескать, сближает. Еще вчера чужие люди сегодня становятся товарищами, а завтра – друзьями.
Это правда, но не вся. Друзьями становятся члены экипажа одного танка, одного торпедоносца, пилоты истребительного звена и уже далеко не всегда – эскадрильи. Но если бы в настоящих друзьях у пилота ходил весь его истребительный полк, каждый фронтовой день становился бы беспросветно черным. Терять в каждом бою по два, три, пять друзей? Какая душа это вынесет?
Поэтому на войне есть «мое» звено – и все остальные. «Мой» взвод – и все прочие. Война учит замыкаться. Думать в первую очередь о себе и о том, что происходит непосредственно рядом с тобой. И это не трусость, не шкурный эгоизм, напротив – таков один из психологических механизмов храбрости.
Поле боя – ад, пространство сражения – ад очень больших размеров. Люди горят в танках, коченеют в обреченных звездолетах, исчезают без следа в пламени аэрозольных взрывов. Если ты не научился в этом сплошном пространстве мучений и смерти радоваться крошечному анклаву жизни, который перемещается вместе с твоим телом, верить в несокрушимость невидимого бронекупола Судьбы над своей головой, значит, ты – без пяти минут труп, без одной минуты клиент дурдома.
Я научился этому очень быстро. В первом же своем боевом вылете, еще кадетом, на Наотаре. Поэтому здесь, в Городе Полковников, меня было уже ничем не пронять. Когда меня в спину толкнула тугая ударная волна и могучий рокот возвестил о том, что свод одной из пещер обрушился, похоронив флуггер, а вместе с ним и техников, и часовых, я даже не оглянулся.
Я упрямо шел вперед – к летному полю, над которым вздымались фонтаны взрывов. Нашим космодромом занимался лично Его Шахское Величество линкор «Шапур», проплывающий над нами на недостижимой заатмосферной высоте.
Я дошел. Я вживе увидел то, что впоследствии стало классикой военной кинодокументалистики.
По правую руку, примерно в километре, горел развороченный взрывами «Рюдзё». Горел он неохотно, сказывалась нехватка кислорода, но коптил и чадил – на полнеба.
Вокруг авианосца теснились уродливые бетонные волдыри – следы камуфлетов 747‑мм снарядов. Вероятно, комендоры линкора «Шапур» неточно оценили плотность атмосферы и неправильно выставили взрыватели, из‑за чего снаряды главного калибра не успевали брызнуть над целью пресловутым «конусом смерти», легко прошивали бетон и уходили в грунт на десятки метров.
Слева, совсем недалеко, лежал на брюхе наш десантно‑штурмовой «Кирасир» с подломленным правым крылом. Перед флуггером – аккуратный ряд грязно‑белых, с розовыми разводами продолговатых предметов, в которых рассудок не сразу согласился признать людей. Над трупами, как стервятники, склонились несколько наших солдат. Неужели мародеры?!
И что вообще стряслось?! Авария? Но флуггер не разбит вдребезги, странно – почему же погибли все без исключения десантники?
Поскольку при солдатах не было ни одного офицера, я решил, что просто обязан подойти.
– Что происходит?
– Сержант Семеренко. Здравия желаю, товарищ лейтенант! Разрешите доложить?
– Да.
– Они, гады, во все наше оделись и на нашем же трофейном флуггере прилетели…
У меня гора с плеч свалилась.
– Так это клоны?!
– Да. «Скорпионы», мать их ети. Сели, как у себя дома, повылазили, даже по‑русски умели… Но вот Матвеев, который тут ну вроде в боевом охранении стоял, – сержант кивнул на самого низкорослого, но и самого плечистого солдата с круглым лицом, монголоидные черты которого не могла скрыть даже кислородная маска, – маху не дал. Заметил, что у них «Нарвалы», а форма вроде мобильная, не осназ. Откуда это вы, говорит, такие хрены, с горки свалились? Их старшой отвечает, что это не его матвеевского ума дело, чтобы тот срочно все бросал и вел их к самому главному начальству. Потому как они с важнейшим поручением и все такое. Тут мимо такой заводной капитан‑лейтенант пробегал – пилот, как вы. Он когда увидел, что флуггер садится, сразу наш взвод подозвал и приказал всех, кто будет выходить, потихоньку взять на мушку. Не верю, говорит, что десантный тарантас мог сюда доковылять без истребителей. А еще сбегал он к ближайшему инженерному танку и говорит: если эта зараза попробует взлетать, давите без зазрения совести! Боевой мужик, в общем, все устроил как надо. И вот смотрим мы за этими субчиками, с которыми Матвеев ругается. И видим, что один из них, который за спиной старшого, нож из рукава подтягивает. Тут уже, как говорится, суду все ясно. Капитан‑лейтенант шепчет нам: «Приготовиться, но стрелять только в ответ» – рвет из кобуры «Тульский Шандыбина» и ка‑ак гаркнет вдруг на клонском! Он потом объяснил, что крикнул: «Это ловушка!» Тут диверсанты все обернулись, задергались, повыхватывали из рукавов масенькие такие пистолетики, не знаю, как называются, а Матвеев, не дурак, на землю и кубарем! Ну, они открыли огонь, «Кирасир» дал зажигание, наш инженерный танк попер его давить, а мы почти всех на месте и положили. Еще двух, считай, в упор Матвеев завалил, а за одним пришлось побегать, но тоже не ушел.
– Ай молодцы! И как того капитан‑лейтенанта звали?
– Да он не назвался. Спешил очень. Приказал разобраться с трупами, доложить начальству, а сам вскочил на проезжающую самоходку и на озеро умчался.
– На озеро?
– Ну да, на Гвардейское.
– А что там?
– Вы, товарищ лейтенант, наверное, из тех пилотов, которые вчера на закате садились?
– Нет. Я ночью прилетел, на японце. А что?
– Не обижайтесь, но сразу видно, что вы все проспали.
– Ты про Гвардейское давай.
– У клонов есть такая штука – гидрофлуггеры.
– Знаю.
– Так они десант высадили. Говорят, до двух полков. Прямо на озеро.
– Ничего себе… Погоди, при чем здесь гидрофлуггеры?! Там же лед!
– Ага, был. Только не такой и толстый. Там же, знаете, на дне, – сержант запнулся; наверное, хотел щегольнуть передо мной ученым словом и старательно его выковыривал из памяти, – термальные источники. Клоны, хитрюги, прислали штурмовики с баками хренохимии и прожгли себе во льду полосу чистой воды. На нее гидрофлуггеры и сели! Так у них там все: и танки такие плоские, юркие, и минометы автоматические, и «шайтан‑арбы»…
– Когда?!
– Перед самым рассветом. Мы‑то думали, они с востока пойдут, от гор, а они – и от гор, и от озера! Наш батальон поротно раздергали во все стороны, прорехи в обороне латать. Мы обижались, что нашему взводу самый скучный участочек достался, а оказалось…
Сержант начал повторяться насчет того, что прилетели ряженые клонские диверсанты и какой Матвеев‑то их орел, а каплей так вообще коршун, и я перестал его слушать.
Хорошенькие новости! Гвардейское – это, считай, главная площадь Города Полковников. Только представить себе, что от него до любого из трех космодромов километров по шесть – девять, не больше…
Да что там! Ремзавод космодрома «А» прямо на берегу стоит – получается, сейчас рота клонских штурмовых саперов может напакостить похлеще, чем целый линкор со всеми его стволами и ракетными шахтами!
И даже саперов не надо. Хватит одной «шайтан‑арбы» – самоходки с многоствольной пушкой‑автоматом.
– Да, сержант, порадовал… Слов нет.
– Товарищ лейтенант, совет можно?
– Нужно.
– Вы бы шинельку себе нашли. Задубеете. Сейчас еще ничего, а как ветрюган поднимется?
– Не шинелька мне нужна, сержант, а истребитель. Понимаешь? Заправленный, исправный истребитель. Любой. Хоть «Сокол».
– Этого добра полно. Вы пройдите с полкилометра на бывшую диспетчерскую. Отсюда не видно – а там за обваловками целый полк стоит. Или вон, пожалуйста, – четыре истребителя, пока целые.
– Где?
– Да вон же, в маскировочной пене.
Черт, со вкусом прячут… Но и эти под охраной. Часовые тоже неслабо зашифровались, под раскуроченным оружейным транспортером, но штыки, штыки вас выдают, ребята!
Сглазил я их. Стоило мне открыть рот, чтобы сказать «Мне пора; счастливо оставаться, сержант», как шесть ревущих гигантов выросли от земли до самого солнца. Транспортер поднялся в воздух, рассыпая обломки и калеча часовых. Хлопья пены, сорванной с флуггеров, брызнули веером, вызывая смутные воспоминания о диковинных водяных шутихах, виденных мною в Петергофе на грани между младенчеством и детством.
И прямо из черного дымного морока, из вихревого роения ледяных искр, впритирку разминувшись с падающим транспортером, явился невиданный флуггер!
Две пары плоскостей были поставлены буквой «К» – как пилоны маневровых двигателей авианосцев типа «Римуш». Вертикальное оперение отсутствовало. Имелась маленькая носовая плоскость, но несоизмеримо более изящная, чем «лопата» на «Дюрандале».
Флуггер нес типовой матово‑черный космический камуфляж, но умудрился так обгореть, что весь пошел неряшливыми серыми полосами – из‑под многослойных напылений вылез некрашеный титанир.
Единственными приметами госпринадлежности были крошечный триколор и желтый тактический номер российского образца: «109».
«Что за чудо‑юдо?»
По моим представлениям, подобных машин не существовало ни в металле, ни на бумаге. Истребитель нового поколения «Громобой», эскизные рисунки которого нам показывали в Академии, не имел с этим четырехкрылым серафимом ничего общего.
Меж тем шасси были выпущены. Машина стремительно снижалась, целя наискось через главную ось летного поля.
«Разобьется!»
Обе составляющие его скорости – и горизонтальная, и вертикальная – были пугающе велики. Но даже если шасси выдержит – ему не хватит бетона, чтобы погасить скорость! Нормальные люди вдоль поля садятся, а не поперек…
Выходец из неизвестности, однако, уверенно хлопнулся на полосу.
Прокатился метров семьдесят.
Остановился.
И куда только скорость подевалась? Чудеса!
Мы с бойцами Семеренко побежали к флуггеру. Мнительные пехотинцы держали оружие наготове.
Машина дымилась и потрескивала. Серебрился неподвижный шлем пилота.
Спустя полминуты прямо под кабиной раскрылись створки люка. Зажужжал сервопривод, выдвинулись направляющие. По ним скользнуло вниз пилотское кресло.
«Напоминает «Дюрандаль», – подумал я, – но тот не такой худой, что позволило сделать бортовой люк, до уровня которого пилота и опускают. А тут прямо на землю…»
Но это были мелочи. Куда большее впечатление на меня произвел скафандр.
Экзоскелетная конструкция, модная лет сто назад, но впоследствии признанная неперспективной. Видимо, на новом витке прогресса оказалась перспективной и даже очень. Пилот в таком скафандре похож на гигантское насекомое. Вдобавок стекло у шлема сделано однопрозрачным. Это тоже некогда считалось особым шиком, но в нашем военфлоте не прижилось по чисто психологическим причинам.
Итак, портрет: невысокое существо в скафандре стального цвета без знаков различия. Все суставы конечностей, а также поясница перехвачены арматурными кольцами, которые объединены в единую двигательную систему продольными тягами. Лицо полностью скрыто за непрозрачным стеклом такого же серебристого цвета, что и напыление радиационной защиты скафандра.
Будь я журналистом, обязательно бы решил, что передо мной инопланетянин. И меня бы не смутило, что на шлеме у него нарисованы три звездочки, а планка на левой стороне груди несет надпись «СТЛТ КАБРИН». И на животе у него расстегнутая кобура, а из кобуры торчит рукоять штатного пилотского ТШ‑К.
О нет. Будь я журналистом, решил бы, что это инсектогуманоид из системы Тройного Солнца, о чем красноречиво свидетельствуют звездочки на шлеме. Знаки на планке напоминают русские буквы по чистой случайности (в самом деле, ведь «стлт» – совершенно бессмысленное созвучие!). А в кобуре у него бластер. Стреляющий голубыми лучами на мильон парсеков, а лучше ангстремов, потому что ангстрем звучит кудрявее.
– Мне… командование… – прохрипел «стлт», то есть старший лейтенант.
Ох плохо ему было, болезному…
Но солдат на жалость не пробило. После встречи с переодетыми «скорпионами» мозги у них были повернуты совсем в другую сторону.
– Ах ты гад! – радостно воскликнул бдительный рядовой Матвеев, который будто только того и ждал. – Вы слышали, мужики?! И ему командование! Сейчас мы тебе устроим командование!
Матвеев подскочил к пилоту и ловко выхватил у того из кобуры пистолет.
– Э‑э, отставить, – забеспокоился я. Еще не хватало, чтобы они грохнули упавшего с неба старлея без суда и следствия, приняв его за очередного клонского диверсанта.
– Да чего отставить‑то? – Матвеев зло посмотрел на меня. – Федя, скажи военфлоту, что не он тут командует, а ты.
– Товарищ лейтенант, – неуверенно начал сержант Семеренко, – вообще‑то да… Этот участок на моей ответственности…
«Ничего себе пехтура борзеет!» – Я рассвирепел, но мгновенно взял себя в руки.
Ребята совсем недавно положили полтора десятка настоящих клонских диверсантов и тем отвратили большую беду. Они теперь наши космодромные звезды, всем дадут по «Славе», медсестры будут записываться к ним в очередь, голова от успехов кружится, спуск на их автоматах легкий, так что здесь надо с умом.
– Участок на вашей ответственности. Но если даже это клон – его все равно убивать нельзя.
– А что с ним делать‑то?
– Если клон – сдать «контре».
– Может, у него скафандр весь взрывчаткой набит? Или там, внутри, вообще человека нет? – предположил кто‑то.
Забавно, но все солдаты тут же, как по команде, попятились. Включая заводного Матвеева и бывалого Семеренко.
На этот вопрос старлей Кабрин предпочел ответить лично:
– Идиоты… Мне командование… Связи нет… У меня пакет…
Так. Между прочим, море информации. «Связи нет» звучит очень правдоподобно.
Когда выведены из строя все технические средства, остается что? Правильно, курьеры: пилоты, водители бронемашин, а то и пехотинцы на своих двоих. На их плечи ложится вся ответственность за то, что командиры расслышат и поймут друг друга сквозь рев электронных помех.
– И где пакет?
Кабрин молчал. Притихшие солдаты тоже. Заткнулся даже главный калибр «Шапура». Только со стороны Гвардейского озера неслись громовые раскаты сражения.
– Лейтенант, очнись!
Нет реакции.
«Пакет, если вообще существует, наверняка находится непосредственно при курьере. И где же в этой модели скафандра транспортное отделение, а? Должно быть, на груди… Или на животе… Ага, для начала кобуру надо отстегнуть…»
Я не ошибся. Едва заметная щель указывала, что искать надо в брюшной бронедетали.
Ну а заглушка кнопочки где?
Где заглушка?
Вот она, заглушка.
Интересный дизайн, интер‑ре‑е‑есный…
Чик‑трак – отделение открылось.
Пакет имел место.
Пять печатей. Что оттиснуто на печатях? Гербовый орел и три буквы: «ГУФ».
ГУФ, понимаешь ли… Гуф‑Гуф, Ниф‑Ниф и Наф‑Наф…
Общий гриф секретности. Специальный гриф секретности.
Надпечатка: «Только для высшего командования!»
Дальше, прямо по пакету, шла надпись чернильной ручкой, сделанная крупными печатными буквами:
«Получатель: любой член военного совета Первой Группы Флотов».
Хм, любо‑ой… Вот не просто – «военсовет ГрФ‑1». А – «любой член военного совета»…
В каком случае такая формулировка имеет право на существование? В одном‑единственном. Если отправитель подозревает, что Город Полковников погрузился в хаос, бои идут уже прямо на площади перед Домом офицеров, а штаб и военный совет перестали существовать как единый организм, остались только отдельные члены…
Что ж, как ни горько признавать, все это очень близко к истине…
Ну а кто отправитель, кто?
«Отправитель: Иноземцев».
Ни о чем не говорит. Если фамилия подлинная, то я о таком адмирале не слышал. Если псевдоним, взятый на время операции, то, пожалуй, излишне вычурный. У военных псевдонимы куда проще: Иванов, Петров, Сергеев… Чай, не писатели.
– Что такое «ГУФ»?
Оказывается, сержант Семеренко все это время заглядывал мне через плечо.
– Не знаю. Вот что, сержант. Вынимайте пилота из кресла, кладите на землю, снимайте с него шлем. У вас есть фельдшер?
– Да.
– Отлично. Пусть займется.
А как он снимается‑то?
Кто?
– Шлем.
– Разберетесь.
Итак, мне в руки попал совершенно секретный пакет из неведомой командной инстанции. Где находится штаб Первой Группы Флотов? Надо думать, неподалеку от командного пункта Пантелеева. А где КП Пантелеева? Это военная тайна, доступная лишь самому узкому кругу лиц.
Даже если КП Пантелеева расположен прямо у меня под ногами, в цитадели Глетчерного, сам Тылтынь, командир укрепрайона, может об этом не подозревать.
Мыслимо ли это? Ну, может, и немыслимо. Скажем, Тылтынь и его штабные офицеры такую вещь знали бы. Но если КП Пантелеева не здесь, а, допустим, под космодромом «А»? Легко! И что – Тылтынь об этом знает? Может, да, а может, и нет…
Вспомнился анекдот про логику американцев. У американца спрашивают: какова вероятность того, что, выйдя на улицу, он встретит динозавра? Американец, не задумываясь: «Одна вторая». «Но почему?» – удивляются. «Потому, – отвечает. – Либо встречу, либо нет».
Так вот, в тот день все имело вероятность «одна вторая».
Я мог отправиться на поиски ближайшего офицера из аппарата Тылтыня и наткнуться на него ровно через минуту. С тем же успехом я мог битый час блуждать среди завалов в подземельях цитадели и в итоге ничего не найти, кроме бездыханного тела самого Тылтыня.
Были варианты и похуже. Близкий разрыв снаряда, серия зажигалок, шальной выстрел лазерной пушки – и пакет, который я держу в руках, навеки канет в небытие. Меня‑то уже на белом свете не будет, и сделается мне вся стратегия до фени, но и другие никогда не узнают, что же имел сообщить главкому некто Иноземцев из неведомой инстанции «ГУФ».
Я решился.
Сломал печати, разорвал пакет, сунул останки в нагрудный карман и прочел письмо, превысив тем самым свою степень допуска и автоматически превратившись в государственного преступника.
Те же крупные печатные буквы, написанные от руки.

«На позиции. Наблюдаем главные силы противника. Хорошую картинку Города получить не можем по понятным причинам. Обстановка не ясна.
Контрольные позывные получены не были. Радиобакены не пеленгуются.
В 00.20 16.03 принял решение на курьерскую связь. Выпуск пяти «Орланов» с одинаковыми донесениями будет произведен в южной надполярной области с предельно малой орбитальной высоты. Вымпел «Ксенофонт», с борта которого отправлены курьеры, останется там для наблюдения.
Готовы действовать по любому варианту.
Предлагаю следующую систему сигналов.
Зеленая фоторакета в районе Южного полюса – вариант «Азов».
Синяя – «Бук».
Красная – «Ветер».
Прошу использовать фоторакеты на высотах не менее 25 км. Прошу также направить письменный ответ с подателем сего.
При отсутствии сигнала и невозвращении курьеров в час «Ч» начинаю действовать по варианту «Ветер».
С нами Россия и Бог!
Иноземцев».

Так‑так… Некто Иноземцев спешил настолько, что не нашел возможным воспользоваться шифровальной аппаратурой? Невероятно. Стучим по клавишам, набираем сообщение нормальным русским языком, а на выходе получаем столбец цифири. Дело одной минуты! Потом эту цифирь вбивает куда надо офицер‑шифровальщик при штабе получателя – и вуаля, читать подано. Тоже, в обшем‑то, дело одной минуты.
Некто Иноземцев, конечно, спешил и волновался, но уж не настолько. Правильный ответ: подозревая, что Городу Полковников приходится очень туго, он также допустил, что аппаратура шифровальщиков уничтожена вместе с аппаратурой связи.
Таинственный Иноземцев молодец. Шифровкой я мог бы подтереться. А так, когда все написано нормальным русским языком, многое начинаешь понимать! Я, конечно, не штабная птица высокого полета, но и от птенчика кое‑чем отличаюсь. Я, например, бывал в Технограде…
Откуда взлетели «Орланы»? С вымпела «Ксенофонт» – так в письме.
А где мне попадалось это странное имечко, если учитывать, что гуманитарных университетов мы не кончали?
Чем командует товарищ Иноземцев?
Что такое ГУФ?
Ф – всегда «флот». У – почти всегда «ударный». Не «учебный» же!
Г – «говенный»? Хм.
«Гражданский»? Чушь.
Г – «главный»!
Главный Ударный Флот.
Историки нашей победы.
Х‑крейсера, тятя! Х‑крейсера прилетели!

Глава 2
Коллекция

Январь, 2622 г. 
Планетолет «Счастливый» 
Большой Космос 

Больше всего на свете Нарзоеву хотелось пива и – на боковую.
И ведь, если вдуматься, ничто не препятствовало!
Да, страшное утро. Да, одна напасть за другой… Гибель «Камарада Лепанто»… Взрыв улья…
Куда занесло «Счастливый» – неясно. Звезды кругом… Размером с маковое зернышко…
Где Екатерина? Нет Екатерины.
Где хоть что‑нибудь? Нет ничего.
Сколько до ближайшей колонизованной планеты? Парсек? Десять? Сто? Невозможно определить за неимением хорошей лоции Галактики! А вот как раз хорошей лоции в парсере «Счастливого» не было и быть не могло – чай, не звездолет‑магистрал.
Что делать дальше? С этим вопросом спешить не следовало. Что‑то подсказывало Нарзоеву, что единственный верный ответ может оказаться груб и незатейлив: «Пустить пулю в лоб».
Ну а чоруги? Ох… Чоруги, планетолет которых чудом вырвался из огненного хаоса, Нарзоеву были глубоко и надежно безразличны. Пассажиры «Счастливого» – тоже, потому что ничего, даже отдаленно похожего на дельные советы, от них ожидать не приходилось.
То есть – смело пить пиво и спать.
И он с удовольствием претворил бы этот план в жизнь, если бы вдруг не заработала связь.
Вызывал планетолет чоругов.
«SOS! SOS! SOS!» – только и всего.
Нарзоев не имел права сделать вид, что не расслышал.
Пришлось потрудиться.
От него потребовались неимоверные ухищрения при использовании ручного режима захвата, чтобы пеленгатор принял чоругский SOS за сигналы родного радиомаяка. Но потом все пошло как по писаному. И даже топлива, слава богу, хватило.
Нарзоев уже различал «Жгучий ветерок» визуально, когда из грузового отсека снова послышались ритмичные щелчки…

Таня пришла в себя под аккомпанемент большой свары в пассажирском салоне.
Нарзоев:  А я вам повторяю, в данный момент мне совершенно безразлично, что скажут в институте!
Башкирцев:  А я вам повторяю, техногенные ксенообъекты представляют первостатейную важность как для нашей науки, так и для государства в целом! Если всякий недоучка вроде вас начнет разбрасываться бесценными находками, мы… мы окажемся в пещерном веке!
Нарзоев:  Вы меня, похоже, все‑таки плохо поняли…
Никита:  Э! Э! Потише! Уберите пистолет!
Башкирцев:  Что?! Ах так?! Стреляйте! Пожалуйста, стреляйте… мракобес.
Нарзоев:  Вашу мать… Вашу мать… Я не шучу!
Штейнгольц:  Послушайте, пилот, стоило так мучиться, чтобы в итоге нас перестрелять…
Нарзоев:  А стоило так мучиться, чтобы в итоге этот… этот… взбесившийся дятел!., протюкал насквозь корпус «Счастливого»? Вы видели, что осталось от габовских чемоданов?
Штейнгольц:  Ну сейчас‑то эта штука успокоилась?
Нарзоев:  А вы можете дать мне гарантии, что он, оно через минуту не заведется снова?
Штейнгольц:  Ну, дружище, гарантии…
Никита:  Он прав. Активизацию «дятла» – кстати, очень удачное название – можно списать на особые нагрузки… перегрузки?.. на наш взлет, в общем… Потом он успокоился… На время… И снова завелся… Сейчас вы его вроде бы выключили… Кто знает – когда и зачем он включится вновь?
Башкирцев:  Именно, молодой человек! Никто не знает! А мы – мы имеем уникальный шанс узнать!
Нарзоев:  Не судьба.
Башкирцев:  Отдайте! Немедленно отдайте!.. Нарзанов, вас посадят!
Никита:  Нарзоев.
Нарзоев (из скафандра, синтезированным голосом):  Еще одно слово – и за борт полетят остальные погремушки.
Пауза. 
Штейнгольц:  Юрий Петрович… Я думаю, действия пилота можно понять. Он головой отвечает за пассажиров, то есть за нас с вами. Если «дятел» смог разрушить спецконтейнеры, значит, ему ничего не стоит пробить дыру в корпусе планетолета. А это будет означать верную гибель для нас всех.
Пауза. 
Башкирцев (со вздохом):  Ладно, черт с ним…
Прислушиваясь к этому непонятному разговору, Таня потихоньку сбивала в отару разбежавшиеся мысли и обогащалась новыми впечатлениями.
Все живы. Это хорошо.
Невесомость. Это… плохо. Но по‑своему тоже хорошо: значит, они больше не совершают лихих маневров и ни от кого не убегают.
По левому борту от «Счастливого» на расстоянии вытянутой руки наблюдается планетолет дикой оранжево‑красной расцветки. Чей планетолет – бог весть, а потому, хорошо это или плохо, решить нельзя.
Больше из кабины ничего примечательного не видно. Космос как космос. Это плохо, потому что лучше бы там обнаружились большая голубая планета и белый спасательный корабль, набитый шоколадом, кислородными коктейлями и участливыми докторами.
Таня освободилась от ремней безопасности и кое‑как доплыла до обитаемого отсека.
Штейнгольц, Никита и Башкирцев не отреагировали на ее появление.
Нарзоев отсутствовал – возился в шлюзовой камере.
Единственным существом, которое сказало нечто вроде «здрасьте», был чоруг. Настоящий чоруг в глухих черных очках и магнитных ботиках межзвездного путешественника.

Про чоругов Таня знала немало. Еше бы! Уровень преподавания гуманитарных и гуманитарно‑прикладных дисциплин в университетах Российской Директории традиционно стоял на первом месте во всей Сфере Великорасы.
Танины коллеги в чоругах разбирались похуже. Образование они получали раньше, а значит, и забыть успели куда больше.
А Нарзоев в чоругах не разбирался совсем. Однако это не помешало ему провести стыковку с терпящим бедствие планетолетом «Жгучий ветерок» и даже спасти одного везунчика. Увы, три других пассажира были мертвы, а членов экипажа не сыскалось – планетолеты чоругов всецело обслуживались искусственным интеллектом. Что, кстати, тоже явилось для Нарзоева откровением, ведь по земным нормам безопасности на любом пассажирском аппарате пилот обязан присутствовать хотя бы в качестве контролера‑надзирателя.
Почему три чоруга погибли, а четвертый выжил? Этот вопрос Нарзоев задал спасенной им взрослой особи мужского пола в числе первых.
Будучи невероятно многословной, речь чоруга содержала при этом не так уж много информации, но главное Нарзоев понял. «Жгучий ветерок» был продырявлен еще на подлете к парому‑улью «Блэк Вельвет» конкордианскими флуггерами. Плотный поток осколков задел всех чоругов, но троим повезло меньше, а четвертому – больше.
Продвинутые технологии спасли планетолет, в считанные секунды восстановив герметичность пассажирского салона.
Потом «Блэк Вельвет» взорвался, что тоже сказалось на «Жгучем ветерке» не лучшим образом.
Салон снова разгерметизировался. С этой проблемой самозатягивающийся подбой справлялся дольше, планетолет успел потерять всю внутреннюю атмосферу и выстудился. Но к тому моменту выживший чоруг уже спрятался не то в холодильник, не то в солярий. Куда именно– смертельно уставшему Нарзоеву было наплевать.
В железном герметичном гробу чоруг дождался своего спасителя.
Когда Нарзоев попал на борт «Жгучего ветерка», интеллектуальный планетолет уже частично привел себя в порядок – залатал дыры, а также восстановил привычные для чоругов параметры атмосферы и освещения. В тусклом рубиновом свете суетились ремонтные боты‑пауки самого отталкивающего вида. Для перемещений в условиях невесомости чоругские боты использовали полимерные жгуты, которые выстреливались ими по мере необходимости в пол, подволок и переборки, так что сходство с пауками было полнейшим и тошнотворнейшим.
Три мертвых чоруга сидели как живые в своих креслах.
Весь внутренний объем планетолета был замусорен множеством крошечных обломков и ледышек – термометр Нарзоева показывал минус тридцать восемь по Цельсию.
Неудивительно, что чоруг охотно принял приглашение Нарзоева и перебрался на борт «Счастливого». При этом чоруг рассыпался в любезностях и обещал, что, как только боты приведут «Жгучий ветерок» в относительный порядок, он сразу же вернется к себе, чтобы «более не поглощать жизненное пространство гостеприимцев».
С собой чоруг взял только самое необходимое: массивные очки‑«консервы», переводчик, баночку с неким зельем и нейропед с полным собранием земных журналов «Вокруг света» за 1861–2620 гг.
– А скафандр? Или хотя бы дыхательный аппарат? – спросил Нарзоев.
– Благодарю, нет необходимости.
Пилот решил не настаивать и перевел чоруга на «Счастливый».
Там Нарзоев, сразу же позабыв о чоруге, закатил ученым скандал по поводу шалостей «дятла», конец которого и застала Таня, когда пришла в сознание.
Но о скандале она позабыла, стоило ей увидеть чоруга. Вот так сюрприз!
Спутникам Тани чоруг был почти полностью безразличен. Пришлось ей взять бразды межрасовой дипломатии в свои руки. За полчаса общения они с чоругом подружились и принялись болтать на разные необязательные темы как старые знакомые.
Наконец чоруг сказал, что «надоел собеседнице своим видом» и потому «оставляет ее самопопечению». Сперва Таня опешила: вовсе не надоел, общаться с чоругом ей было куда приятнее, чем возвращаться к самопопечению, то есть – к тяжелым думам об их незавидном положении. Но сразу вслед за тем она сообразила, что инопланетянину просто хочется побыть одному, ведь он наверняка тоже измотан!
Когда Таня пожелала чоругу приятного отдыха, Нарзоев прицепился к ней с расспросами.
Пилота волновало, «приличный ли человек этот чоруг», есть ли у него официальная виза и прочая паранойя. Таня нехотя пояснила, что их нечаянный гость – «восхищенный», то есть персона по чоругским меркам более чем достойная.
– …Насчет визы я не знаю. А зовут его Эль‑Сид!
– Что за чертовщина? Это же арабское имя! – воскликнул Нарзоев. Тут он вспомнил кое‑что из прочитанного в детстве и блеснул эрудицией: – А, я понял! У них табу, да? Они скрывают свое настоящее имя от чужих?
– Строго говоря, имя не совсем арабское, – поправила Таня. – И уж подавно у них нет тех табу, о которых вы говорите.
– Так в чем дело?
– Это норма этикета. Чоруги когда‑то делились на различные этносы, как земляне. И языки у них тоже были разные. Когда чоруг собирался в путешествие, он брал себе имя из числа тех, какие приняты на чужбине. Для смены имени проводился особый обряд. И вот в ходе этого обряда благодаря удивительному устройству памяти и повышенной внушаемости чоругов…
– Так, попрошу без лекций, товарищ профессор, – перебил Нарзоев. – При чем здесь все это? Тогда он Васей должен называться. Или Федей!
– Могли бы и сами догадаться, товарищ академик физического труда, – язвительно сказала Таня. – Вешняя, если вы заметили, принадлежит аргентинцам, то есть испаноговорящим. А Эль‑Сид, он же просто Сид – герой испанского средневекового эпоса.
– Ах эпоса… Эль‑Си‑ид… Нет бы Дон Кихот. Или Санчо Панса!

К концу тех бесконечно длинных суток всё стало ясно всем.
Но каждый акцентировался на разных аспектах этой ясности.
Башкирцеву, например, стало ясно, что габовские спецконтейнеры разрушены, а следовательно, ничто не мешает заняться изучением их содержимого.
Штейнгольцу – что «вероятность спасения едва ли превышает десять процентов».
Тане – что наладить здоровый быт на борту планетолета в отсутствие душевой кабины будет ох как нелегко… Спасибо, хоть туалет имелся, причем двухрежимный, то есть вполне гигиеничный также и в условиях невесомости.
Никита, как дважды два четыре, понимал, что «все мы покойники».
А Нарзоев в сопровождении Эль‑Сида совершил повторную экскурсию на борт «Жгучего ветерка». Планетолет чоругов в отличие от «Счастливого» имел весьма совершенное глобальное навигационное оборудование. Нарзоеву при помощи Эль‑Сида, выступившего в роли переговорщика с искусственным интеллектом планетолета, удалось установить их текущее место в чоругских галактических координатах.
Серьезные затруднения, правда, вызвал перевод данных из одной системы координат в другую, но тут уже помогли взаимная осведомленность Тани и Эль‑Сида в реалиях чужой культуры. После двух часов лингвистических и вычислительных консультаций они точно установили, что «Счастливый» находится расстоянии светового месяца от звезды Эпаминонд, вокруг которой вращается планета Пельта. На планете нет больших колоний, но в Астрографическом Реестре она помечена как «наблюдаемая».
Этот расплывчатый термин, как было известно Нарзоеву, означает присутствие на орбите планеты как минимум одной ДИС, «долговременной исследовательской станции». Аббревиатура ДИС, в свою очередь, частенько служила эвфемизмом для небольшой орбитальной крепости военфлота. Но кто бы там ни сидел – ученые, военные, или ученые и военные, – можно было надеяться, что «исследовательская станция» на орбите Пельты внемлет их паническому запросу о помощи и перешлет его по X‑связи на крупную базу, а та, в свою очередь, – на ближайший звездолет. Произойдет это, впрочем, в самом лучшем случае нескоро: через месяц. Ведь именно столько потребуется радиоволнам, чтобы достичь Пельты.
Таким образом, Нарзоев и Эль‑Сид тоже заполучили свою порцию ясности.
Пилот с горя решил наконец выпить пива, а Эль‑Сид отправился читать «Вокруг света» в транспортный отсек, откуда к тому времени были извлечены все ксенообъекты, разлетевшиеся из габовских спецконтейнеров. Объекты эти, как и следовало ожидать, оказались настолько необычными, что Башкирцев по праву старшего поспешил перетащить их в крошечную каюту‑лабораторию и там запер в шкаф, который в довершение всего еще и опечатал.

Надолго Башкирцева не хватило. На следующий день шкаф был распечатан и вскрыт.
Четырехдневная возня с Коллекцией, в которой принимали участие все за исключением Эль‑Сида, лишь с большой натяжкой могла быть названа «научным исследованием».
На пятый день Никита вдруг заявил, что все они – преступники. И что за Коллекцию им всем достанется по первое число от ГАБ. Возможно даже, их посадят. А уж с работы выгонят – сто процентов.
В принципе это был прогресс. В том смысле, что к Никите вернулась надежда на возвращение домой.
Штейнгольц с Таней только пожали плечами, а вот Башкирцев отнесся к этому рецидиву гражданственности совершенно серьезно. Рецидиву тем более смешному, что случился он перед лицом смертей с именами Удушье, Ноль‑Кельвина и Кого‑Съесть‑Первым, а ближайшего представителя компетентных органов, доведись им идти пешком, они встретили бы только через сто миллионов лет.
Но Башкирцев, видимо, заразился от Никиты уверенностью, что в один прекрасный день к ним примчится звездолет‑спасатель, а в другой еще более прекрасный день они вернутся на Землю, придут в родной институт, заявятся в свой отдел… А там уже сидит товарищ в штатском и говорит: «Вы не только самовольно ознакомились с содержимым спецконтейнеров, но еще и руками трогали! Расстрелять вас мало!»
На это бывалый Нарзоев сказал, что нет ничего проще: ученым надо немедленно прекратить возню с опасными игрушками, упаковать их при помощи подручных материалов в обычные ящики, грузовой отсек опломбировать и ближайшие недели предаваться игре в нарды. Надо только придумать, как в условиях невесомости бросать игральные кости.
Башкирцев чуть было не согласился, но вмешался Штейнгольц. Он заявил, что в кои‑то веки к ним в руки попало нечто неизведанное, а значит – бесценное. Не глиняные свистульки олунчей какие‑нибудь! И коль скоро они располагают свободным временем, то долг ученых обязывает!.. Академическое сообщество не простит!.. Дорога каждая минута!.. Кто знает, что ждет их в будущем?!. Надо изучать, обмерять, протоколировать, взвешивать!.. И так далее.
Нарзоев возразил.
Штейнгольц возразил на возражения.
Штейнгольца поддержала Таня.
Нарзоева – Башкирцев.
Таню – Никита.
Удивительно, но в том горячем споре все‑таки родился разумный бюрократический компромисс. Исследование Коллекции решили продолжить, но не ранее, чем будет сделана особая запись в журнале экспедиции – что‑то вроде протокола, который подпишут все присутствующие. В случае претензий со стороны ГАБ этот протокол послужит оправдательным документом. Дескать, под давлением обстоятельств приняли такое ответственное решение… Вы уж извините, если что.
Бросились искать журнал экспедиции. Что удивительно: нашли‑таки один работающий планшет, в котором, помимо прочих материалов, хранилась копия журнала.
Случайно обнаружился также планшет Горяинова. Но хотя каждому страсть как хотелось узнать содержание тайных записей ученого‑габовца, решили к планшету не прикасаться под страхом смертной казни. Вот это действительно могло выйти боком. Да и к тому же все признавали, что Горяинов, царствие ему небесное, дураком не был. Планшет наверняка запаролен и все равно не включится. А вот того, кто попытается его включить, – запомнит, уж будьте уверены.
Итак, все сгрудились вокруг откидного столика в середине пассажирского салона, и Башкирцев, раскрыв планшет, принялся диктовать протокол. Время от времени Нарзоев и Штейнгольц предлагали изменить или расширить ту или иную формулировку. Никита поглядывал на Таню. Таня поначалу, скучала.

«Запись от 14 января 2622 года.
9 января, ок. 8.30 по местному времени Вешней, палаточный городок экспедиции был атакован с воздуха неопознанными флуггерами (по непроверенным данным, госпринадлежность – Великая Конкордия).
Во время взлета с Вешней на борту планетолета «Счастливый» находились два самоходных спецконтейнера, опечатанных пилотом‑дублером С.Д. Шульгой и к.и.н. И.И. Горяиновым. Внутри спецконтейнеров, по словам С.Д. Шульги, содержались техногенные ксенообъекты, обнаруженные в крипте под алтарем Центрального Дырчатого Цирка.
Спасение планетолета и соответственно содержимого спецконтейнеров является важной заслугой первого пилота А.О. Нарзоева».

Отметить Нарзоева отдельной строкой предложила Таня, а красивую формулировку на ходу отчеканил Штейнгольц. На лице Нарзоева распустился бледный цветок благодарной улыбки.

«Паром‑улей «Блэк Вельвет», на котором мы покидали Вешнюю, был тяжело поврежден неопознанными флуггерами. Он не смог достичь ближайшего планового рейда (планета Екатерина) и вышел из Х‑матрицы на расстоянии 27–30 световых дней от системы Эпаминонд, в которой находится планета Пельта. Каждый час наш планетолет шлет в направлении Пельты запрос о помощи.
Экспедиция (в составе д.и.н. Ю.П. Башкирцева, к.и.н. Д.Б. Штейнгольца, к.и.н. Н.А. Андреева и аспиранта Т.И. Ланиной) в настоящее время находится на борту планетолета «Счастливый». На планетолете также пребывают пилот А.О. Нарзоев и представитель расы чоругов, имеющий гостевое имя Эль‑Сид (виза МВС № ЧР‑0001097). Последний был спасен с планетолета чоругов «Жгучий ветерок», тяжело поврежденного во время взрыва парома‑улья.
Ситуация крайне тяжелая. У нас нет уверенности, что мы сможем продержаться четыре недели, которые требуются нашему сигналу, чтобы дойти до Пельты. Ресурс кислородных и водяных фильтров в настоящее время 50‑дневный, но у нас мало продовольствия, запасы которого оцениваются нами как 30‑дневные».

– Знаете, товарищи… – несмело начала Таня. – Врать, конечно, нехорошо… Но давайте еще сгустим краски… А то получается, что прямой угрозы нашим жизням нет… А ведь она есть.
В итоге фразу переписали:

«Запасы продовольствия недостаточны. Если не удастся отыскать крупные обломки парома‑улья и пополнить запасы там, мы вряд ли протянем дольше 15–20 дней».

Потом перешли к самому интересному.

«Также существует потенциальная угроза со стороны ксено‑объектов. 9 января во время активной фазы полета «Счастливого» один из них самопроизвольно активировался (подробнее о внешнем виде и свойствах объекта см. Инвентарная опись Коллекции, № 1. «Дятел»). Ксенообъект проник через все внутренние слои изоляции и разрушил корпус спецконтейнера. После этого, действуя целенаправленно и, так сказать, кибернетически разумно, ксенообъект вскрыл корпус второго спецконтейнера и в нескольких местах перфорировал обшивку между транспортным отсеком и теплоизоляционной полостью планетолета.
Затем объект попал в руки Нарзоева и самопроизвольно дезактивировался.
Нарзоев предположил, что, в очередной раз активировавшись, объект может причинить планетолету фатальные повреждения. После этого пилот выбросил его в космическое пространство.
Поскольку спецконтейнеры оказались разрушены, ксено‑объекты в условиях невесомости разлетелись по всему свободному объему транспортного отсека, причем часть из них по неизвестной причине была даже лишена пленочной упаковки, предусмотренной всеми археологическими нормами…»

В этом месте Штейнгольц дикторским голосом продекламировал:
– Мы не беремся утверждать, что это также является результатом деятельности инопланетного «дятла». Возможно, небрежность в обращении с бесценным грузом была допущена И.И. Горяиновым и С.Д. Шульгой еще на этапе упаковки, то есть здесь перед нами следы деятельности, а точнее, бездействия дятлов земного, более того – отечественного происхождения.
– А что, неплохо! – рассмеялся Никита. – Юрий Петрович, может, так и напишете?
– О мертвых либо хорошо, либо ничего, – проворчал Башкирцев, пряча улыбку.

«В сложившейся ситуации мы, нижеподписавшиеся, приняли следующие решения:
1. Инвентаризовать Коллекцию по принятым в отечественной науке нормам.
2. Проводить ограниченные исследования ксенообъектов с целью…»

Все закручинились. В самом деле: с какой целью?
Если сказать по‑русски, получится «ведь интересно же!». Если ту же мысль оформить по‑протокольному, то – «…с целью удовлетворения естественного исследовательского интереса». Но ведь так тоже нельзя! Не принято! Не научно это как‑то, да?!
А как принято?
Но светлый ум видного российского ученого справился с этим затруднением. Башкирцев подобрался, как кот перед прыжком, и изрек:
– «С целью скорейшего накопления эмпирических данных и создания предпосылок для дальнейших исследований…» ввод – стоп, убей последнее слово… ввод – старт… «изысканий в этой новой для земной науки отрасли».
Это было великолепно. Никита, Штейнгольц и Таня посмотрели на своего начальника с искренним восхишением.
Только наивный Нарзоев решил показать, что он умнее всех:
– Вы хоть поняли, что написали? Если вдуматься, то: «Исследования надо проводить с целью дальнейших исследований». Такую мысль за деньги не купишь, тут нужен особый талант!
– Вот именно, дружище, – серьезно сказал Штейнгольц. – И ничего смешного, между прочим. А за вашу неуместную иронию на вас налагается штраф. Вы обязаны придумать третий пункт.
– Это еще зачем? Ведь все уже сказано!
– Затем, что Бог троицу любит. Давайте‑давайте, шевелите извилиной.
– Да пожалуйста…
– Ну‑ну.
– Помолчите. Дайте подумать.
Через полминуты Штейнгольц уже готовился отпраздновать победу:
– Ну так как? Придумали?
– Уже почти.
И пилот не посрамил честь гражданского флота!
Еще через полминуты список принятых решений украсился пунктом третьим. Да таким, что Никита с Таней зааплодировали.

«3. Принять все возможные меры к сохранению государственной и военной тайны, которая может образоваться при эмпирическом изучении Коллекции и теоретическом осмыслении полученных результатов».

ИНВЕНТАРНАЯ ОПИСЬ КОЛЛЕКЦИИ

I. Сопроводительная записка. 

Данный документ составлен 14 января 2622 года с целью первичного словесного описания содержимого спецконтейнеров, к которому прилагаются результаты обмеров, съемки и построения чертежей при помощи бортовой экспресс‑лаборатории «Сфера‑В». Масса объектов не установлена, поскольку весы‑центрифуга, позволяющие проводить взвешивание в условиях невесомости, находятся в неисправном состоянии.
В двух разрушенных спецконтейнерах содержалось 19 отдельных предметов. Все они первоначально находились в разно‑великих олунчских туесках цилиндрической формы, покрытых узорами стиля Хейзе II. Туески были закрыты крышками «мембранного» типа, представляющими собой куски кожи, натянутые на кольцевую кость ископаемого угря‑амфибии Tuba Ierichonae Vesnaviensis. Ободки крышек покрыты неспецифическим органическим соединением (смолой?).
Шульга и Горяинов, вероятно, последовательно вскрыли все запечатанные туески для проверки содержимого. После этого они закатали часть ксенообъектов в пленку, вернули их обратно в туески и закрыли последние крышками. В результате воздействия «дятла» 9.01.2622 некоторые туески были разрушены, все без исключения крышки оказались сняты.

II. Опись. 

№ 1. «Дятел» (1 шт.). Форма близка к колоколу в виде полой усеченной пирамиды с пятью боковыми гранями. Переходы между гранями – скругленные. Высота ок. 15 см, поперечник – ок. 10 см в нижней части. См. Зарисовка 1.
Материал: нераспознанное органическое (?) соединение. Цвет: оранжевый, ближе к коричневому. В настоящее время для дальнейших исследований недоступен, поскольку удален с планетолета ввиду явной опасности.
Предполагаемое назначение: автономный инструмент‑перфоратор либо часть более крупного сборочно‑ремонтного агрегата.
Принцип действия: неясен.

№ 2. «Скрипка» (1 шт.). Пластина, в плане напоминающая деку скрипки, но не с одним, а с тремя симметричными фигурными вырезами на каждой стороне.
Размеры, физ. параметры – см. Видеоразвертка 1, Схема 1, Таблица 1.
Предполагаемое назначение: неясно.

№ 3. «Горелка» (1 шт.). Обруч в виде правильного пятиугольника со скругленными углами. В вершинах пятиугольника даже при ярком свете заметны столбики зеленоватого свечения высотой ок. 3 см.
Размеры, физ. параметры – см. Видеоразвертка 2, Схема 2, Таблица 2.
Предполагаемое назначение: неясно, но, учитывая сопоставимость размеров, подобие формы, а также родство материала, нельзя исключить совместного использования «горелки» с «дятлом».
Принцип действия: неясен.
Несмотря на то что «горелка» по результатам экспресс‑анализа не радиоактивна и не вносит заметных возмущений в известные физические поля, решено отказаться от дальнейших исследований ввиду очевидной аномальности упомянутого зеленоватого свечения.

№ 4. «Бабочка» (1 шт.). Объект в плане поразительно похож на крупную бабочку с одной парой крыльев и непропорционально длинным туловищем. Сходство усиливается тем, что плоскости «крыльев» образуют тупой угол (ок. 120 градусов).
Размеры, физ. параметры – см. Видеоразвертка 3, Схема 3, Таблица 3.
Предполагаемое назначение: неясно, но напрашивается гипотеза, что угол между «крыльями» в определенных условиях меняется и, следовательно, «бабочка» может совершать ими колебательные движения, так сказать, «махать крыльями». Если перед нами не часть более крупного агрегата, подобный предмет можно счесть украшением или игрушкой.

№ 5. «Хвощ» (1 шт.). Самый топологически сложный из связных объектов (монообъектов), содержащихся в Коллекции. Состоит из «ствола», «ветвей» и «плодов».
«Ствол» – длинный стержень, набранный из отдельных отрезков. Отрезки соединяются друг с другом встык и образуют тороидальные утолщения‑«мутовки». Таким образом, общее субъективное впечатление, производимое «стволом»: центральный стебель хвоща или злака с шестью мутовками, выполненный из сложного синтетического соединения.
«Ветви» – стержни меньшего диаметра, отходящие от «мутовок» под углами, близкими к прямому. Длина «ветвей» монотонно убывает от нижних «мутовок» к верхним. На каждую «мутовку» приходится одна «ветвь». На конце каждой ветви расположен «плод» – шарик. На двух ветвях из шести картина сложнее: от «плодов» отходят дополнительные стержни (соответственно два и три), на концах которых также расположены шарики меньшего размера. Обшее число шариков‑«плодов»: 6 + 5 = 11.
Размеры, физ. параметры– см. Видеоразвертка 4, Схема 4, Таблица 4.
Предполагаемое назначение: структурная модель молекулы некоего химического соединения. Возможно также – модель растения либо животного (колонии микроорганизмов, полипов?).

№ 6. «Фильтр» (1 шт.). Очень сложный, топологически несвязный объект (полиобъект). Внешне напоминает морского ежа, туловищем которому служит веретенообразный предмет с ярко выраженной пористо‑ячеистой регулярной структурой. «Иглы» полые, диаметром около 2 мм. Внутри игл и на поверхности «туловища» – микроскопические стеклянистые образования (кристаллизовавшаяся смола? пластик? стекло?).
Некоторые иглы легко извлекаются и столь же легко возвращаются на место.
Размеры, физ. параметры – см. Видеоразвертка 5, Схема 5, Таблица 5.
Предполагаемое назначение: фильтр для вязкой жидкости или аморфного вещества. Примитивные опыты – продувка объекта воздухом, подаваемым в ту или иную иглу – в основном дают положительные результаты. При этом воздух может выходить как из одной, так и из нескольких игл.
«Фильтр» – единственный предмет Коллекции, который можно назвать не самодостаточным объектом, а подчиненной частью большего агрегата.
Принцип действия: вероятно, абсорбция стенками центрального ячеисто‑пористого тела нежелательных примесей из подаваемого по трубкам текучего вещества (веществ?).

№ 7. «Меон» (1 шт.). Условное название дано по древнегреческой философской категории («меон» – «не‑сущее»; отрицание, отсутствие сущего). Органами чувств человека воспринимается как тор с эллиптическими образующими. Длинная ось внутреннего эллипса – ок. 30 см, короткая – ок. 20 см. См. Зарисовка 2.
На ощупь поверхность «меона» теплая и кажется выполненной из прозрачной эластичной пленки. Внутри тора – непрозрачная мучнисто‑белая масса. Тор пульсирует, сокращаясь по всем осям примерно в два раза (как бы «усыхает»), а затем принимая прежние размеры, с периодом ок. 12 мин. 46 сек.
Размеры, физ. параметры – объективно не установлены. «Меон» приводит к систематическим необъяснимым сбоям в работе лабораторного оборудования. По тем же причинам не удалось провести видеосъемку и автопостроение чертежа.
Предполагаемое назначение: источник энергии либо эталон периодического процесса (часы?).
Принцип действия: неясен; налицо нарушение классических принципов термодинамики.
Решено отказаться от дальнейших исследований ввиду очевидной аномальности объекта.

№№ 8‑19. «Черепки» (12 шт.). Пластины неправильных геометрических форм, со слабо выраженной кривизной, несущие множественные следы воздействия высоких температур. Составляют основную часть Коллекции. Археологического интереса скорее всего не представляют, поскольку ни форма, ни материал не позволяют однозначно утверждать, что мы имеем дело с объектами искусственного происхождения.
Размеры, физ. параметры – см. Видеоразвертки 6‑17, Схемы 6‑17, Таблицы 6‑17.

Вначале Таня подолгу смотрела в иллюминатор – а вдруг одна из этих тусклых звезд и есть Солнце? И значит, где‑то там, рядом с ним, вертится Земля? Всегда ведь легче знать, что терпишь бедствие ввиду дома!
Разумеется, Очень Взрослая Девочка, которая жила в Таниной душе, догадывалась, что никакого Солнца из той точки пространства, куда занесла их судьба, скорее всего не увидишь. Расстояния ведь – о‑го‑го! А на пути у луча зрения может находиться газопылевая туманность, звездное скопление, черная дыра, а то и все вместе.
Но все же часы, проведенные носом в иллюминатор, оказали на Таню очевидное терапевтическое действие. По крайней мере она внутренне смирилась с тем, что смиряться придется еще неоднократно…
Невесомость Таня восприняла легко.
Ни расстройств пищеварения, ни пульсирующей головной боли, ни кисленькой тошноты. Она бодро плавала по планетолету – от пилотского отсека до лаборатории и обратно, – сочувствуя вялым, мятым товарищам с чугунными взглядами. Особенно тяжелыми выдались первые пять дней.
Когда эйфория, связанная со спасением, прошла, господа ученые заметно приуныли.
Нетренированные организмы тружеников ментальной нивы болезненно переносили длительное изменение гравитационного климата. Единственное, на что оказались способны Танины спутники после инвентаризации Коллекции, так это на словесные описания того, как всем хреново.
– Уважаемые господа, может ли мне кто‑нибудь внятно пояснить, что происходит в организме, когда наступает невесомость? – вопрошал Башкирцев, выписывая очками в черепаховой оправе, зажатыми между большим и указательным пальцами, знак бесконечности.
– Сокращается число эритроцитов, – отвечал Никита. Глазами загипнотизированного кролика он следил за движениями очков.
– Эритроцитов? – переспрашивал Башкирцев.
– Ага. И еще – из костей выводится кальций. Это нам в школе говорили, – добавлял Никита. – Если бы я мог тогда представить, что в эту самую невесомость когда‑нибудь попаду больше чем на полдня, слушал бы внимательнее…
– И что?
– Ну что… Кости становятся хрупкими, ломкими. Как у стариков, – вслух рассуждал Штейнгольц. – Вскоре начинаются сбои в работе вестибулярной системы, как у беременных…
– Это верно! У меня не прекращается головокружение! И тошнота! – подтверждал Башкирцев.
– Также нарушается работа сердечно‑сосудистой системы… – загробным голосом продолжал Никита. – Я уже не говорю про синяки…
Штейнгольц и Башкирцев отвечали Никите согласным мычанием. Таня угрюмо потирала бедро.
Синяков на «Счастливом» она набила больше, чем за все детство и отрочество вместе взятые. Правильно дозировать мышечные усилия оказалось нелегко, особенно – поначалу. Вот и выходило, что, экспрессивно отстегивая фиксирующие ремни своего кресла‑кровати, ты подлетал к самому потолку и бился в него головой.
Но настоящий кошмар начинался на кухне и в туалете, где приходилось совершать множество движений в весьма ограниченном пространстве. Не раз и не два Таня пожалела, что не взяла с собой наколенников и налокотников, в которых обычно каталась на роликовых коньках.
Одно утешало: мышцы в условиях невесомости должны‑были захиреть, значит, и мышечные усилия обещали становиться все более скромными, а синяки – все менее внушительными…
Кстати, о мышцах. Если Штейнгольца, Башкирцева и Никиту тема атрофии мышечной ткани в условиях невесомости оставляла равнодушными, то для Нарзоева эта проблема оказалась «Геморроем Номер Один» (выражение самого Нарзоева).
Не тратя времени на охи и ахи, Нарзоев сразу же принялся мастерить себе тренажер. Не один час он провел в транспортном и технических отсеках, соображая, какие узлы и детали можно безболезненно изъять из тела «Счастливого» на благо физкультуры и спорта.
После ряда экспериментов он остановился на фрагментах привода грузового лацпорта («Слона же мы не будем на борт принимать, правильно?»). В самом деле, самые тяжелые железки ничего не весили, но ничто не мешало использовать в качестве объекта приложения мышечных усилий гидромагнитные поршни, снабдив их соответствующими дополнительными приспособлениями.
Нарзоев расчистил себе место в правом переднем углу пассажирского салона, отвинтив от пола и старательно принайтовав к паре других четыре пассажирских кресла. На образовавшемся пространстве решено было разместить спортплощадку.
Таким образом, пока Штейнгольц, Башкирцев и Никита предавались научным спорам, Нарзоев пыхтел и сопел, сгибался и разгибался, сжимая в сильных руках стальные рычаги своего самопального тренажера, обмотанные серой изолентой.
Таня понимала рвение Нарзоева. В отличие от господ‑археологов ему – в плане телесном было что терять. Сложен Нарзоев был и впрямь неплохо, а его развитые мышцы недвусмысленно свидетельствовали о том, что и при нормальной гравитации свободное время Алекс проводил отнюдь не в библиотеке…
Поразмыслив, Таня последовала примеру Нарзоева и принялась упражняться. Не столько потому, что боялась потерять бицепсы и трицепсы (которых у нее не было), сколько от скуки.
А вот остальные к детищу Нарзоева оказались равнодушны. До полной враждебности.
– Нашли время качаться. Можно сказать, перед лицом смерти! – презрительно цедил Никита.
– Да уйметесь вы, интересно, когда‑нибудь со своими железяками? – вполголоса ворчал Штейнгольц. – Лучше бы поесть приготовили.
– Полностью согласен с предыдущими ораторами, – подытоживал Башкирцев, протирая очки в черепаховой оправе краем красно‑бело‑синей футболки с университетским гербом (девиз на гербе гласил: «Сила тока – в амперах. Сила знания – в россах!»). – Есть хочется!
Кстати, о еде.
Первые три дня на борту «Счастливого» питались исключительно бутербродами с сыром и ветчиной. Аппетита почти не было, поэтому коробку, которой в нормальных условиях четырем физически здоровым мужчинам и женщине хватило бы разве что на хороший ужин, удалось растянуть на шесть трапез. Но бутерброды вскоре закончились.
Нет, съестных припасов на борту «Счастливого» оставалось еще достаточно. Но! Эти припасы нуждались в приготовлении.
Или, как выразился Башкирцев, «в дополнительной механической и термической обработке».
Дело в том, что японский повар Тодо Аои, память которого, в числе прочих членов экспедиции, уцелевшие почтили минутой молчания, набил закрома «Счастливого» вовсе не полуфабрикатами. И даже не саморазогреваюшимися консервами – как сделала бы Таня. А высококачественным сырьем для своих кулинарных изысков – сырыми овощами, фруктами, цельными крупами, мороженым мясом и рыбой…
Все это, по мысли Тодо, предстояло варить, жарить, тушить.
Но Тодо погиб. А продукты остались.
– Ну что, Танюха, покажешь класс? – спросил Нарзоев, когда стало ясно: кому‑то придется встать к плите.
– Я? – испугалась Таня.
– Ты. А кто – я, что ли? – хохотнул Нарзоев.
– Но почему я?
– А кто еще? Не эти же? – Нарзоев кивком головы указал в сторону Башкирцева, Никиты и Штейнгольца, с увлечением обсуждавших актуальный ксеноархеологический вопрос: отчего «черепков» в Коллекции всего двенадцать, а не, скажем, четырнадцать. По тону Нарзоева чувствовалось, что он ни на секунду не верит в способность указанного научного коллектива очистить от кожуры картофелину…
– Но я… Понимаете, Алекс… Я не умею! – призналась Таня.
И впрямь, так причудливо сложилась ее жизнь, что научиться готовить ей не случилось. Когда Таня была школьницей, на кухне орудовал отец, который допустил к плите посторонних лишь однажды – в день, когда сломал шейку бедра. Потом, в общежитии, обедами и ужинами занималась домовитая Люба. В те разы, когда Таня оказывалась в гостях у оголодавшего Воздвиженского, она ограничивалась разогревом полуфабрикатов, компенсируя избыточное рвение в использовании соли тщательной сервировкой стола – цветочками и салфеточками.
Впрочем, Воздвиженский не возражал. «Знаешь ли ты, Татьяна, определение интеллигентной женщины?» – зычным голосом спрашивал он. И, игнорируя Танин утвердительный кивок, в сорок пятый раз провозвещал: «Интеллигентная женщина – это женщина, которая не умеет готовить!»
Ну а во время совместной жизни с Тамилой Таня и вовсе перешла на питание йогуртами и залитыми соком пшеничными хлопьями. Тамила соблюдала строгую балетную диету. А Тане было все равно.
– Не умеешь? Как это не умеешь? – недоуменно переспросил Нарзоев.
– Так – не умею. Я умею только разогревать. Ну, в крайнем случае могу поджарить готовую котлету…
Реакция Нарзоева удивила Таню. Вместо того чтобы процедить что‑нибудь сдержанно‑презрительное и, закатав рукава, самому встать за разделочный стол (а точнее, повиснуть возле него, держась одной рукой за поручень, а другой рукой орудуя ножом), он решительно заявил:
– Не может этого быть! Все женщины умеют готовить. У них умение готовить – генетическое. И записано в подсознании. Наверняка и у тебя записано. Так что не надо тут вот это вот всё!
Возражения застряли у Тани в горле. В голосе Нарзоева звучала такая несгибаемая вера…
– Ладно. Я попытаюсь. Только вы, пожалуйста, мне помогите! Потому что я одна не справлюсь…
– Чем же я тебе помогу? Я в этом деле дуб дубом…
– Ну хоть подержите меня, что ли… Одной рукой я много не наготовлю.
Так они и куховарили. Нарзоев, упираясь ногами и спиной в противоположные переборки, придерживал Таню за талию, а Таня разделывала судака (впрочем, в том, что это был именно судак, Таня уверена не была – с тем же успехом это мог быть морской окунь или минтай).
После недолгого, но темпераментного совещания Таня и Нарзоев решили приготовить рыбные котлеты. Нарзоев признался, что с детского сада их не едал и мечтает предаться ностальгии. А Таня, по счастью, несколько раз наблюдала за тем, как котлеты производила Люба. И вроде бы даже помнила, что именно, кроме, конечно, рыбы, в эти котлеты кладут.
– Тем более котлеты полезны для здоровья! В рыбных костях содержится кальций! Кажется, Никита говорил, что кальция нам как раз и не хватает, так? – осведомился Нарзоев.
– Да, – кивнула Таня. – Котлеты – это по‑взрослому.
На то, чтобы получить из двух цельных рыбин ломти филе без костей и кожи, у них ушел добрый час. Промыть рыбу тоже оказалось нелегкой задачей: и Таня, и Нарзоев насквозь промокли – пузыри воды вырывались из намотанного на кран пакета и летели куда попало, а воспользоваться герметичной мойкой, которая была встроена в комбайн, кулинары не догадались.
Правда, после мясорубки дело пошло веселее. В фарш были добавлены перец, соль, размоченный в лимонаде хлеб (молоко, в котором хлеб нужно было вымачивать по рецепту, они отыскали среди запасов только на следующий день), и Таня принялась формировать котлетки. Увы! Фарш плохо держал форму приплюснутого эллипсоида, заготовки то и дело разваливались на части. Намаявшись с претенциозными эллипсоидами, Таня и Нарзоев сочли, что «котлетки» нужно превратить в «тефтельки». В конце концов, какая разница? А катать шарики гораздо проще…
Когда наконец сковорода с котлетками‑тефтельками была накрыта крышкой (чтобы не улетала, ее примотали проволокой) и заточена в электропечь, Таня с Нарзоевым облегченно вздохнули и зависли возле таймера. По мнению Тани, жариться котлеткам полагалось «где‑то полчаса». Однако через пятнадцать минут из печи отчетливо потянуло горелым…
В тот день они все же поужинали.
Таня торжественно внесла в салон планетолета блюдо, на котором, приклеенные теплым сливочным маслом, лежали шестнадцать крохотных серовато‑рыжих комочков, лишь отдаленно напоминающих тефтели (конечно, согласно Таниному замыслу, их должно было быть втрое больше, но кто же знал, что рыбный фарш так быстро сгорает?). Вослед Тане горделиво влетел Нарзоев. Он прижимал к груди пакет с пятью яблоками, бутылку с чесночным кетчупом и комплект одноразовых приборов.
Башкирцев, Штейнгольц и Никита мигом свернули спор о том, имеет ли число черепков в Коллекции сакральный смысл, и с интересом воззрились на вошедших. На морщинистом лице Башкирцева даже появилось выражение гурмана, очутившегося в знаменитом своими яствами ресторане.
Таня ловко припечатала блюдо к столу (на нем были специальные держатели для посуды) и сказала:
– Вуаля!
«И это – все? За два с половиной часа хлопот?» – читалось на лицах ксеноархеологов.
– По три тефтели на брата. Плюс одна призовая, – пояснил Нарзоев.
Спустя минуту все пятеро пассажиров «Счастливого» погрузились в торопливую дегустацию.
И хотя котлетки‑тефтельки отчаянно воняли тиной и разваливались на куски (Башкирцев сказал бы «фрагменты») после первого же тычка вилкой – Таня забыла подмешать к фаршу яйцо, – никто не роптал.
Таня быстро покончила с двумя причитающимися ей рыбными катышками (один она пожертвовала Нарзоеву) и принялась исподтишка наблюдать за тем, как ужинают коллеги.
Башкирцев ел вдумчиво, словно бы витая мыслями в каком‑нибудь 2591 году, «когда нашей стипендии хватало на то, чтобы по субботам ужинать в ресторане «Прага».
Никита жевал вдохновенно, экстатически прикрыв глаза, будто органную музыку слушал.
А Штейнгольц вдумчиво исследовал шарик за шариком, въедливо вглядываясь в каждую тефтельную каверну, прежде чем отправить его в рот. Нелепое, но умилительное зрелище! Таня озорно улыбнулась.
Видимо, в ту минуту о чем‑то подобном подумал и Алекс Нарзоев. Он наклонился к Таниному уху и прошептал:
– Ну вот… Мама, папа и трое детей‑дебилов за ужином… Не хватает только визора, честное слово.

Несмотря на общие «дежурства по кухне» и совместную привязанность к тренажеру, настоящей дружбы с Нарзоевым у Тани не складывалось.
Да, Нарзоев обладал массой очевидных достоинств вроде психической устойчивости, решительности и сметливости. Однако, за исключением бытовых тем, поговорить с ним было решительно не о чем. Лишь при упоминании дел футбольных узкие карие глаза Нарзоева вспыхивали возвышенным светом – о футболе он мог говорить часами. «Как мы их сделали, Танька, на третьей дополнительной минуте! Ты бы только это видела! А судья‑то какой мудак, извини за выражение! Одно слово – англичанин!» И так – часами, часами…
Увы, о футболе Таня знала лишь, что это игра, во время которой два десятка взрослых мужиков с невероятно мускулистыми ногами и ожесточенными лицами гоняют кожаный мяч по огромному зеленому полю, забранному в разноцветные рекламно‑пропагандистские берега. И что футбол ни в коем случае нельзя путать с хоккеем, если не желаешь прослыть в глазах мужчины конченой идиоткой.
Еще одним существенным препятствием к дружбе с Нарзоевым было то, что пилот не курил.
Более того, силою своего авторитета он не позволял курить на борту вверенного ему планетолета и другим. Для удовлетворения никотинового голода Тане и остальным приходилось ходить в кессонный отсек стыковочного шлюза, где было тесно и холодно.
Но Нарзоев видел в шлюзных мучениях полезный воспитательный момент.
– Вот покантуетесь там, в холодине, может, и поймете: пора бросать!
Куда там! Таня, Башкирцев, Штейнгольц и Никита в своем пороке были непоколебимы.
Вдобавок время от времени Нарзоева «накрывало». Он становился мрачным, неразговорчивым и сонливым. Грубил в ответ на вежливые расспросы, переставал мыться и причесываться (под «мытьем» в отсутствие на планетолете душевой кабины подразумевалось гигиеническое протирание тела спиртом при помощи одноразовой салфетки) и мог проспать пятнадцать часов кряду.
На второй неделе совместного с Нарзоевым проживания Таня сообразила: приступы брутальной сонливости находят на пилота раз в три дня. С точностью до часа. Что это – один из эффектов невесомости или же особенности психики Нарзоева, она определить не могла.
Впрочем, остальных тоже время от времени «накрывало», причем каждого – на свой манер.
Атеист Башкирцев принимался рассуждать о Боге («Бог есть, это точно! Ведь кто‑то же должен получать удовольствие от всей этой комедии? Во всяком театре обязательно есть режиссер!»). И рассказывать истории из своей молодости – довольно тривиальные по форме, но странные по содержанию («Старостой нашей группы была чудесная девушка по имени Лена Порнышева. Ну я, конечно, называл ее «моя порнушечка»…»).
Штейнгольц погружался в многочасовое и совершенно безмолвное созерцание какого‑нибудь экземпляра Коллекции.
А Никита – тот начинал громко распевать любимые песни из мелос‑листа «Маяка‑Классик» и… ухаживать за Таней. Он подкарауливал ее либо у выхода из туалета, либо в «курительном» шлюзе. И, пожирая девушку глазами, объявлял:
– Танька, я тут подумал… Все‑таки будет лучше, если мы дадим волю своим чувствам!
– Никита, опомнись. У меня нет к тебе никаких чувств, – устало отвечала Таня. – Кроме дружеских, конечно.
– Это потому, что ты не отпускаешь себя, – с убежденностью невротика твердил Никита. – Между прочим, если бы ты смогла ощутить себя свободной – хотя бы на минуту! – ты бы поняла: любовь – это единственное, что можно противопоставить смерти.
– Мне кажется, я не способна к любви. Может быть, это означает, что я никогда не умру?
– Это потому, что ты не отпускаешь свои чувства…
Когда состоялся первый такой разговор, Таня не на шутку испугалась. И даже подумывала позвать на подмогу Нарзоева в случае, если Никита примется распускать руки. Но потом она сообразила: Никита просто не в себе. У него «приступ». И впору звонить 03.
Впрочем, к чести Никиты приступы эти оканчивались быстро и повторялись редко.
Наблюдения за коллегами наводили Таню на невеселые размышления.
«Если от невесомости «кроет» всех, даже здоровяка Нарзоева, значит, и у меня тоже что‑то такое должно быть не в порядке? Но что? Может быть, я тоже бываю неадекватной с точки зрения, например, Димы? Но в чем?»
Но как Таня ни шпионила за собой, ничего атипичного обнаружить в своем поведении не могла.
Сей факт опечалил ее еще больше. Ведь из курса психологии она помнила: самые матерые психи, как правило, свято уверены в своей нормальности.
Лишь исследования Коллекции помогали пассажирам «Счастливого» оставаться на плаву в изменчивых водах нездравого смысла.
Даже Нарзоев, человек далекий от науки, и тот сочувствовал ученым, время от времени осведомляясь, как идут дела.
Инициативу в этом деле сразу же захватил Башкирцев. Впрочем, иначе и быть не могло. Ведь Башкирцев мыслил «Счастливый» чем‑то вроде космического филиала родной кафедры. А на кафедре он привык царить безраздельно…
Никите было поручено осуществлять лабораторные исследования предметов Коллекции. Штейнгольцу выпала честь быть теоретиком. Как выразился Башкирцев, «фундировать интерпретационные дискурсы».
А Тане?
– Ну… если хочешь… можешь протоколировать результаты… – промямлил Штейнгольц.
– Это так почетно – заниматься тем, с чем прекрасно справляется любой планшет, – язвительно сказала Таня.
– Во‑первых, справляется не так уж и прекрасно. Распознавание речи у него не на высоте, я заметил, все время засекается на слове «пролегомены». А во‑вторых… собственно, чего бы ты хотела? – Штейнгольц наморщил свой необъятный лоб и стал похож на щенка шарпея. Похоже, он действительно не понимал сути Таниных претензий.
– Как это – «чего»? Если для меня не находится работы в группе, тогда дайте мне какой‑нибудь из предметов Коллекции, пусть даже самый простой. «Горелку» или «меон».
– «Меон»? Да ты что, смеешься, Татьяна? – вытаращил глаза Штейнгольц. – Мы даже и представить себе не можем, какое влияние оказывает на живой организм длительный контакт с этим самым «меоном», если от него все лабораторное оборудование с ума сходит! Насчет «горелки» я вообще молчу. А ведь ты женщина! Будущая мать!
– Такой ответственности я взять на себя не могу, – поддержал Штейнгольца Башкирцев.
– «Меон» я сказала для примера. Можно любой другой. Дайте, например, «бабочку».
– Об этом не может быть и речи! – сердито багровел Башкирцев. – Если хочешь – принимай участие в дискуссиях. Но о том, чтобы получить персональный артефакт, даже и думать забудь!
– Но почему? Я что, убегу с ним?
– Куда уж тут убегать…
– В таком случае, чего вы боитесь? Что я его испорчу?
– Ну… в некотором роде. – Башкирцев развел руками. Таня почувствовала, как к горлу подкатил комок обиды. Но она все же решила сделать еще одну попытку.
– Дорогой Юрий Петрович… Ну пожалуйста! Объясните мне, как старший товарищ младшему. Почему я не могу получить на руки артефакт с целью его самостоятельного исследования? Я сяду с ним в во‑он то кресло, у всех на виду… Или слетаю в лабораторию!
– Потому, дорогая моя, что уровень твоей научной компетенции пока… в настоящее время… я не могу признать достаточным для проведения исследований такого масштаба!
– Но какая вам разница? Ведь вы, Юрий Петрович, сами рассказывали, что первыми игрушками вашего обожаемого внучка Юрасика были кремниевые пекторали с Ижицы‑3. Не станете же вы утверждать, что уровень научной компетенции Юрасика в точности соответствовал пекторалям, которые, между прочим, тоже «так называемые», как и все предметы Коллекции, ибо их назначение до сих пор не установлено?
– Не нужно смешивать грешное с праведным, – буркнул Башкирцев, старательно скрывая смущение.
– Да‑да, аналогия неуместна! – запальчиво вставил записной подхалим Никита.
– Но это же просто отговорки! – возопила Таня.
– Когда ты станешь поопытнее, Танюша, ты поймешь, что научная компетенция – это вовсе не «отговорки»!
– Но когда вы брали меня на работу в свой сектор, вас устраивал уровень моей научной компетенции! – Таня гневно сверкнула глазами.
Крыть было нечем. Башкирцев сделал вид, что считает звезды в иллюминаторе. Никита принялся выковыривать из‑под ногтей отсутствующую грязь при помощи пластиковой зубочистки в виде крошечной шпаги. Опоясанный ремнями Нарзоев – он безмятежно храпел в кресле справа от Тани – перевернулся на другой бок.
– Гхм… Уважаемые господа и дамы! Я бы предложил остановиться на варианте, который должен устроить Татьяну Ивановну, – провозгласил наконец дипломатичный Штейнгольц.
– Что за вариант?
– Я предлагаю пообещать Татьяне Ивановне, что она будет допущена к исследованию артефактов после того, как научный коллектив в составе меня, вас, Юрий Петрович, и Никиты окончит этап первичных исследований!
– И когда это произойдет? – с надеждой осведомилась Таня.
Уже маячили в розовых далях контуры первой главы диссертации. Или хотя бы статьи. Пусть эта статья будет проходить под грифом «Совершенно секретно» и прочтут ее ровно сто человек во всей Галактике. Но ведь это будет небывалая статья! Это будет бомба! Она сделает себе имя! Пусть даже – в узких кругах!
– Это произойдет, когда этап первичных исследований будет окончен, – сказал Никита с вежливой улыбкой. Дескать, «что тут непонятного?»
В глазах Тани сверкнули недобрые огоньки. «Я тебе устрою в следующий раз «отпускание чувств»! Как заеду в глаз, предатель несчастный!» – подумала Таня.
– Когда это произойдет? Вероятно, не раньше чем через неделю… Но скорее дней через десять… – меланхолично предположил Штейнгольц.
– А вдруг через две недели нас отсюда заберут?! И тогда что же – получается, я вообще ничего исследовать не успею?
– Ну что вы, Танюша, всегда нужно надеяться на лучшее, – невпопад заявил Башкирцев. Штейнгольц и Никита закивали, изображая сочувствие и понимание.
– Ах так? Вот так вот?! – Таня кипела от возмущения. – В таком случае с сегодняшнего дня готовить вы себе тоже будете сами!
– Это, позвольте поинтересоваться, почему? – в один голос осведомились Башкирцев, Никита и Штейнгольц.
– Потому что уровень моей кулинарной компетенции не позволяет мне занимать ответственный пост повара данной спецэкспедиции!
С этими словами Таня выплыла из пассажирского салона со всей решительностью, отпущенной человеку невесомостью.
Как ни старалась она остаться невозмутимой, но от слез обиды не удержалась. Ведь это и впрямь унизительно, когда люди, которых ты считаешь своими друзьями и коллегами, согласны считать тебя подругой, но в коллеги ни за что не принимают!
Выходит, Штейнгольц, Башкирцев и Никита попросту ревнуют ее к артефактам, которые уже зачислили в свою собственность! И даже простым прикосновением к чудесному поделиться с ней не хотят!
Возвращаться в салон ей было противно. Поэтому Таня спешно забралась в скафандр и… отправилась на «Жгучий ветерок». В гости к чоругу Эль‑Сиду. В конце концов, он ее когда еще приглашал!
«Все лучше, чем препираться с этими мерзавцами!» – фыркнула Таня.
В одиночку идти на инопланетный корабль было боязно. Но так хотелось, чтобы «эти мерзавцы» за нее поволновались!

Глава 3
По ту сторону надежды

Март, 2622 г. 
Город Полковников 
Планета С‑801‑7, система С‑801 

– Господи! – громко ахнул кто‑то. Я вздрогнул.
– Товарищ лейтенант! – позвал меня Семеренко. – Поглядите, что это с ним?!
Пилот был извлечен из кресла и уложен на бетон. Шлем с него подчиненные сержанта все‑таки сняли, проявив при этом, надо сказать, недюжинную сообразительность.
Вид у всех солдат был такой, будто они ожидали увидеть человека, а внутри скафандра оказался крокодил.
Нет, старлей Кабрин был человеком. Но человека этого убили перегрузки. Пятнадцать «же», двадцать?
В самом деле, все может быть. С вероятностью одна вторая.
Красавцы истребители, каждый по своей траектории, входили в атмосферу, когда станции защиты хвоста засекли работу радиоприцелов клонских флуггеров. «Орланы» увеличили скорость снижения, но клоны не отставали. И когда станции пропищали «Пуск ракет!», каждый умирал в одиночку.
Кто‑то понадеялся на отстреленные ложные цели. Кто‑то уходил по азимуту. Возможно, самый боевитый наплевал на приказ «аспидов игнорировать», повернул навстречу клонам, ушел от всех ракет на острых курсовых и все‑таки ввязался в драку. Может быть, даже завалил пару мерзавцев.
А старший лейтенант Кабрин опустил нос и пошел к земле по баллистической, как камень. Паниковал парсер, горел сверхстойкий камуфляж, в наушниках гремело: «Температура тысяча двести!., тысяча четыреста!., тысяча восемьсот!» Титанир подходил к точке текучести, на кромках ярились языки плазменного пламени, Кабрин плавал в «красном тумане»…
И ракеты теряли его, захват срывался. А у Кабрина лопались сосуды, потяжелевшая двадцатикратно вода рвала почки, сердечная мышца выбивалась из сил, лишь бы еще хоть раз пропихнуть через аорту кровь, которая вдруг сделалась вязкой, как глина, инертной, как ртуть.
Полминуты – без последствий, минута – госпиталь, полторы – инвалид, две минуты – распухший, синюшно‑черный мертвец.
– Старший лейтенант Кабрин был очень смелый человек, – сказал я. – И очень выносливый. По сути он был уже мертв, но летел к нам еще не меньше полутора часов.
– Это что, вирус какой‑то? – спросил Семеренко.
– Перегрузки. Сержант, нужно срочно сделать как можно больше копий вот этого. – Я ткнул пальцем в письмо.
– Если у меня планшет работает… А, вот вроде ничего.
– Давайте сразу десяток.
Я с опаской следил за письмом, исчезающим в щели сканера. То‑то смеху будет, если зажует! Планшет у сержанта допотопный, по всему видно – из мобзапасов.
Не зажевал… Но копии печатал раздумчиво.
– Пушкин! Что ты тут за бюрократию развел, понимаешь?
Я поднял свои ясные, войною промытые очи, которые враз округлились от изумления. Опершись о стойку шасси «Орлана», с видом самым независимым и немного скучающим стоял Меркулов.
Одет он был полностью по форме, но не брился уже давненько. Левый рукав шинели – отрезан. Та же участь, надо полагать, постигла китель и рубаху. Вся левая рука от кончиков пальцев до плеча была плотно забинтована, а поверх – замотана прозрачной теплоизоляцией со множеством дутых пузырьков.
Капитан‑лейтенант пребывал при пистолете и мече, а сверх того со здорового плеча свешивались перевязи еще двух палашей – пехлеванских, трофейных.
Я так офонарел, что от неожиданности перешел на «ты».
– Ты?..
– Что ты на меня уставился, как на привидение? Я, я, что мне сделается… А вот тебя, чертяку, увидеть не ожидал. Так чем это вы страдаете?
– Тут все очень серьезно…
Я, как мог быстро, ввел Меркулова в курс дела: курьер, Главный Ударный Флот, крейсера‑«историки» (капитан‑лейтенант, как и я, в составе ОПРОСа посещал Техноград, что сильно облегчило мою задачу).
Пехтура тем временем тоже приобщилась к государственному преступлению, вполуха слушая наш разговор и в оба глаза читая копии письма.
Меркулов все схватил налету. Прервав меня, как обычно, на полуслове, он бросил:
– Понял. Где письмо‑то?
Семеренко услужливо протянул ему оригинал, возвращенный планшетом в целости и сохранности.
Меркулов изучил документ, бормоча себе под нос:
– Угу… Ага… Ну да, «радиобакены»… Что там может пеленговаться, если клонские тральщики еще вчера все вычистили?.. «Фоторакеты»… Где тебе, ёкарный папенгут, фоторакеты сейчас найти?.. Так‑так… «Россия и Бог»… Ну оно конечно… Для кого ты сказал, Саша, это все написано?
Меркулов, весьма ловко орудуя одной здоровой рукой, сложил письмо и запихнул себе в карман шинели.
– Для штаба Первой Группы Флотов.
– Ну то есть для главкома?
– Ну то есть да.
– Так, сержант, а ты человека в капонир послал, как я просил? – Меркулов теперь обращался к Семеренко.
– Так точно, товарищ капитан‑лейтенант. Не вернулся пока.
– Плохо. Н‑да… Они нас танцуют, а мы расслабляемся… Ладно. Держи, сержант, сувениры…
С этими словами каплей сбросил с плеча обе трофейные перевязи.
– …И слушай внимательно. Пушкин дельно рассудил, что письмо скопировал. Но десять штук – перебор. Значит, так: семь копий – уничтожить немедленно. Одну дай сюда. Одну оставь себе и спрячь получше. А с десятой копией отряди самого надежного человека… – Меркулов экзаменовал взором солдат, которые, в свою очередь, глядели на него с обожанием и мольбой («Меня, товарищ капитан‑лейтенант, меня, я не подведу!»). – Вот этого. – Он ткнул пальцем в Матвеева. – Отряди его, пусть найдет любого офицера из командования укрепрайона или девятой дивизии, на худой конец. И скажет следующее, записывай…
Меркулов надиктовал донесение, в котором на удивление ясно, внятно и без всяких ёкарных папенгутов обрисовал ситуацию. Кое‑что касалось и непосредственно меня.
– «На основании оценки сложившейся обстановки мы, капитан‑лейтенант Меркулов и лейтенант Пушкин, приняли решение: попытаться лично доставить письмо в штаб Первой Группы Флотов. Поскольку наши шансы на успех невелики, прошу вас также приложить все усилия к тому, чтобы письмо попало к адресату». Записал? Молодец. И последнее слушай‑запоминай. Клоны сейчас прут прямо сюда. Если их не остановит зенитная рота, следующая станция у них – летное поле. Это значит, стоять вы будете здесь и стоять будете насмерть. Появится офицер от капитана и выше – отдашь ему свою копию письма. Ну а при угрозе захвата противником – письмо уничтожить… Да и флуггер этот лучше бы тоже… Секретная машина как‑никак…
– Понял, товарищ каплей. Не беспокойтесь, секретов клонам не дадим и сами не дадимся!
– Молодец. Да, как мы с твоими орлами вместе «скорпионов» давили – я запомню!.. Идем, Пушкин.
– А вы что – знаете, где штаб Первой Группы Флотов? – спросил я, когда мы отошли от «Орлана» шагов на двадцать.
– Этого только дурак не знает. И кончай «выкать» наконец! Я уж было обрадовался, а тут снова – «вы»!
– Извини. Ну и где штаб?
– Да где‑то в бункере под Оранжереей.
– То есть точно ты все‑таки не знаешь?
– А зачем точно? Сядем на летное поле «Б», а там у кого‑нибудь спросим.
– Так ты лететь собрался? – у меня перехватило дыхание. Что ж, мечты сбываются… Хотел ты, Пушкин, подняться в воздух – поднимешься.
Мог бы и сразу догадаться! Ведь Меркулов, закончив разговор с сержантом, сразу безошибочно взял курс на четверку флуггеров – ту, с которой на моих глазах взрывная волна сорвала сугробы маскировочной пены.
– Есть другие идеи? По земле не пройдем. Я только что с озера, там такая свалка! Все дороги на запад перехвачены егерями, «Атураном» этим гребаным. Будь у нас хоть взвод танков, можно было бы попробовать прорваться, а так…
– А руку тебе где? Там?
– Там. В рукопашную братишек из сводного флотского батальона поднимал. Они сперва робели, но потом ничего пошло. Сбили мы егерей с тороса, и тут танк – мертвый с виду, гусеницы порваны, в пробоинах весь – ожил вдруг и как шарахнет плазмой! Пацанов рядом со мной – в угли, рукав шинели – в пепел, ну, китель загорелся… Но отделался ерундой, пара ожогов…
– Это хорошо, что ерундой, – сказал я, а сам подумал: «Рассказывай! Ты же рукой шевельнуть не можешь, висит плетью». – Не больно?
– Сейчас уже нет. Меня сразу к медбэтээру вывели, там мазилкой замазали, два укольчика вкатили и вместе с тяжелоранеными сюда привезли. Я вообще‑то хотел остаться, но на меня налетел лютый кап‑три с воплями, что расстреляет, если еще раз на передовой встретит.
– Расстреляет?
– Ну, все пилоты, дескать, обязаны находиться на летном поле, а не егерских офицеров мечом шинковать. Приказ Тылтыня.
– Слушай… А может, тебе лучше Тылтыня пойти поискать? Я уж как‑нибудь сам слетаю, а? Как ты одной рукой управляться‑то в кабине будешь?
Я знал, что слова мои пропадут всуе.
Знал. Но все же: человек ранен, причем на самом деле тяжело. Боли он сейчас не чувствует только потому, что добрый доктор военайболит поставил ему нейроблокаду. Иначе Меркулов мог бы и копыта откинуть – от болевого шока.
Но надолго нейроблокаду не ставят. Подразумевается, что Меркулов должен сейчас попасть в ближайший стационар. Там он завалится на койку, получит общий наркоз, пройдет операцию по пересадке кожи (и мышц?), после чего в ближайшую неделю будет пробавляться бульончиком с визором. А не геройствовать тут за всю свою (надо думать, погибшую) эскадрилью. Меркулов, по своему обыкновению, меня просто не расслышал.
– Надо решить, как снимаем часовых. У меня нет настроения с ними препираться.
– У меня тоже. Но их всех грохнуло, я видел. Вместе с транспортером. Как бы и флуггеры не того…
– Что с виду целое, то и в воздух поднять можно… Давай тогда по вылету.
– Давай.
– Значит, так. Взлетаем вместе, высоту не набираем, пойдем на сотне, максимум – на полутора. Особо не разгоняемся, держимся на околозвуке, нам садиться через пять минут. Не полет получается, а прыжок. Держись рядом со мной, повторяй все маневры. Оружие применять будем в самом крайнем случае. Да, кстати, оружие… У тебя «Шандыбин» с собой?
– Нет. Только вот меч.
– Плохо. Хрен его знает, что там у них сейчас…
– Будем надеяться на лучшее. Еще нам нужно запасной вариант обсудить. Если по каким‑то причинам налетное поле космодрома «Б» сесть нельзя – что тогда?
– Тогда?.. Хм, если нельзя сесть – катапультируемся!
– Ну а если там совсем плохо? Одни клоны кругом, а наших нигде не видно?
– Не может этого быть, – убежденно сказал Меркулов.
«Ну, да. С вероятностью одна вторая», – подумал я.

Нам с Меркуловым повезло во всем, кроме самого главного.
«Дюрандали» оказались полностью боеготовыми. Машины были подготовлены техниками к немедленному взлету: топливо, ракеты и даже фантомы – все на месте.
Хотя поле и было основательно перепахано взрывами, мы благополучно взлетели – сыскалась пара чистых директрис.
Взлетев, я успел заметить, как батарея наших зениток задумчиво проводила нас стволами, но огня открывать не стала. А ведь в атмосфере на малых высотах защитное поле «Дюрандаля» включать очень рискованно – начинается такая болтанка, что кранты.
Далее: ползущие по рокадной дороге конкордианские танки прорыва с плазменными пушками не сделали по нам ни одного выстрела. Видать, они настолько привыкли к безраздельному господству в воздухе своей палубной авиации, что даже не усомнились в приверженности двух черных флуггеров благому делу Ахура‑Мазды.
А может, клоны самих себя перехитрили. Опознали машины правильно, но, располагая директивой от своего спецназа, пропустили нас в уверенности, что мы – «скорпионы», выполняющие очередное диверсионное задание на трофейной технике.
И наконец: мы умудрились попасть в окно между клонскими налетами, и потому Костлявая не грозила нам пальчиком из верхней полусферы. Небо было чистым!
Все шло как по маслу, но…
Оранжерея, она же Зимний Сад, она же «Батуми», являла плачевную картину.
От исполинского купола остались лишь отдельные прозрачные ломти. Араукарии покрылись голубым инеем. Великолепные финиковые пальмы, наоборот, горели.
Березовая роща в отделении умеренного климата была превращена прямым попаданием в обугленный бурелом. На искусственных водопадах успели намерзнуть ледяные брыли.
С любыми разрушениями можно было бы смириться. Дескать, новый Зимний Сад отстроим, лучше прежнего. Но вот что уязвило: в Оранжерее вовсю хозяйничали клоны!
Посреди альпинариев расположилась огромная штабная машина. Несколько автоматчиков шарили по трупам наших ребят. Особо хозяйственный субъект набивал мешок подмороженными бананами.
С тяжелым сердцем довернули мы на летное поле «Б».
А вот здесь наши еще сопротивлялись – пожалуй, даже чересчур.
Космодром был затянут густым дымом: горели корабли, флуггеры, танки, топливо. Ежесекундно тяжелый бурый туман озарялся россыпью вспышек– от края дымного облака и до края.
Насколько можно было судить по данным инфравизора и радара, на летном поле шло танковое сражение. А по закраинам – дичайшая пехотная свалка с элементами рукопашной.
Там, где было почище, а видимость получше – на обрамляющих космодром ледниках и сопках, – повсюду копошились человечки. Однозначно опознать их как клонов или наших не взялся бы никто. Там, где среди человечков вдруг появлялся бэтээр, похожий на отечественный «Зубр», через сотню метров сразу же обнаруживался клонский самоходный миномет – такие я видел на Глаголе. Вот и понимай как хочешь…
О том, чтобы идти на посадку, не могло быть и речи. Чтобы катапультироваться в это месиво – тоже.
– Пушкин, Пушкин, слышишь меня?
Хо, а УКВ‑то пашет!
– Да! Говори!
– Я тут пробовал до наших внизу докричаться! Связь немножко работает! Мне какой‑то кретин попался, не мог понять, кто я и откуда взялся! А потом трах‑тарарах – и все, конец сеанса!
– Плохо!
– Очень! Ну что, Саша, прыгать будем?!
Мы оба – я и Меркулов – орали как резаные, хотя канал между нашими машинами работал идеально.
– Не уверен, что это хорошая идея!
– Я, если честно, тоже!
Мы уже пролетели космодром и теперь под нами проносился довольно однообразный, так сказать, пейзаж: белое всё, белое, бесконечно белое… Я подумал, что вот ведь жизнь как интересно устроена: и Меркулов, оказывается, может быть в чем‑то не уверен!
– Знаешь что, давай еще один заход сделаем и оба попытаемся связаться с нашими!
– Ну давай…
Никакого результата. Нас вдобавок обстреляли. Причем, по‑моему, обе стороны.
– Пушкин, а Пушкин?
– Слушаю.
– Может, рванем на третий космодром?
– Это ничего не даст. – Я поразился тому, как твердо, отчужденно и властно зазвучал мой голос. – Вот что, товарищ капитан‑лейтенант. Летим на юг.
– Чего?!
– В донесении Иноземцева указано, что он оставляет вымпел «Ксенофонт» над Южным полюсом. То есть авианесущий Х‑крейсер, с которого взлетели курьерские «Орланы», сейчас находится где‑то там. Чтобы увидеть вспышки сигнальных фоторакет. Забыл?
– Соображаешь. И что мы будем там делать без указаний Пантелеева?
– Не знаю. Выйдем за атмосферу и попробуем привлечь к себе внимание «Ксенофонта».
– Как? Руками помашем?
– Может, и руками… По обстановке решим. Ты давай лучше курс меняй, а то нас сейчас над озером зенитки пощекочут.
– Ишь, раскомандовался, – одобрительно проворчал Меркулов. – Ладно, Саша, решение твое поддерживаю. Полюс так полюс.

Стоило нам лечь на новый курс, как радары сообщили о появлении гостя. Одинокий флуггер приближался к нам с востока.
– Видишь? – спросил Меркулов.
– Вижу. Пилот – тюха, плохо идет, сразу на высоту забрался… Его сейчас с земли из любой точки завалить можно.
– У меня определяется как «свой».
– А у меня – «неопознанный».
– Я его сейчас вызову.
Меркулов несколько раз пробовал связаться с неизвестной машиной, но безуспешно. Тем временем флуггер, идущий на сверхзвуке, приблизился, и его смогла захватить моя оптика.
Кажется, «Горыныч». Скажем так: если это наш флуггер, то я бы назвал его «Горынычем». Если же не наш, а клонский, то это малосерийный «Джерид».
– Давай ты.
Я перебрал все каналы, но ответа не получил. Внезапно мне стало не по себе. Ладно мы летаем, у нас донесение для Пантелеева. А этот чего подорвался?
– Он уже у нас на хвосте, заметил? – спросил я. Капитан‑лейтенант долго не отвечал, а когда отозвался, голос у него был скрипучий, сдавленный.
– Заметил.
– Может, вальнем его?
Снова пауза, будто Меркулов некстати дался тягостным раздумьям над судьбами нашей родины.
– Зачем?
– Для профилактики.
– Брось.
– У меня защита хвоста сигналит. Облучение радиоприцелом.
– Это не он.
– Откуда уверенность?
– От радара.
Ой, мама… Групповая скоростная цель! И притом сравнительно близко! Тоже, надо думать, не дураки, идут на предельно малой высоте и только сейчас вышли из радиотени очередного кряжа.
– Фантом выпускай!
Меркулов не ответил.
– Отзовись!
Капитан‑лейтенант молчал. Но, увидев, как от его «Дюрандаля» благополучно отделились обе половины фантома, я сделал вывод, что у него все более‑менее в норме.
Так же молча Меркулов провел грамотный отворот со снижением, еще теснее прижимаясь к земле. Я повторил.
Клонские истребители (кто б сомневался, что групповая цель – это они?) с радара пропали. Станция защиты хвоста заткнулась, а значит, супостаты тоже потеряли нас из виду.
Неожиданно ожил приемник. Вызов на четвертом канале.
– Вызываю флуггеры на курсе сто семьдесят!
– Вас слышу. Назовите себя.
– Данкан Тес, пилот русского флота. Вы Меркулов?
Так вот кто у нас на хвосте висит… Ну до чего же фронтовой мир тесен! Дантес, здравствуй моя радость, не успел соскучиться… И как это трогательно, услышать из уст американца: «Пилот русского флота»!
– Я лейтенант Пушкин. Капитан‑лейтенант Меркулов в соседней машине. Что вы здесь делаете?
– Мы с Тексасом видели, как вы взлетаете. Поговорили с солдатами, решили помочь. Тексас сбит огнем с земли. Я один здесь.
– Спасибо, Данкан. Если хотите – присоединяйтесь. И предлагаю меньше болтать.
Я хотел добавить короткое «аспиды неподалеку», но сделал скидку на иностранца. А вдруг он еще не научился понимать наш пилотский жаргон? Пришлось объяснять более пространно, хотя сам же я и предложил болтать меньше:
– В тридцати пяти километрах от нас на малой высоте идут конкордианские истребители.
– Я знаю. Беру их на себя. Назовите ваш будущий курс, чтобы я знал где догнать вас потом.
«Куда тебе, дитя прерий, тягаться с четверкой, а то и шестеркой «Абзу»? Уделают они тебя. И хорошо еще, если не всухую».
Впрочем, до этого ли мне? Если товарищ Дантес хочет отдать свою жизнь за товарища Пушкина – имеет право. И уж подавно имеет право не выслушивать нудные нотации о том, что гибель его будет бесславна и бессмысленна.
– Генеральный курс сто восемьдесят и так до самого полюса. Скоро высоту наберем, иначе топлива не хватит. Как поняли, Данкан?
Но парень исчез из эфира так же внезапно, как и появился. Зато вернулся Меркулов. Правда, говорил он так, будто при каждом слове в него вбивают по гвоздю и ему приходится замолкать, чтобы перетерпеть очередную вспышку боли.
Собственно, так ведь и было: нейроблокада переставала действовать.
– Вот. А ты. Говорил. Валить. Наш парень. Российский.
– Американский, раз уж на то пошло. Как рука?
– На хер рука. Новую. Куплю.
– Нам еще часа два лететь. И на полюсе там невесть что. Может, вернешься, пока не поздно? Тебе в стационар надо, а не это вот.
– Отставить.
Что ж, визиволлен, как сказал бы Людгер Ходеманн.

– «Ксенофонт», «Ксенофонт», вызывает Александр Пушкин, гвардии лейтенант российского военфлота… Вызывает лейтенант Пушкин, позывной «Лепаж»… Эскадрилья И‑02 19‑го отдельного авиакрыла, преобразованного в начале марта во 2‑е гвардейское… Борт приписки «Три Святителя»… Вызывает Пушкин… Уникальную сигнатуру позывного дать не могу, нахожусь на чужой машине…
Эту шарманку я прокрутил раз двадцать, ответом же мне служила многозначительная тишина.
Передачу вел в самом широком диапазоне, на предельной мощности. Мои цифровые свисты, треск и пришепетывания слушала небось целая флотилия конкордианских фрегатов. Чтобы расшифровать мою трепотню, им требовалось не меньше пяти часов, а вот запеленговать свистуна было делом двухсекундным.
Я сменил пластинку.
– Твою мать… Так твою мать и этак за ногу, «Ксенофонт»… Вызывает Пушкин… Это не шутка, такая у меня фамилия… Сигнальных фоторакет не имею… Нет у меня ваших драных сигнальных фоторакет, понимаете?..
Какая разница, что говорить, если эти ребята все равно не слышат?
– «Ксенофонт»! Отзовитесь, сперматозоиды, у нас с напарником топливо на исходе… «Ксенофонт», падаем через пятнадцать минут… Через пятнадцать минут амба, понятно вам, козлы драные?..
А если слушают все‑таки, но не могут ответить?
– Вот что, «Ксенофонт», я скоро из эфира уберусь и надоедать вам перестану. Так вы уж потерпите еще немного, примите устное донесение. Один ваш курьер, старлей Кабрин, дотянул до Глетчерного…
Дальше я рассказал все обстоятельства своего ультракороткого знакомства с Кабриным. Поведал о том, как мы с Меркуловым честно пытались доставить послание Иноземцева адресату. И как нас, двух идиотов, одного раненого, а другого контуженного, чувство долга привело на ледяной край мира, где не оказалось ничего и никого, даже врагов.
Закончил я свою речь, адресованную звездам и туманностям, следующим образом:
– В общем, я не думаю, что главком Пантелеев пришлет сюда флуггеры с полномочными курьерами. Потому как обстановка аховая. За космодром «А» расписываться не буду, я его сегодня не видел. На летном поле «Б» полтора часа назад уже шло встречное танковое сражение. К Глетчерному со стороны озера двигались крупные силы противника. Поэтому вы должны действовать немедленно и притом на полную катушку. Мои сведения может подтвердить капитан‑лейтенант Меркулов, который пилотирует соседний «Дюрандаль».
Меркулову было в тот момент не до меня. Его прессовала невыносимая боль в сожженной руке, но он все‑таки нашел в себе силы прошипеть сквозь сжатые зубы:
– Меркулов – я. Правильно. Пушкин. Говорит. Бейте. Гадов.
– Ну все, «Ксенофонт», я закончил. Слышали вы меня, не слышали – прощайте.
Ад начинается по ту сторону надежды – вот что я понял, когда мигающий зеленый глазок открытой сессии погас.
Мы с Меркуловым находились в ближнем космосе почти точно над Южным полюсом. Топливо заканчивалось. Достичь первой космической скорости и перейти в полноценный орбитальный режим мы уже не могли.
Долой ложную скромность – мы с Меркуловым совершили подвиг. Невероятный и удивительный. А чтобы мы смогли спокойно долететь до полюса, другой невероятный и удивительный подвиг совершил Дантес.
И все это совершенно без толку. С тем же успехом мы могли втроем дуться в картишки.
А ведь я полдуши отдал за то, чтобы сюда долететь! Седину нажил!
Летели, показалось, целую жизнь. В полном радиомолчании.
Изредка я нервно позевывал, потягивался, ерзал. Никогда раньше мне не доводилось летать, на флуггере без скафандра. От этого мысли в голову лезли исключительно уместные.
О катапультировании без скафандра на высоте свыше восьми километров не может быть и речи – в условиях исчезающе малого давления кровь закипит прямо в сосудах. А если я спущусь на средние высоты и катапультируюсь там, то поверхности, пожалуй, достигну. Где и замерзну насмерть, ведь спасателей никто не пришлет.
Эти соображения отравили мне весь полет до полюса. А когда я не смог докричаться до «Ксенофонта», стало мне совсем худо.
«Что делать?!. Что?!. Пойти на вынужденную?.. Попытаться сесть?.. В эту мешанину трещин, расселин, торосов?.. Ну даже сядем мы с Меркуловым… В кабине «Дюрандаля» можно протянуть еще сутки… Да и то не факт. Она‑то герметичная, но чем мы будем греться, когда заглушим двигатели?!»
– Саша. Клоны. – Меркулов продолжал свои вынужденные упражнения в краткости и был не очень‑то внятен, но одного взгляда на радар мне хватило, чтобы понять: никаких посадок не будет.
Будет последний бой. К нам приближались клонские истребители – не менее полной эскадрильи. И это даже здорово.
– Принимаем бой, Богдан?
– Какие вопросы.
– Товарищи, приказываю: от боя уклониться. Вас прикроют. Даю телекодом координаты точки встречи.
– Ты. Что? Крыша. Едет?
– Это не я, Богдан! Не я! Ты понял?! Понял?! Это «Ксенофонт»! Дает посадку!
– Понял. Не ори.
Многим розам радости было суждено распуститься в моем сердце в ту минуту, как говорят в Конкордии.
Из ничего… из пустейшего, радарами насквозь прохваченного пространства, совсем близко от нас, возникли полтора десятка отметок, хором ответившие запросчику: «Свои!»
Самая жирная отметка принадлежала Х‑крейсеру, остальные – «Орланам».
Затем, на четвертом канале, я услышал уж совсем невероятное:
– Здесь младший лейтенант Данкан Тес. Как слышите?
– Б…! Данкан?! Ё………!
– Зачем вы ругаетесь? Что я сделал неправильно?
– Дантес, родной, ты где?!
– Шесть ноль сзади вас. Высота два два.
– Лови телекодом точку посадки!
– Это чистый космос.
– Там авианосец. Наш авианосец!
– Спасибо. Не могу лететь. Топливо ноль.
– С этого же надо начинать! Дай мне свои координаты, только точно, и если ты в скафандре – катапультируйся!.. Э, нет, стой, погоди! Один вопрос: как ты смог?!
– Что?
– Ну там же полно аспидов было?!
– Семь. Все порваты в клочки. Я правильно говорю?
– Замечательно ты говоришь! Семь аспидов?! Ты сам их сбил?!
Тут вклинился тот же сухой, отстраненный голос с борта «Ксенофонта»:
– Гвардии лейтенант Пушкин, я понимаю ваши чувства, но прошу вас помолчать хотя бы до посадки.
– Хорошо… А, главное! Вы координаты парня к северу от нас сняли? Данкана Теса?
– Да.
– Точно сняли? За ним надо обязательно выслать спасательный флуггер!
– Вышлем. И хорош трепаться! Р‑расчирикался…

Глава 4
Невесомость

Январь, 2622 г. 
Планетолет «Счастливый» 
Большой Космос 

– Ты плакала? – спросил Таню чоруг на чистейшем русском языке.
Вопреки Таниным опасениям, чоруг оказался весьма гостеприимным хозяином. Он любезно встретил ее у стыковочного шлюза и проводил в ванную комнату – на «Жгучем ветерке» в отличие от «Счастливого» она была достаточно просторной.
«Ванная», как и следовало ожидать, оказалась своеобразной. Там стояли четыре глухих цилиндра в рост чоруга, круглый стол с бугристой поверхностью, несколько механических опахал и сравнительно яркие светильники. Благодаря тому, что некоторые гигиенические процедуры чоруги выполняют при желтом свете, в ванной можно было устроить особое, компромиссное освещение – приемлемое для человеческой психики и терпимое для самих чоругов. В других помещениях «Жгучего ветерка» с этим было сложнее.
– Да, плакала. Только откуда ты знаешь?
– Ты употребляешь неверное слово. Я не «знаю», я – «вижу»!
– А что ты видишь?
– Я вижу, что еще недавно твои глаза были мокрыми и красными. Кажется, у вас, у русских людей, это называется словом «плакать»?
– Все верно.
– Я помню, что плакание людей вызывают эмоции двух видов. Счастливые и несчастные. Я правильно сказал? Я еще только учу русский!
– Да, все так.
– Тогда сообщи мне, какие эмоции вызвали твое плакание?
– Несчастные. Я никогда не была счастлива настолько, чтобы из‑за этого плакать.
– И в чем твое несчастье?
– Мое? Гм… Вообще‑то приятного мало – торчать в крошечном планетолете, который висит в безлюдном уголке космоса, и надеяться, что тебя, может быть, спасут. Такое счастьем не назовешь!
– Твоему несчастью уже много дней! Но раньше ты не плакала.
– Откуда тебе знать? – Таня подернула плечом.
– Я знаю это потому, что оставил в вашем корабле одну вещь, которая дает мне слушать то, что происходит у вас! – сообщил чоруг. – Эта вещь передает все, что вы говорите, прямо мне в ухо! – Эль‑Сид легонько стукнул клешней по своему ананасообразному затылку, где, как было известно Тане, располагались органы слуха чоругов.
Сказано это было настолько простодушно, что на несколько мгновений Таня утратила дар речи. Шутка ли – узнать, что все твои разговоры уже больше двух недель регулярно прослушивает инопланетянин!
– Но зачем ты оставил на нашем корабле свою вещь, Эль‑Сид? – спросила она ошарашенно.
– Существуют две причины. Первая причина: я изучаю язык русских людей. Мне нужен родник живой речи. Вторая причина: мы, восхищенные чоруги, очень любопытны. Нашему мозгу, который неотделим от нашей души, нужно тренироваться каждый день. Иначе он будет умирать. Наш мозг – как ваши мышцы! Ему нужно все время раскачиваться! Если чоруг не работает с новой информацией больше чем три раза по девять дней, клетки ума в его мозгу начинают умирать. А через сорок один день в его мозгу начинается осень! Вот почему нам нужно все время читать, слушать, разбираться. То есть быть любопытными!
Таня хмуро кивнула. Про физиологические основания легендарного любопытства чоругов из социального класса «восхищенных» она знала с первого курса. И все же – кому понравится, когда тебя подслушивают?
– Ну, знаешь ли… Мы, люди, тоже довольно‑таки любопытны! Но это же не повод тайком устанавливать на «Жгучем ветерке» видеокамеры! – возмущенно сказала она.
– Это напрасно. Мне было бы лестно. Люблю сниматься, – мечтательно сказал чоруг. Чувствовалось, что он и впрямь не понимает, в чем проблема. «Впрочем, если бы понимал, – подумала Таня, – вряд ли отважился докладывать мне о своих шпионских достижениях».
– Если ты нас и впрямь прослушиваешь, – сказала она, – тогда зачем ты спрашиваешь, почему я плакала? Ты же все слышал?
– Извини, но последние два дня я совсем не слушаю вас.
– Почему? Надоело учить русский?
– Не надоело. Просто я готовлюсь к смерти.
– К смерти?
– К смерти.
Таня сделала понимающую мину. Она помнила, что жизнь для среднестатистического чоруга – не более чем процесс самоотверженной подготовки к правильной смерти, к Великому Переходу. И что большинство светских чоругов выделяют три дня в каждом лунном месяце для совершения соответствующих подготовительных мероприятий. Не говоря уже о чоругах религиозных, которые превращают в одно такое мероприятие всю свою жизнь.
– И как ты готовишься к смерти? Совершаешь три возлияния? Дышишь‑и‑поешь? Складываешь мозаику снов? – не желая прослыть невежей, Таня припомнила все практики подготовки к смерти, какие только изучала.
– Мозаику я окончил еще на планете Вешняя. Она получилась не очень яркой, но ее узорами я доволен. Три возлияния я совершаю ежедневно, ведь я «восхищенный», а не обычный чоруг. А дышать‑и‑петь не принято в моем роду.
– Что же ты делаешь?
– Я разговариваю со своей женой.
– Но при нашей первой встрече ты говорил, что ты не женат?
– В этой жизни – не женат. Но в прошлой жизни у меня была жена. И будет в следующей. Просто в этой жизни она не проявлена. Но это не значит, что ее нет! Она есть! И я с ней разговариваю!
– Наверное, интересное занятие.
– Очень! – Чоруг восторженно развел в стороны свои глаза‑трубочки. – Самое интересное занятие в мире! И теперь мне не до вас! Для того чтобы говорить с теми, кто не проявлен в этом мире, нужно очень много внимания. Поэтому я больше не могу отдавать свое внимание вам. И даже не знаю, что ты готовила сегодня на завтрак…
– Зразы с грибами, – зачем‑то сказала Таня.
Чоруг забеспокоился:
– Что такое «зразы»? Этого слова нет в моем словаре.
– Зразы – это такие котлеты из картофеля. А внутри начинка. Сегодня я начинила зразы грибами. Это вкусное блюдо. Одно из моих любимых!
– А мое любимое блюдо – ежме‑т‑оп‑огог!
– Что‑что?
– Когда в наших домах питания готовят это блюдо, грибы оп‑ог проращивают прямо на куске вкусного старого мяса, который лежит у тебя во рту. Проращивают в твоем присутствии! Величайшее наслаждение! Очень советую попробовать!
– Обязательно попробую! – горячо заверила чоруга Таня. – Как только представится возможность. Однажды я пробовала ваши хлебцы из водорослей. Масса впечатлений. Могу рассказать.
– Эти впечатления можешь оставить себе. Хлебцы едят только чоруги с маленьким умом! Лучше расскажи, почему ты испытываешь эмоцию несчастья. Они не любят тебя? – Эль‑Сид указал длинным бурым усом в сторону стыковочного шлюза, тем самым намекая на пассажиров «Счастливого».
– Скорее не уважают.
– Не уважают – это значит «не хотят слушаться»?
– Не хотят делиться со мной знаниями!
– Они жадные русские люди?
– Нет. Ну… может, в каком‑то смысле и жадные…
– Почему?
– Потому что я женщина. А у нас… Не везде, но в некоторых местах… В некоторых коллективах… Так принято, что мужчины восхищаются женщинами, ухаживают за ними, делают им комплименты, но при этом готовы умереть, лишь бы не допустить женщину к чему‑то важному и секретному! – взволнованно выпалила Таня.
– Хочешь, я подарю тебе истину, которая тебя утешит? – перебил ее чоруг.
– Какую? – насторожилась Таня.
– За сто сорок шесть лет своей жизни я видел пятьсот четыре обитаемые планеты.
– Ничего себе! – Таня даже присвистнула от удивления. Еще бы: сто сорок шесть лет жизни! Пятьсот четыре планеты с развитыми жизнеформами! Вот это биография!
– …И должен тебе сказать, – продолжал Эль‑Сид, – на большинстве этих планет имелось разделение на мужские и женские особи!
– И что?
– На девяти из десяти таких планет главенствуют самки!
– Ну и?..
– Я думал, тебя это утешит… – пробормотал чоруг, как показалось Тане – разочарованно.
– Но что именно должно меня утешить?
– То, что ваша коренная планета Земля и ее колонии принадлежат к очень малочисленному типу мест, в которых всем управляют самцы!
– Что ж… Это и впрямь можно счесть утешением… – Таня широко улыбнулась.
Не столько потому, что и впрямь утешилась, сколько потому, что ход мыслей чоруга показался ей забавным.
Это как если бы торговцу саксонским фарфором после землетрясения, загубившего несметное количество драгоценных чашек и блюдец в его магазине, сказали: «Не печалься, старина! Имей в виду, девяносто процентов населения нашего города давным‑давно пользуются одноразовой посудой, а уцелевшие посудные лавки торгуют исключительно сервизами из небьющейся стеклокерамики!»
Однако обижаться на Эль‑Сида не стоило. Ведь логика чоругов неотделима от их культуры мышления, а их культура мышления походит на земную, как презерватив на импульсный огнемет.
– Я вижу, мое утешение совсем тебя не утешило… – пробормотал чоруг опечаленно. – Тогда, может быть, ты расскажешь, как именно тебя не уважают?
Таня пристально посмотрела на Эль‑Сида, силясь понять, стоит ли говорить правду.
– Про Коллекцию ты ведь, наверное, знаешь? – спросила она.
– Ты имеешь в виду те вещи, которые исследуют твои друзья?
– Да.
– Неужели ты плакала из‑за них?
– Представь себе, Эль‑Сид. Они даже не разрешают мне зайти с одной из этих фиговин в лабораторию!
– У вас плохая лаборатория. Так что на твоем месте я исключил бы эмоцию печали.
– Не важно, какова лаборатория. Важно, что они не разрешают! – пояснила Таня. – Я хочу знать, что мы нашли на Вешней! В конце концов, я тоже принимала участие в поисках и имею право на свою долю знаний!
– Разве вы мало знаете об этих вещах? Мне показалось, вы знаете много… Особенно много знал о них тот мертвый человек, которому принадлежал этот интересный большой планшет! Кстати, я разрешил себе взять его у вас на некоторое время, чтобы как следует кормить свое любопытство. – Эль‑Сид указал на ближайшую консоль, на которой… лежал асфальтово‑серый планшет Шульги с эмблемой ГАБ! Уже во второй раз за тот день Таня не сумела подыскать нужных слов.
– Это что, правда планшет Шульги? – спросила она оторопело.
– Его хозяина звали Шульга, да.
– Но где ты его взял?
– Ты невнимательна, Татьяна. Я уже сказал. Я взял его на время. В вашем планетолете.
– Но как ты его включил? Там же пароль!
– Мы, чоруги, не такие примитивные существа, какими кажемся русским людям, – сообщил Эль‑Сид не без самодовольства.
– То есть ты вскрыл систему защиты?
– Зачем «вскрыл»? «Вскрыл» – это неблагородно и нечестно. Я просто… как вы говорите… вводил пароль туда, где он должен быть.
– Но откуда ты его узнал?
– Увидел. У нас, «восхищенных» чоругов, проникающее зрение. Мы можем видеть то, что записано на ваших камнях.
Таня сосредоточенно засопела.
С одной стороны, то, что сказал Эль‑Сид, было похоже на сказку для самых маленьких – взял да и «увидел» пароль планшета! А ведь этот пароль записан в памяти планшета, а память эта… Как устроена память?.. Надо полагать, некое сочетание магнитных зарядов? Или магнитных зарядов не бывает, а бывают только электрические? В технических аспектах Таня уверена не была, но понимала, что в любом случае «увидеть» Эль‑Сиду пришлось бы, во‑первых, сквозь корпус планшета, во‑вторых – сквозь запоминающее устройство, а в‑третьих – речь шла о рассмотрении объектов едва ли крупнее молекулы. И даже не объектов, а их… состояний, что ли?
А это невозможно. Совершенно невозможно!
Но тут она вспомнила, что ей попадались беглые упоминания особого зрения «восхищенных» чоругов.
«Есть еще термин… «интро»… «инфра»… а, ладно, пусть будет «проникающее!» – решила Таня, так и не припомнив нужного слова. Тотчас ее мысль переметнулась на материи более насущные.
– Послушай, Эль‑Сид, но ты хоть понимаешь, какой опасности себя подверг, утащив планшет со «Счастливого»? – понизив голос, спросила она. – Я даже не знаю, какие неприятности с тобой произойдут, когда сюда прибудут наши друзья с Земли! Если, конечно, прибудут, – угрюмо поправила себя Таня, поразмыслив.
– Почему – неприятности? – спросил наивный чоруг.
– Потому что этот планшет содержит секретные сведения!
– Но я дал клятву в Храме, что отнесу его туда, где взял! Я не собираюсь воровать! Никто не узнает, что я его брал!
– Они узнают. Еще как узнают. Они знают все!
– Даже если они это узнают, мне будет все равно.
– Как это – все равно?
– Все, что живет, – умирает. Я тоже скоро умру. И мне будет все равно.
Таня восприняла это «скоро умру» совершенно спокойно. Ведь из курса ксенопсихологии она знала, что у чоругов разговоры о смерти – вещь совершенно нормальная, можно сказать обиходная. У чоругов в отличие от людей разговоры о смерти никому не портят настроения и вести их чуть ли не ежечасно – обязанность каждого воспитанного, тонко чувствующего члена коллектива.
Однако размышлять о речевых привычках чоругов Тане было недосуг. Ей страсть как хотелось знать, что же именно узнал чоруг. И хотя это знание холодило, как крещенские морозы, она не боялась замерзнуть. Точнее, боялась. Но желание знать было сильнее страха.
– Послушай, Эль‑Сид… Вот ты говорил, что хозяин этого планшета много знал о Коллекции. Верно?
– Так.
– Но что именно он знал? Ты что‑нибудь запомнил?
– Я запомнил все, – горделиво отозвался Эль‑Сид. – Моя память сильная и надежная, потому что я много тренируюсь!
– Тогда расскажи что‑нибудь из того, что ты запомнил, мне.
– Это принесет тебе эмоцию счастья? – с надеждой в голосе поинтересовался чоруг.
– Еще какую! – сверкнула глазами Таня.
– Тогда говори, что за вещь ты хочешь узнать… И я вспомню ее для тебя!
– Ну… например, про «черепки».
– В планшете сказано, что это части панциря! Существо под названием «джипс» вылупилось из старого панциря, потому что у него вырос новый. А «черепки», то есть части старого панциря, остались. Они лежали очень долго. А потом вы их нашли.
– Джипс… Я и существ‑то таких не знаю! Даже не слышала никогда… – задумчиво произнесла Таня. – А ты, Эль‑Сид, – ты знаешь, кто такие джипсы?
– Знаю. Но я разобрался не сразу. Мы их называем и описываем совершенно иначе. Пришлось много думать и читать планшет. Вы, русские люди, с ними воевали. Совсем недавно.
– Мы? С ними? Воевали? Ты ничего не путаешь?
– Люди воевали с джипсами в вашем году «два шесть два один». Месяц «май».
– Май?
– Да. Май. Так написано в этом планшете, – отвечал Эль‑Сид.
– А вы, чоруги, с ними тоже воевали?
– Нет. Никогда. Мы, чоруги, считаем, что есть три судьбы, которые можно разделить: судьба войны, судьба любви и судьба равнодушия. Мы и джипсы разделяем судьбу равнодушия!
«Судьба равнодушия» – неплохо звучит», – мимоходом отметила Таня.
– Значит, ты узнал о джипсах не из планшета?
– Мы, чоруги, тоже знаем джипсов! Только называем их «ул‑ошо‑мянзиж». Давно, много тысяч лет назад, у нас и народа ул‑ошо‑мянзиж были контакты. И в нашей земле тоже лежали вещи, похожие на те, которые вы собрали в свою Коллекцию!
– Неужели?
– Еще как! То, что вы называете «хвощом», мы тоже находили в одной из соседних планет. Наша коренная планета У‑ет‑у, а та, где нашли «хвощ», – У‑таж‑у!
– Ты что, тоже, выходит, ксеноархеолог? Специалист по жизни других… м‑м‑м… народов? – спросила Таня, пораженная познаниями Эль‑Сида. От обилия новой информации у нее голова шла кругом.
– Нет. Я составитель ароматов. Особенно – похоронных ароматов. Мои похоронные ароматы очень ценятся. Они создают атмосферу чистой радости, которая делает похоронную церемонию незабываемой!
Тане показалось, что последнюю фразу Эль‑Сид произнес с иронией, будто цитируя слова из рекламного буклета.
– Но в таком случае, откуда ты знаешь о находках ваших археологов?
– Это знают все образованные чоруги. Под нашим солнцем археология стоит второй в Списке Семи Великих Знаний о Мертвом. Очень уважаемая наука!
– Знаний о мертвом?
– Конечно, о мертвом! Ведь археология занимается тем, что умерло!
– Это, конечно, верно… Но в таком случае и геология тоже… и история…
– Полезно знать о мертвом больше. Тогда начинаешь лучше понимать живое, – наставительно сказал чоруг.
«Вот бы и у нас так считали! Тогда, может, и зарплаты были бы повыше», – вздохнула Таня.
– Расскажи мне еще про «хвощ», Эль‑Сид, – попросила она. – Если тебе не трудно.
– Мне легко! Когда я разговариваю с тобой, мой мозг становится активным! Моя душа радуется! Это очень полезно! Ведь после того как я умру, мне понадобится вся сила моего мозга! И вся радость моей души! Слушай же, Таня. Мы, чоруги, тоже нашли такой «хвощ». Даже несколько «хвощей». Правда, наш «хвощ» был не таким, как ваш. У него было два ствола! А отростков было меньше!
– Может быть, это и не «хвощ» вовсе? – предположила Таня.
– Нет, «хвощ», – уверенно сказал чоруг. – Одинаковый материал, одинаковый цвет, одинаковый замысел…
– И что, «хвощ» тоже имеет отношение к этим… как ты сказал?
– Ул‑ошо‑мянзиж. То есть джипсам.
– Ну да, джипсам.
– Видимо, имеет. Но сказать, какое именно это отношение, наши ученые не смогли. Зато они сделали другое открытие! Великое открытие!
– Какое же?
– У нашего «хвоща» имелось два сросшихся ствола. На этих стволах были четыре мутанта.
– Ты хочешь сказать, мутовки?
– Ошибся. Конечно, мутовки! На каждой мутовке было по шару! И от трех шаров отходили еще ветки с шарами. Хозяин того планшета, – продолжал увлеченный чоруг, – считает, что «хвощ» есть модель молекулы. Наши ученые тоже так считали. Но оказалось…
Таня нервно заерзала в кресле – от нетерпения. Археологическая фортуна наконец‑то улыбнулась ей своей мраморной улыбкой!
– …но оказалось, что это модель планетной системы!
– Той самой, где расположены планеты У‑ет‑у и У‑таж‑у? – предположила Таня.
– Нет! Соседней системы! Системы Аж‑ет! И в этой модели, то есть в «хвоще», имеются все планеты и спутники, которые эту систему составляют! Шарики – это и есть планеты!
– Но почему тогда у «хвоща» два ствола? – стараясь не давать волю скепсису, спросила Таня.
– Потому что система Аж‑ет – это система двойной звезды!
– Значит, ваш «хвощ»– модель планетной системы… – пробормотала Таня. – Но если допустить, что все «хвощи» являются моделями систем, значит, и наш тоже?
– Наверняка!
– Значит, наш «хвош» – модель системы Крокуса, где находится планета Вешняя?
– Это исключено. Параметры не совпадают, – авторитетно заявил Эль‑Сид. – Система звезды, которую вы называете Крокус, имеет восемь планет. У одной из этих планет одиннадцать спутников, не считая мелких. А планет должно быть шесть. И не более трех крупных спутников у одной планеты.
– Но тогда какой системы? Это можно узнать?
– Теоретически – да. Для этого нужно поискать в наших каталогах звездную систему с таким же числом планет и спутников, какое показывает ваш «хвощ».
– Но таких систем, наверное, сотни? Ну, десятки десятков?
– Я понимаю, что такое «сотня». И что такое «сотни», я тоже понимаю. А на твой вопрос ответить трудно. Если брать все системы без разбору, выйдет много, ты права. Но я не считаю народ ул‑ошо‑мянзиж глупым. Хотя он и стал очень глупым. Однако раньше этот народ был другим. «Хвощ» вырастал внутри каждого джипса. И не просто так. «Хвощ» обозначал планетную систему, где джипс призван к жизни.
– Рожден?
– Если тебе так нравится слово. Но я к другому веду. Теоретически «хвощ» показывает не только общее устройство планетной системы. Он еще должен выражать точные соотношения небесных тел. То, что ваши пилоты называют «гравитационной лоцией». А когда есть нечто точное, все лишнее легко отсечь.
В астрографии и навигации Таня чувствовала себя крайне неуверенно. Но последнее заявление чоруга ее обнадежило.
– А ты можешь это сделать? Найти похожие планетные системы и отсечь все лишнее? – сгорая от нетерпения, спросила Таня.
– Теоретически – да, – сказал чоруг, поразмыслив. Чувствовалось, что магическое слово земной науки «теоретически» пришлось ему по душе.
– А практически?
Но этот интереснейший разговор, чреватый ни много ни мало революцией в джипсоведении, был грубо прерван. Экран, расположенный на двери «ванной комнаты», ожил. Чоруг и Таня воззрились на него неохотно и даже сердито.
На экране появилось встревоженное лицо Нарзоева, переминающегося с ноги на ногу в стыковочном шлюзе. Он был в скафандре. Не иначе как собирался «вызволять» Таню, но обнаружил, что двери заблокированы. Жесты Нарзоева были резкими, агрессивными. Судя по движениям губ, он говорил в камеру что‑то не слишком куртуазное.
Эль‑Сид включил звук.
– Вы что там, оглохли, звездоплаватели хреновы?! – проорал Нарзоев.
Таня подплыла к экрану и лучезарно улыбнулась.
– Алекс, ты чего разнервничался? – ласково спросила она. Но как Таня ни старалась, а сделать так, чтобы в ее голосе не проскальзывали виноватые нотки матери семейства, невесть где шлявшейся всю ночь до утра, ей не удалось.
– Я? Разнервничался? Да я спокоен, как три тысячи мертвых клонов! – рявкнул Нарзоев. – Просто мне нужно знать, что с тобой все в порядке! Тебя нет уже четыре часа!
– Подумаешь, четыре часа! – с деланным легкомыслием отмахнулась Таня. – Что такое четыре часа перед лицом вечности?
– Философией будешь Никите баки заливать! Между прочим, там, на «Ветерке», повышенный радиационный фон!
– Я, как видишь, в скафандре!
– От всей радиации этот скафандр не экранирует!
– Я проверила, основные показатели в норме, – соврала Таня, которая ничего не проверяла, надеясь по привычке на русское авось.
– И все равно немедленно возвращайся, – нахмурился Нарзоев.
– Это еще с какой стати? – Таня не могла отказать себе в удовольствии сыграть пару незамысловатых мотивчиков на истрепавшихся пилотских нервах.
– Юрий Петрович сказал, что он передумал, – сквозь зубы процедил Нарзоев.
– А я – не передумала, – заявила Таня с вызовом.
– В таком случае возвращайся, потому что я, командир планетолета «Счастливый», тебе возвратиться приказываю!
– Это уже другой разговор, господин капитан. – Таня кокетливо потупилась. – Но я не уверена, что…
– Возвращайся немедленно, иначе я тебя сейчас сам оттуда вытащу! Выведу за ухо! – багровея, кричал Нарзоев.
– Попробуй выведи, если Эль‑Сид тебе двери не откроет.
– Что ты сказала?
– Да иду уже, иду…
«Ну вот… Как всегда… На самом интересном месте», – вздохнула Таня.
Когда экран погас, Эль‑Сид издал характерное тихое фырканье, которое, насколько помнила Таня, означало, что чоруг собирается сказать нечто важное.
– Никогда не мог понять, как получилось, что такую большую часть космоса держат под контролем существа, не умеющие контролировать даже свои эмоции, – многозначительно изрек чоруг.
– Знаешь, я тоже много об этом думала, когда изучала историю Колонизации, – отозвалась Таня. – Наверное, люди и покорили космос лишь затем, чтобы иметь для своих эмоций как можно больше вкусной пищи.

На следующий день Таня вновь возвратилась на «Жгучий ветерок». На сей раз чоруг был готов к появлению гостьи. И даже преподнес ей подарок – магнитные ботики.
Строго говоря, по фасону это были не вполне ботики. Скорее уж безразмерные галоши, верхняя часть которых была выполнена из неведомого материала, внешне похожего на синюю губку. Эти галоши легко обувались поверх массивных ботинок земного скафандра, после чего «губка» раздувалась, плотно облепляя ногу почти до колена, и затвердевала. Чтобы снять их, достаточно было уколоть «губку» металлической палочкой, которую Таня тоже получила от Эль‑Сида. Синий материал стремительно размягчался, терял в объеме и возвращался к первоначальному состоянию.
Благодаря этому подарку Таня могла неспешно разгуливать по «Жгучему ветерку», удивляясь и ужасаясь.
– А эти что здесь делают? – ахнула она, обнаружив в салоне трупы трех погибших чоругов. Чоруги сидели в высоких пассажирских креслах, выпрямив свои хитиновые спины.
Сидели как живые, рядком. Четвертое кресло оставалось свободным – словно бы четвертый пассажир только что отлучился в бар за прохладительными напитками для всей компании и вот‑вот возвратится.
На коленях у каждого покоилась стеклянная сфера, дававшая в рубиново‑красном освещении «Жгучего ветерка» отблеск цвета запекшейся крови. Правые клешни чоруги держали под прямым углом к белому подлокотнику кресла. Само собой напрашивалось жутковатое сравнение со школьниками, тянущими руку на любимом уроке, дабы отправиться к доске за хорошей оценкой.
Таня отвела глаза.
«Жгучий ветерок» нужно переименовать в «Летучий морг»! Хорошо хоть скафандр не пропускает запахи… А ведь воняет тут, наверное, будь здоров!»
– Это тела моих товарищей. Они сидят там же, где и сидели, когда за ними пришла смерть. Где еще они, по‑твоему, должны быть?
– Ну… Даже не знаю, – заплетающимся языком сказала Таня.
– Мы, чоруги, не привыкли прятать своих покойников до погребения, как это делаете вы, люди. Мы считаем, что нельзя стесняться умерших. И что живые должны полюбоваться телами, прежде чем они будут преданы погребению.
– Полюбоваться? Ты сказал – «любоваться»? – переспросила Таня. – Но я не вижу в трупах ничего эстетичного!
– Может быть, «любоваться» – неправильное русское слово. Мы глядим на мертвых не потому, что это эстетично. А потому, что, глядя на мертвое, ты постигаешь саму смерть… Знаешь, лично мне это очень помогло! – признался Эль‑Сид.
– Помогло – в чем?
– Смириться с мыслью, что я тоже скоро умру, – сказал чоруг.
Как ни старалась Таня оставаться на позициях бесстрастного исследователя, а разговоры о смерти начинали ее тяготить. Поэтому она сделала все возможное для того, чтобы вновь возвратиться к Коллекции и джипсам.

Эль‑Сид колдовал над базой астрографических данных, пытаясь выудить для Тани координаты той звездной системы, моделью которой предположительно являлся найденный на Вешней «хвощ». Дело это оказалось на удивление небыстрым, аппарат недовольно подмигивал, чоруг откровенно скучал. Таня, которая поначалу сидела тихо как мышь, чтобы не мешать Эль‑Сиду своей болтовней, наконец не выдержала и спросила:
– Ну, с «хвощом» мы, положим, разобрались. То есть – разбираемся. А что представляют собой другие артефакты? Например, тот же «меон»?
– Ты имеешь в виду пульсирующий тор? – спросил чоруг, отрываясь от экрана, по которому хаотично ползали флюоресцирующие зеленые и оранжевые морские звезды, состоящие из неведомых значков. – Я лично никогда не сталкивался с таким. Но хозяин планшета считает, что это часть глаза джипса.
– Глаза? Ты ничего не путаешь? Тогда что такое «фильтр»? Тот, который походит на ежа? Что написал про него Шульга?
– Послушай, почему бы тебе самой не почитать об этом? – недоуменно спросил чоруг. – Хочешь, я открою для тебя планшет? Ты просто возьмешь и прочтешь. Уверен, ты испытаешь эмоцию удовлетворения!
С этими словами чоруг подал Тане планшет Шульги. Однако Таня отшатнулась от него, словно от террариума, кишащего черными скорпионами.
– Не хочешь насладиться знаниями? – удивился Эль‑Сид.
– Хочу.
– Тогда что?
– Боюсь…
– Ты снова испытываешь сильные эмоции там, где должен работать только рассудок, – сказал чоруг, как показалось Тане, с досадой.
– Ты прав, – кивнула она. «Не объяснять же ему, какие неприятности будут у меня, если о моей любознательности станет известно?»
– «Фильтр» – это орган выделения джипса. Так считает хозяин планшета.
– Я надеюсь, это не тот орган, который мы называем неприличным словом на букву «ж»? – осведомилась Таня.
– Нет, не тот, – совершенно серьезно ответил чоруг. – Другой. Тот, который вы называете словом «почки».
В перевозбужденном Танином мозгу теснились вопросы – о джипсах, о «хвоще», о «горелке», – но задать их всезнайке Эль‑Сиду Таня не успела.
Прибор конусообразной формы, вставленный в чоругскую вычислительную машину, пискнул на высокой ноте и «открыл пасть» – именно так выглядел этот процесс со стороны. Верхняя часть конуса медленно отошла назад, будто крышка тривиального электрокофейника, открыв на всеобщее обозрение зелено‑голубую внутренность конуса. Там кипела и пузырилась густая флюоресцирующая жидкость. Чоруг жестом пригласил Таню поближе к себе.
Самым удивительным было то, что жидкость в условиях невесомости не разлетелась мгновенно по всему объему рубки. Но Таня и не подумала об этом, ведь внутри открывшегося «кофейника» происходило кое‑что более загадочное и уж точно более важное.
Жидкость на глазах сгущалась. Вскоре среди хаоса голубых пузырьков уже можно было различить некий регулярный узор, строгую геометрическую форму – то ли звезду, то ли снежинку… Снежинка на глазах твердела, росла вширь и вскоре ее лучи уже упирались во внутренние стенки конуса.
– Что это? – спросила Таня.
– Ответ на твой вопрос! Он принесет тебе эмоцию счастья!
– На какой из моих вопросов?
– На вопрос о том, моделью какой планетной системы является ваш «хвощ»! Их там даже… ф‑ф‑ф‑ф… две. Две системы.
– Ну, и где этот ответ?
– Он находится в носителе информации, – чинно ответствовал Эль‑Сид.
– На этой звездочке?
– Не «на», а «в»! Он записан внутри!
– Разве ты не можешь сказать мне так просто, что это за планетные системы?
– Могу. Только ты ничего не поймешь!
– Это еще почему? – спросила Таня обиженно.
– Я не знаю их имен на русском языке.
– А на нерусском языке?
– Одна система у нас называется Йоксеч‑еч, другая – Илги‑еон‑вол. Но это так же, как будто я ничего тебе не сказал. И все равно я сделал тебе хороший подарок! Конечно, на своем планетолете ты не сможешь посмотреть результаты, которые подарил мой корабль. Но когда ты вернешься домой и поговоришь с другими учеными, не такими жадными, как твои друзья, мой подарок принесет тебе много пользы! И ты сможешь стать большим ученым! Таким же большим, как твой начальник. А может, даже и большим!
Таня заглянула внутрь конуса – звездочка больше не росла. Она окончательно отвердела, изменила цвет на небесно‑голубой и застыла, омываемая сталисто‑синими волнами.
– То есть ты подаришь эту штуку мне?
– Да.
Чоруг небрежным жестом выудил звездочку из синего бульона и передал Тане.
Она повертела штуковину в руках.
– Не сломается? – недоверчиво спросила Таня.
– Нет. Можно согнуть как угодно. Можно сесть на него. Можно употребить в пищу. Ничего не случится.
Насчет употребления в пищу Таня решила не уточнять, списав это заявление на чоругский юмор, и спрятала инфоноситель в набедренный карман скафандра.
– Даже и не знаю, как тебя благодарить, Эль‑Сид!
– Зато я знаю: когда я умру, уделяй мне немного своего внимания, – серьезно сказал Эль‑Сид.
Но Тане было не до мистики. На языке у нее вертелся вопрос о том, какая из двух планетных систем, найденных чоругом, ближе к планете Вешняя. И нельзя ли посмотреть на чоругские звездные карты – может, ее скромных познаний в астрономии хватит, чтобы идентифицировать хотя бы одну из планетных систем.
Однако Эль‑Сид, похоже, более не был настроен на то, чтобы способствовать прогрессу земной ксеноархеологии. Издав гортанный вибрирующий звук, он выключил свой вычислительный комплекс, развернул свое кресло к Тане и сказал:
– А теперь я должен попросить тебя уйти.
– Меня? Уйти? – удивленно спросила Таня, уверенная, что ее визит еще только начался и что впереди у них с Эль‑Сидом часы интересных разговоров. – Неужели я тебе мешаю? Ты собираешься делать что‑то важное? И мне нельзя при этом присутствовать?
– Да. У меня очень важное дело – я буду одухотворять мою мозаику! Время пришло. Правда, чужакам присутствовать не запрещено. Но я не хочу, чтобы ты находилась рядом. Я тебя уже немного знаю. И я думаю, если ты останешься, ты будешь испытывать эмоцию страха. Очень сильную эмоцию страха!
– Пожалуй, тогда я и впрямь лучше пойду, – сказала Таня, опасливо озираясь. Она не помнила, что представляет собой ритуал одухотворения мозаики, но лишний раз испытывать крепость своих нервов ей не хотелось. – Тогда, получается, я должна сказать тебе «до свидания»?
– В русском языке есть слово «прощай». Кажется, оно подойдет больше, – сказал чоруг и неуверенно посмотрел на Таню.
– «Прощай» говорят, когда прощаются навсегда. Но мы ведь еще увидимся?
– Конечно, увидимся!
– Тогда, выходит, «до свидания»?
– Выходит так, – согласился чоруг. – Только я вместо «до свидания» прочитаю тебе стихотворение, как это принято у нас. Ты не будешь возражать?
– Конечно, нет! Я люблю ваши стихотворения – еще с университета!
– Тогда слушай:

Однажды ночь закончится и взойдет солнце, о дочь моя,
Однажды к концу придет срок и услышишь:
«Теперь – свобода», о дочь моя,
Однажды дух воспарит, а плоть уснет, о дочь моя,
Однажды поймешь: все было хорошим, все было благим,
Даже то, что казалось плохим, о дочь моя,
Даже то, что казалось колючим.

Чоруг закончил читать и внимательно посмотрел на Таню.
– Хорошее стихотворение! – сказала она. – Сам перевел?
– Сам.
– Что ж, русский ты выучил на твердую пятерку. Пожалуй, я даже запишу твое стихотворение завтра, для истории!
– Завтра? – задумчиво произнес чоруг.
– Завтра. Ты не будешь против, если я завтра зайду?
– Конечно, нет, – горячо заверил Таню Эль‑Сид. – Я оставлю дверь открытой!

Назавтра Таня вновь явилась на «Жгучий ветерок». В руках у нее был блокнот, а в голове блуждали гипотезы одна другой витиеватее.
«Вот, например, выброшенный за борт «дятел». Эль‑Сид утверждает, что «дятел» тоже является внутренним органом джипса. Но, возможно, орган этот вовсе не внутренний, а внешний? Нечто вроде клюва? Или, может быть, совокупительный орган?»
К сожалению, на душе у нее было гадостно.
Несколько минут назад у нее состоялся короткий, но громкий разговор с Башкирцевым и компанией. Тане, по мнению коллег, не стоило вовлекаться в столь интенсивное общение с представителем малоизученной инопланетной цивилизации.
– Разве вы не знаете, дорогая наша Татьяна Ивановна, что контакты с инопланетянами, особенно в условиях изоляции от нормирующего воздействия общества, могут пагубно отразиться на психике? – вопрошал Таню Башкирцев своим скрипучим голосом кабинетного сухаря. – Кстати говоря, когда я учился в аспирантуре у профессора Сосюры, был у меня однокашник, Арсен, как раз чоругами занимался. Так он после двух лет работы в Наблюдательной Службе – выражаясь образно, но точно – свихнулся. Блеял, как овца! Увлекся гаданиями по мочке уха! Вызывал духов! Даже с женой развелся! Правда, она ему изменяла… И даже стихи начал сочинять на языке чоругов… Лечили‑лечили Арсена, да так и не вылечили.
– Конечно, это довольно‑таки безосновательные опасения, – ворчал в тон Башкирцеву Штейнгольц. – Но все же радиация… микроорганизмы… мало ли что у них там? Ведь, не забывай, «Жгучий ветерок» пережил катастрофу! Наивно надеяться на то, что ремонтные боты смогли восстановить все в первозданном виде!
– Таня, мне близок твой исследовательский азарт… Но, возможно, было бы лучше, если бы ты пригласила Эль‑Сида к нам? В конце концов, у нас удобнее!
– К нам? Еще чего! – хмурился Нарзоев. – Да мне на него смотреть тошно! Не пойму, что Танька в нем вообще нашла! Чокнутый косморак с нуминозными закидонами!
Как Нарзоеву удалось овладеть словом «нуминозный», еще можно было представить – подслушал в спорах Башкирцева со Штейнгольцем, – но вот какой смысл он в него вкладывает, оставалось только догадываться.
– Знаете что? Идите вы все… К чертовой матери! – подвела итог дискуссии Таня, закупорилась в скафандре и была такова.
Эль‑Сид не обманул – дверь стыковочного шлюза и впрямь оказалась открытой. «Добро пожаловать!» – поприветствовала она Таню голосом Эль‑Сида.
У входа Таню ждали ее магнитные ботики. Она обулась и побрела в пилотский отсек, ожидая увидеть там чоруга, поглощенного поглощением новой информации («Я поглощен поглощением», – так говорил сам Эль‑Сид). Однако Эль‑Сида там не оказалось.
Таня зашла в Храм (таковые имелись на борту каждой чоругской посудины, и «Жгучий ветерок» не был исключением). А вдруг чоруг «общается с женой» или отправляет очередной архиважный ритуал?
Однако Храм выглядел покинутым и пустым, только в центре лучились кроваво‑алым светом Две Волны – сакральный герб цивилизации чоругов. В пассажирский отсек – туда, где в рубиновом мраке заседали трупы погибших пассажиров «Ветерка» – Тане идти не хотелось. Однако, когда Эль‑Сида не оказалось ни в транспортном, ни в техническом, Таня все же отважилась туда заглянуть.
Казалось, ничего не изменилось со вчерашнего дня. В густом красном мареве по‑прежнему можно было рассмотреть четыре кресла и четыре поднятые «по‑школьному» клешни.
Подавляя брезгливость, Таня покинула помещение. Трехлепестковая дверь‑диафрагма бесшумно сошлась в бутон у нее за спиной.
«Да где же он? Может, спит?»
– Эль‑Сид! – позвала Таня. – Хватит играть в прятки! Мы так не договаривались!
Однако Эль‑Сид не отозвался. Таня возвратилась в пилотскую кабину и уселась на место чоруга. Приборные панели слева и справа от нее тотчас ожили, сенсоры на перчатке Таниного скафандра ощутили и отдали в ладонь волну мелких вибраций, которые посылала динамическая подсистема интерфейса (чоруги в отличие от людей обожали «кинетическое чтение»), перед глазами закопошились умные экранные морские звезды и прочие голотурии.
«Ну куда в принципе он мог подеваться? Может, решил размять хитиновые косточки в открытом космосе? Нацепил скафандр и фигуряет сейчас вокруг, считает звезды? Чинит что‑нибудь? Или просто задумал меня напугать? Вот сейчас постучит в иллюминатор с той стороны разводным ключом – дескать, «ку‑ку, а вот и я»?»
Но минуты шли, а Эль‑Сид себя не обнаруживал.
Со скуки Таня принялась искать планшет Шульги. На прежнем месте его не было. В ящиках, где у Эль‑Сида хранились «важные неважные вещи», – тоже. «Наверное, спрятал его на случай, если явится кто‑то из наших», – решила Таня.
Во время этих разысканий она нашла ящик с пирожками ум‑ме‑дед, похожими на желтые теннисные мячи. Начинкой пирожкам служил сок черной дыни – соленая дурнопахнушая жидкость. Этим соком чоруги питались, а желтой ворсистой оболочкой прочищали кишечник через час после еды. Среди пирожков обнаружился пол‑литровый пакет земного шоколадного молока. Как сказала бы Тамила, «совершенно ничейный пакетик».
Даже не взглянув на дату упаковки (а зря! молоку на днях исполнилось двадцать шесть лет!), Таня подсоединила пакет к «поилке» своего скафандра и с жадностью его опустошила.
На пакете были изображены четыре озорных дошкольника, ползающих на четвереньках по полу и, как выяснялось при ближайшем рассмотрении, сообща рисующих фломастерами нечто вроде звездолета.
Маленькие художники, каждый из которых был, помимо фломастера, вооружен таким же пакетом молока, какой Таня держала в руках, казались такими милыми, такими своими, что она растроганно улыбнулась.
«Четыре черненьких чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж», – вспомнилось ей из далекого детства.
– Четыре черненьких… чумазеньких… чертенка… – повторила она вслух.
Как вдруг в ее мозгу протуберанцем полыхнула нежданная догадка.
«Четверо! Их было четверо в пассажирском отсеке! Господи боже мой!» – подумала Таня, холодея.
Сердце бешено стучало в груди – Таня, как могла быстро, шла в салон. Чавкали магнитные ботики. Жутковатую гипотезу, на которую натолкнула ее картинка на пакете, надлежало немедленно проверить.
Вот и он: черно‑красный пассажирский отсек. А вот и мертвые чоруги в креслах, со стеклянными сферами на коленях.
«Да‑да… Четыре… А вчера трупов в креслах было сколько? Три! Значит, четвертый… Получается, что четвертый… Четвертый – Эль‑Сид?»
Она все‑таки сумела превозмочь брезгливость и приблизилась к сидящим.
Включила фонарик – чтобы не ошибиться.
Да. Все верно. В четвертом кресле, пустовавшем еще вчера, чинно восседал Эль‑Сид. На коленях у него покоился массивный стеклянный шар.
«Стеклянный шар в погребальных ритуалах чоругов символизирует способность ощущать мир живого как целостность, которую чоруги приписывают мертвым. Чоруги полагают, что созерцание шара, причудливо преломляющего свет, должно помочь душе умершего настроиться на созерцание внутреннего света, который приведет его к искуплению и новой, более удачной реинкарнации…» – вспомнилось Тане из курса ксенопсихологии.
«Теперь все встало на свои места. И мозаика… И все эти намеки… И стихи… Кто же знал, что, говоря о близости своей смерти, он имел в виду буквально следующий день?» – скорбно вздохнула Таня, не отрывая взгляд от тела умершего друга.
Сердце Тани разрывалось от печали. Но она не заплакала. Может быть, просто разучилась?
Она громко сказала «у‑шеш!», что на языке чоругов означает «прощай», и поплелась домой, на «Счастливый»…

Часы и минуты после смерти Эль‑Сида словно бы стали течь быстрее. А может быть, многодневная близость темноокой бездны изменила Танино восприятие времени.
Дни напролет она проводила в своем кресле, глядя в иллюминатор. Она прерывала свои сонливые медитации лишь для гигиенических надобностей. И еще – чтобы приготовить товарищам обед.
Странное дело, после недели кухонных мучений Таня, что называется, «вошла во вкус» и даже начала получать от своих кулинарных бесчинств удовольствие!
К счастью для нее, в планшете Тодо Аои среди многочисленных игр и файлов с обрывками начитанного взволнованным голосом Тодо интимного дневника (Таня случайно выхватила из него одну фразу «Девуська Оря мения совисем не рюбит, но ето, наверно, харошо») обнаружилось нечто вроде кулинарных записок.
Эти записки Тодо надиктовывал, будучи слушателем интенсивных полугодовых курсов «Русская кухня» при Институте общественного питания Южно‑Сахалинска. Благодаря электронным конспектам Тодо Таня узнала о предмете больше, чем за два десятка лет активного потребления блюд упомянутой кухни.
Кое‑какие рецепты, надиктованные Тодо на очаровательно корявом русском, где соус назывался «соуси», а рыба– «рии‑бой», Таня даже смогла воплотить в жизнь. А пельменями по‑мордовски и рагу из карпа с овощами она гордилась как своей университетской дипломной работой.
Да и как было не возгордиться, когда сам Дима Штейнгольц сложил в честь Тани японское стихотворение?

Звезды дерзко глядят,
Ем пельмень невесомый руками.
Космос – черная жопа.

Экипаж «Счастливого» питался теперь один раз в день. Дело было не в экономии, а в отсутствии аппетита. Даже пить не хотелось. Организмы погрязших в гиподинамии и апатии людей не нуждались больше ни в чем. В том числе и в никотине. И даже дискуссии о Коллекции затихли. Пустовала лаборатория, притихли планшеты…
– Тепловая смерть Вселенной, – мрачно пробормотал Никита, подмигивая Тане из кресла напротив. Он очень сильно похудел за прошедший месяц. Щеки запали, глаза стали темными, мутными, черты лица заострились.
– Я всегда считал себя мизантропом и социофобом, – поддержал тему Штейнгольц, похожий на бородатый скелет. – Но только здесь понял, как сильно я ошибался. Я типичный социофил! Что угодно отдам, только бы пройтись сейчас по улице Гофмана, расталкивая туристов локтями. А еще – с радостью прочел бы лекцию. Перед потоком человек в сто двадцать…
– Что же до меня, то я мечтаю провести заседание кафедры, – проскрипел Башкирцев. Как ни странно, невесомость его почти не изменила, разве что морщин вокруг глаз и на лбу существенно прибавилось. – Или побывать на ректорате, чтобы на повестке дня стояло десять неотложных вопросов, да поострее… Желательно – про лишение ученого звания или моральное разложение… А вы, Татьяна Ивановна, о чем мечтаете? Наверное, о любви?
– Сказать по правде, я мечтаю о том, чтобы начать о чем‑нибудь мечтать, – тихо сказала Таня, неохотно отрываясь от иллюминатора.
– Все‑таки я на вашем месте, дорогая Татьяна Ивановна, мечтал бы о любви, – стоял на своем Башкирцев.
Кто знает, в какую степь завели бы Таню и Башкирцева такие разговоры, если бы в этот момент из кабины не вылетел Нарзоев. Длиннорукий, жилистый, бледный, он повис в дверном проеме и, ни на кого не глядя, взволнованно крикнул:
– Товарищи, наш сигнал приняли! Пельта нас услышала двое суток назад! Эскадренный тральщик «Запал» уже вышел из Х‑матрицы и движется к нам! Собираем вещи!
Сборы оказались недолгими. Коллекцию упаковали за каких‑то полчаса.
А с личными вещами дело обстояло еще проще – ни у кого, кроме Нарзоева (который даже на Вешней предпочитал держать свои чемоданы на «Счастливом»), их почти не было.
Между тем в багажном отделении Таня обнаружила… планшет Шульги. Каким‑то образом Эль‑Сид все же ухитрился возвратить его на «Счастливый» и остаться при этом никем не замеченным!
Определившись с движимым имуществом, Таня, Никита, Башкирцев и Штейнгольц вновь расселись по своим креслам. Никита предложил распить три баночки «Жигулевского», отложенные как раз для такого случая еще в первый день, и тем самым отметить возобновление связи с мыслящим человечеством.
Экипаж принял идею Штейнгольца с энтузиазмом. Сознательность проявил только Нарзоев.
– Мне стыковку соображать надо, а не синячить, – буркнул он и исчез в кабине.
Но стоило Тане сделать три глотка, как она почувствовала: салон планетолета стал приплясывать, а глаза заволокло желтоватым туманом! Да‑да, разнесчастные сто пятьдесят граммов слабого светленького пива ввели Таню в состояние невероятного, чудовищного алкогольного опьянения! Пожалуй, так сильно она не пьянела с тех пор, как однажды в обществе Воздвиженского посетила дегустацию массандровских вин. Тогда они с Мирославом, обнявшись, форсировали переулки противолодочным зигзагом и наверняка попали бы в вытрезвитель, когда б не ливень, распугавший городовых.
«Это все невесомость. Проклятая невесомость», – прошептала перепуганная Таня.
Она бросила на товарищей затравленный взгляд. Но те казались веселыми, возбужденными и почти трезвыми. Башкирцев энергично летал по салону, прижимая к груди банку с пивом, и громко вещал. Никита и Штейнгольц парили под потолком и спорили на общественно‑политические темы. Всю Никитину депрессию будто корова языком слизнула!
Одна лишь Таня не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Ее подташнивало. Кружилась голова. Она пустила пивную баночку в свободное плавание и в изнеможении закрыла глаза…

– Девушка, я кому сказал: очнитесь! – произнес строгий мужской голос. Незнакомый голос. – Я приказываю очнуться!
Таня нехотя подчинилась. В основном из любопытства – хотелось знать, кто именно ей приказывает. И с какой стати?
Она лежала на койке. Лампы под потолком изливали каскады света.
На тело давила невыносимая тяжесть. Страшная тяжесть…
Где же невесомость?
Совсем рядом – бритый наголо человек в халате с эмблемой военного врача. Кустистые брови, крупный, кривой нос боксера‑любителя. На лице – прозрачная маска бактериальной защиты.
«Интересно, кто это? И что он делает на «Счастливом»? Как они выключили невесомость?»
В руках врач держал прибор ургентной диагностики, похожий на телесного цвета банан. Фрукт смотрел на Таню недобрым зеленым глазом и утробно урчал. Выдвижной щуп на его конце источал резкий запах нашатыря.
– Лейтенант медслужбы Бескаравайный, – представился врач.
– Умгу, – сказала Таня вместо «здравствуйте».
– Как самочувствие?
– Н‑нормально.
– Прошу извинить меня за грубость. Мне нужно было вернуть вас в сознание.
– Ничего…
– И, кстати, имейте в виду: пиво после месяца невесомости – не лучший вариант. Выпей вы водки, могли бы даже умереть…
– Я уже поняла…
Лейтенант Бескаравайный сделал знак своему помощнику в голубом комбинезоне. Помощник, стоя вполоборота к койке, на которой лежала Таня, возился с аппаратом интенсивной терапии, имевшим вид серебристой тумбы с хромированным хоботом. Хобот аппарата свисал едва ли не до земли.
И только тут Таню осенило: раз невесомости больше нет, значит…
– Сейчас я дам вам наркоз и мы начнем вводить растворы и лекарства, – сообщил лейтенант Бескаравайный.
– Лекарства? Я что – болею?
– Существует опасность, что вы являетесь носителем субвируса неспецифического гепатита F. Этот субвирус мы обнаружили на борту корабля чоругов, с которым был состыкован ваш планетолет.
– И что?
– Он смертельно опасен. Если вы действительно инфицированы и субвирус активизируется в вашей печени, мы ничего не сможем гарантировать…
«Этого только не хватало! И нужно же было мне пить это шоколадное молоко?!» – с тоской подумала Таня.
– Но вы не волнуйтесь, девушка. Для женщин вероятность летального исхода сравнительно невелика. Скорее всего пролежите в карантине месяц – и выйдете здоровой…
– В карантине? Месяц? – с мукой в голосе повторила Таня. В ее глазах светился неподдельный ужас. – Но я уже не могу видеть космос за окном! Лучше умереть, честное слово! Тогда уж отвезите меня назад, на «Счастливый», и бросьте там!
– Никакого космоса «за окном» вы больше не увидите. Это я вам обещаю. Через четыре часа мы будем на месте.
– Значит, мы все‑таки летим на Землю?
– Нет. К сожалению, не на Землю. – нахмурился Бескаравайный. – Наш тральщик следует на Восемьсот Первый парсек.
– Какой парсек?! Впрочем, какая разница… Так, значит, карантин я буду проходить на этом… парсеке? – Таня попробовала привстать. Это движение далось ей с огромным трудом – казалось, одна только голова стала весить вдруг килограммов пятьдесят. Таня в отчаянии рухнула на подушку.
– Вы не волнуйтесь. Волноваться вам вредно. В нашем госпитале есть хорошие специалисты. Они поставят вас на ноги и даже научат ходить – имеются методики. Скажу вам как человеку науки: чтобы распределиться в госпитали Города Полковников, нужен диплом с отличием. Так что лечить вас будут лучшие доктора России.
– А мои друзья?
– Они тоже здесь.
– Вы, пожалуйста, скажите им… чтобы навещали меня, когда я буду в карантине!
– Сомневаюсь, что они смогут выполнить вашу просьбу. – Лейтенант Бескаравайный пристегнул Танины запястья к кровати, затем занялся лодыжками. Тем временем его помощник подволок к самому Таниному уху серебристую установку, ставшую вдруг многорукой.
– Но почему нет?
– Потому что они тоже будут проходить карантин… Причем одиночный. Гепатит F шутить не любит! Ну да это ничего! Будете разговаривать по видеосвязи. Если, конечно, врачи позволят…
– Да что ты все о карантине да о карантине, – пробасил вдруг помощник Бескаравайного. – Лучше бы девчонку со спасением поздравил! Повезло им! Невероятно повезло! Ведь в такой неразберихе их сигнал проворонить ну совершенно ничего не стоило! Недаром их корыто «Счастливым» назвали!
Но что ответил лейтенант Бескаравайный своему товарищу, она не расслышала.
На ее лицо опустилось душное облако наркозного купола, а под коленку впилось жало инъекционного аппарата, и Таня погрузилась в сотканное из обманных видений забытье, где ее ждали содержательные разговоры с Эль‑Сидом, ласковые прикосновения мафлингов‑двухлеток и убаюкивающий шелест листвы на планете Екатерина.

Глава 5
Мизерикорд

Март, 2622 г. 
Авианесущий Х‑крейсер «Ксенофонт» 
Рейд планеты С‑801‑7, система С‑801 

Приключенческое кино любите? Правильно: смотря какое. Если «Фрегат «Меркурий», то лучше не надо, наверное…
Я люблю ретро, про освоение Солнечной системы. Орбитальные челноки с надписями USA, РОССИЯ, EU, CHINA… И железные бочки «марсианской эры», не умевшие ни взлететь, ни сесть, а потому рождавшиеся и умиравшие на орбите… И интриги там, на борту первых межпланетников! Их шпионы, наша «контра», психологические нюансы, ссора из‑за последнего апельсина…
Но еще лучше – про подводников. Наверное, потому что космических кораблей и сейчас хватает, любых, а вот боевых подлодок совсем мало. Самые шикарные фильмы, конечно, – это «Убийцы авианосцев», «Атака века» и «Атлантика будет нашей!».
Так вот, в детстве, глядя, как Маринеско ведет свою С‑13 к Данцигской бухте, а капитан Гордеев изучает в перископ саудовских террористов на палубе «Теодора Рузвельта», не думал и не гадал, что когда‑нибудь окажусь внутри подводной лодки. Причем не современного «Юрия Долгорукого», где, уверен, обитаемость вполне сносная, а на такой вот классической «унтерзееботе» времен Отто Вернера и того же Маринеско.
Недаром Председатель Растов говорил, что Х‑крейсера вначале хотели классифицировать как «космические субмарины», ой недаром!
Теснота на «Ксенофонте» была ужаснейшая. Прибавьте к этому духотищу, жару, тусклое освещение. Вездесущий запах горелой электроники, в конце концов!
В большинстве коридоров, чтобы разминуться со встречным, приходилось жаться к переборкам.
Система замены кислородной атмосферы инертными газами, как мне пояснил сопровождающий мичман, имелась только на ангарной палубе, да и там не работала.
Никто не носил гермокостюмов. Наоборот, на «Ксенофонте» предпочитали шорты и рубашки с коротким рукавом.
Приметных деталей в экипировке военфлотцев‑«подводников» было две: сумки, помеченные знаком химической опасности, и нашейные черные повязки, похожие на ковбойские платки. В сумках, которые пристегивались к поясам и носились по преимуществу на заднице, хранилось по два противогаза – фильтрующий и изолирующий. Назначение ковбойских платков до времени оставалось загадкой.
Когда меня вели к начальству, нам навстречу попались двое бородатых оборванцев в совсем уж неуставных футболках – чумазые, как черти. Одному из них мой Вергилий отдал честь, и тогда я окончательно понял, что правила игры здесь не те, что в линейном флоте.
В общем, я испытал острый приступ разочарования. Если это и есть наш последний аргумент, пресловутое чудо‑оружие победы – извините, товарищ Растов, но лучше бы вы потратили мощности Технограда на несколько нормальных авианосцев!
В тесной каюте с типично капитанскими сувенирами на стенах (серебряная моделька Х‑крейсера, морской бинокль, бронзовый якорек) меня дожидались трое: лысый контр‑адмирал, усатый капитан первого ранга и молодой кавторанг с молоточками военинженера в петлицах.
– Здравия желаю, товарищи! Гвардии лейтенант Пушкин!
Никто из них не представился.
– Присаживайтесь, – предложил контр‑адмирал. (Я почему‑то решил, что это и есть Иноземцев.) – Валентин Олегович, можете приступать.
Валентином Олеговичем оказался усатый каперанг.
– Лейтенант, кто исполнил главную роль в фильме «Фрегат «Меркурий»?
– Альберт Таманский.
– Хорошо. Вы знаете, кто такой Межиров?
– Адмирал?
– Нет, я имею в виду другого Межирова.
– Поэт.
– Верно. Можете продолжить строфу «И на башнях закопанных в пашни КВ…»?
– «…Высыхали тяжелые капли дождя».
– Кто такой Зиновий Колобанов?
– Знаменитый танковый ас. Командовал как раз одним из танков KB, о которых Межиров…
– Что такое Паркида?
– Планета, точнее – спутник планеты‑гиганта Бирб. Крупнейший центр добычи естественного люксогена.
– А Лесная?
– Не знаю такой планеты.
– Это населенный пункт. Какое событие русской истории связано с этим топонимом?
– Я, честно, не силен в общей истории…
– Ну а Бородино?
– Место, где Кутузов дал сражение Наполеону… Ну что вы, товарищ капитан первого ранга, честное слово! – не удержался я. – Это же любой ребенок знает!
– Чудесно… Что ж, лейтенант, поздравляю: вы – это вы…
«Вот спасибо! За этим стоило сюда лететь!»
– …И пребываете, по всему видно, в здравом уме и трезвой памяти.
– Спроси его, Валентин, что‑нибудь еще насчет «Орлана», – усмехнулся кавторанг.
– А вот про «Орлан» я совсем ничего не знаю. Красивая машина, хотя с виду – перетяжеленная.
– Я вопросов больше не имею. – Каперанг шутливо заслонился ладонями. – Это уже Борис. – Он кивнул на военинженера.
– А у меня с самого начала вопросов не было. – Борис пожал плечами. – Я вас, лейтенант, видел в Технограде. Вы, правда, меня видеть не могли…
– И все‑таки проверить надо было. Вы уж не серчайте, Саша, – потеплевшим голосом сказал контр‑адмирал. – Тут не столько даже шпиономания… Крейсера наши – техника новая, капризная… Случаются здесь, в граничном слое Х‑матрицы, неприятности всякие, с непривитыми новичками… Так на него смотришь– нормальный офицер, двигается самостоятельно, говорит связно. А потом вдруг понимаешь: да бредит же человек, на голубом глазу врет зачем‑то, в памяти у него все спуталось… Итак, лейтенант Пушкин, у нас к вам, по существу, только один серьезный вопрос: готовы ли вы сейчас, в спокойной обстановке, подтвердить свое обращение к нам, переданное в эфир над Южным полюсом?
– Ну, исключая «козлов драных» и еще кое‑какие идиоматические выражения, – ехидно уточнил каперанг.
– Валентин, не смущай человека, – нахмурился контр‑адмирал. – Мат на войне – оружие, сравнимое с главным калибром.
После этих слов у меня с души камень упал. Знаете, не очень здорово каждую секунду внутренне спохватываться: «Ой, да я же этих вот офицеров матом обложил в открытом эфире! На всю Галактику!»
Я живо закивал.
– Да, готов подтвердить содержательную сторону своего обращения. С моей точки зрения, битва за Город Полковников нами проиграна. Я хочу сказать: проиграна, если вы не вмешаетесь в нее немедленно. Если вы учтете мою оценку обстановки – значит, мы с капитан‑лейтенантом Меркуловым летели к вам не зря.
– Я, как начштаба ГУФ, должен вам сказать, лейтенант, что летели вы не зря, – торжественно сказал контр‑адмирал. – Принятый план сражения подразумевал, что если с КП главкома не будет передан сигнал, уточняющий использование наших крейсеров, то мы вступим в бой в 22.00 16 марта. То есть спустя еще шестнадцать часов.
Я не удержался – хотя подобные вопросы совсем не моего ума дело:
– Но почему, товарищ контр‑адмирал?! Почему так?! Чего бы вы ждали еще почти сутки?!
Валентин Олегович и Борис посмотрели на меня с испугом. Дескать: «Парень, ты герой, конечно, но понимать же надо! Командиры не привыкли оправдываться перед лейтенантской мелюзгой в тех случаях, когда их стратегические замыслы неземной красоты превращаются в розовое месиво на танковых траках!»
Контр‑адмирал, однако, ответил. Притом честно и просто:
– Ну кто же думал, Саша, что Шахрави такой жеребчик! Мы рассчитывали, что он будет работать осторожнее, на высадку пойдет только сейчас и, стало быть, завязнет в наземных боях как раз на исходе 16 марта.
При этих его словах погас свет, а весь корабль заныл, застонал на высокой душераздирающей ноте.
Как ни странно, это не произвело на отцов‑командиров особого впечатления.
– Снова Минглиев пустил Зальцбрудера порулить, – прокомментировал Валентин Олегович.
– Ну да, Кригсфлотте на боевом, – хохотнул Борис. Все трое засмеялись чему‑то своему.
– Ладно, орлы междумирья, – посерьезнев, сказал контрадмирал. – Полетели войну выигрывать.
– И точно, самое время, Кондрат Леонтьевич, – согласился каперанг. И простецки добавил: – А Минглиеву я сейчас лично жопу развальцую.
– По логике так надо бы Зальцбрудеру, – заметил инженер.
– Не, Зальцбрудеру нельзя. Европа! Не поймут!
Все снова жизнерадостно загоготали.
Дважды мигнув, нехотя включились лампы. При их свете я увидел, что мои собеседники уже стоят на ногах. Физиономии довольные, улыбки хищные, на выпуклых лбах стратегов сияют бриллиантики пота. Только тогда я обратил внимание, что кожа звездолетчиков имеет психоделический лимонный оттенок, и даже белки глаз – желтые, с розовыми мраморными прожилками.
– Лейтенант, нечего киснуть, идем с нами. – Каперанг пригласительно помахал рукой. – Историю писать будем, с товарищем Ксенофонтом на пару.
Отцы‑командиры, дорогие, как же вы войну выигрывать собрались? Историю писать?! На таком‑то гробу, с таким‑то экипажем?

– А вот и наши клиенты, – весело сказал Филипп, контролер боевого информационного поста. У Филиппа были длинные засаленные космы, манеры варвара и тусклые звездочки лейтенанта.
На экране, по которому он постучал грязным ногтем, светилась неровная цепь пятнышек. Раз в несколько секунд пятнышки полностью растворялись в сплошной пелене помех.
– Это что… аналоговое устройство? – тихо ахнул я.
– Да. Масс‑локатор. Ловит гравитационные «тени», которые отбрасывают в граничный слой сравнительно крупные массы. Эта штука заменяет нам радар. При убранных перископах – единственный источник сведений о положении дел в пространстве.
– А почему нельзя оснастить масс‑локатор фильтрами и нормальным цифровым терминалом?
– Потому что нельзя, – окрысился Филипп. – Тихо, Саша, сейчас начнется.
И точно: началось!
– Есть контакт! Кильватерная колонна, семь единиц, предположительно авианосцы. Скорость…
Вахтенный инфопоста, который сидел рядом с нами, отбарабанил параметры движения противника. Филипп сказал:
– Данные подтверждаю…
И повторил слово в слово сказанное вахтенным. Командир Валентин Олегович:
– Доклад принял.
Тоже вот специфика: Филипп не имел в центральном отсеке собственных, независимых функций. Вся его работа заключалась в том, чтобы смотреть на такой же экран, как у вахтенного офицера своей БЧ, и сверять его доклад с показаниями второго комплекта приборов.
«Боятся, что кого‑то пробьет шиза, – подумал я. – Ну да, как там в линейном флоте говорят? «Самая большая пробоина на корабле – это дыра в голове командира». В случае космической субмарины, надо думать, такая пробоина может стать фатальной, даже если возникнет в голове последнего мичмана».
Снова вахтенный:
– Наблюдаю исчезновение головной цели!
– Данные подтверждаю, – согласился Филипп. – Он взорвался, Валентин Олегович! Пошел прахом!
– Спокойно, Филя, спокойно…
Но в голосе командира тоже слышалось затаенное торжество. Поглядев на свой огромный пульт и охватив одним взглядом сотни приборных шкал, он звонко приказал:
– Вперед одна четверть. Курс…
– А клонский авианосец не мог просто уйти в Х‑матрицу? – спросил я Филиппа.
– Нет. Скорость в момент потери контакта была не та… Авианосец разнесло на куски. Обломки сравнительно легкие, масс‑локатор их не видит.
– Отчего же он взорвался?
– Саша, ну отчего? Отчего, а?! Оттого, что наши тут уже отметились! Значит, этот авианосец еще час назад получил свою порцию торпед, потихоньку трещал по швам, а сейчас ахнул люксоген!
Да, я выказал недюжинную тупость. Ведь меня в принципе уже ввели в курс…
Другие‑то Х‑крейсера все время находились на позиции, поддерживая постоянный масс‑локационный контакт с авианосцами Шахрави. При этом «Ключевский», флагман адмирала Иноземцева, каждую четверть часа поднимал в обычное пространство антенны, ожидая кодированного сообшения от «Ксенофонта».
После разговора со мной контр‑адмирал Доллежаль в ближайший сеанс связи передал на «Ключевский» полученную от меня информацию. Флагман немедленно атаковал, тем самым показав всей «волчьей стае», что время пришло.
Пришло время, братцы!
Ну а «Ксенофонт» что? Терял время, вот что. Сперва он собирал над Южным полюсом свои истребители, потом тащился в зону экваториальных орбит, занимал позицию… Поспели мы в аккурат к шапочному разбору. Другие Х‑крейсера уже успели отстреляться, после чего отошли в заранее намеченный район вне плоскости системы, где можно было перезарядить шахты, поднять антенны и обменяться впечатлениями.
«Ксенофонт» атаковал последним.
Командир шел на большой риск. Клоны к этому времени уже могли что‑то сообразить и сделать выводы. А ведь «Ксенофонту» для пуска торпед все‑таки требовалось вынырнуть в обычное пространство!
– Вперед три четверти! – прозвучала новая команда. – Торпедный, оптимизация атаки!
Офицер, сидевший по правую руку от нас с Филиппом, немедленно отозвался:
– Есть оптимизация! Вывожу на тактик!
Перед командиром на главном тактическом экране, вокруг значков «Ксенофонта» и клонских авианосцев, засветились снопы виртуальных курсов, траекторий, оценки вероятностей поражения. Командир нажал несколько клавиш, мусор исчез, остался только расчет по выбранному варианту.
– Первый отсек, доклад!
– Готовность! – отозвалась громкая связь.
– Курс три‑ноль‑ноль! Полный вперед!
– Есть курс три‑ноль‑ноль!
– Есть полный вперед!
– Группа движения, доклад!
– Чайку, на всех, – бросил каперанг вестовому, слушая доклад группы движения вполуха.
А что слушать? Все у них пока нормально было. Двигатели неведомой мне конструкции исправно проталкивали «Ксенофонт» сквозь пограничный слой Х‑матрицы на огневую позицию.
– В момент, Валентин Олегович! – браво отозвался вестовой.
Несколько следующих минут мы выходили на объект атаки.
Ваш покорный слуга дул на принесенный крепчайший чай и обливался потом.
Впрочем, потом обливались все. При этом, что забавно, по ногам тянуло сквозняком – таким лютым, что, будь у меня не все в порядке с головой, я бы подумал, что герметичность корпуса утрачена. Запах горелой электроники сменился не менее пикантным ароматом перегретого титанира.
– Шахты с первой по двенадцатую… товсь!
– Есть товсь!
– Группа защиты, доклад!
– Снос поля в пределах нормы.
– В крейсере по местам стоять к всплытию! Наглазники не забываем, ребятушки!
– Вот эту штуку на глаза натяни, – пояснил Филипп.
Я кивнул. Черные повязки, похожие на ковбойские платки, были введены на Х‑крейсерах не просто так.
Мне что‑то объясняли… вихревые потоки медленных нейтрино… «лишние» фотоны, светящиеся треки… Я не физик, ничего не усвоил, только практический вывод. Когда крейсер выходит из адского киселя Х‑матрицы на свет Божий, на борту случаются яркие вспышки. Они безопасны, но ослепить на пару минут – могут. Поэтому надо зажмуриться и для верности, затянуть на глазах повязку.
Чем им не понравились обычные глухие очки‑консервы? Думаю, сработала традиционная психология элитных частей: выделиться среди прочих чем‑то этаким, какой‑то незначительной вроде бы деталью одежды.
Именно одежды, а не специального снаряжения. И понятно: отправляясь в увольнение, боец осназ не возьмет на танцульки автомат «Нарвал». Зато он не преминет заткнуть за пояс свой героический осназовский берет.
Кто не знает «лазурных беретов»? Кто не слышал о том, что они сделаны из хризолина, а в их жилах течет люксогеновая кровь? Девушки, думаете, не слышали? О, кому‑кому, а им это известно лучше, чем Генштабу!
То же и экипажи Х‑крейсеров. Уж как именно их после рассекречивания окрестят былинники речистые – «черными платками» или «черными галстуками», – не важно. Но как‑нибудь да окрестят, будьте спокойны! И тогда ни одно воздушное существо в юбке не пройдет мимо «черного галстука», героя генерального сражения!
А мимо скромного лейтенанта из линейного флота очень даже пройдет. Потому что хотя и полегло таких лейтенантов уже немерено, но держава у нас гигантская. Новых, как говорится, нарисует.
Вот такой ерундой была забита моя голова в ту минуту, когда я, все еще не решаясь открыть глаза и стащить повязку, обонял озоновую свежесть, которая перебила даже острый дух раскаленного титанира и хладагента, капающего с подволока.
– Первая цель опознана! Авианосец «Виштаспа»!
– Вторая цель опознана! Авианосец «Хварэна»! У левого борта – транспорт снабжения!
– Первая – шестая… пуск!
Филипп толкнул меня локтем в бок:
– Саша, полундра, все самое интересное пропустишь!
Я стащил повязку.
«Ксенофонт» находился в привычном, звездном, фронтовом космосе.
«Все самое интересное», однако, отображалось на панорамном экране, а панорамный экран от пульта Филиппа виден не был.
Но оказывается, душка контр‑адмирал Доллежаль, который тоже присутствовал в центральном отсеке, обо мне не забыл.
– Саша! Идите сюда, голубчик.
Я подошел. У контр‑адмирала была своя особая, «флагманская» консоль. Осуществлять непосредственное управление кораблем с нее было нельзя, но вот наблюдать за происходящим и при необходимости отдавать приказы хоть всему Главному Ударному Флоту – пожалуйста!
«Ксенофонт» подошел к «Виштаспе» так близко, как, по моим представлениям, мог себе позволить только торпедоносец‑самоубийца.
Авианосец был при смерти. Если где‑то, в отдельных закупоренных каютках, еще находились люди, то это были обреченные, отрезанные от всего мира бедолаги, которые не сумели (или не захотели) эвакуироваться с загубленного корабля.
Видимых повреждений «Виштаспа» почти не имел – все предыдущие попадания пришлись на противоположный, правый борт.
Но: спасательные капсулы, они же просто шлюпки, на своих местах отсутствовали.
Огромные створки палубных лифтов были распахнуты настежь.
Вдоль борта горел пунктир красных аварийных габаритов, которые в бою включать совершенно незачем: демаскировка.
– Мы атакуем «Виштаспу»? – спросил я у контр‑адмирала.
– Как видите.
– Но зачем? Авианосец явно утратил боевую ценность!
Доллежаль оторвался от панорамного экрана и посмотрел на меня.
– Вы знаете, что такое мизерикорд?
– Мизерикорд?.. М‑м‑м, нет.
– Кинжал милосердия. С его помощью благородные рыцари добивали поверженных противников. Мы, благородные рыцари Х‑матрицы, исповедуем ту же этику. Раненых – добивают.
«Хороша этика», – подумал я.
Но тут же сообразил, что хороша.
Если на «Виштаспе» еще остались люди, спасения им ждать неоткуда. Умереть от удушья либо окоченеть – вот и вся свобода выбора. Отважные уже застрелились. Малодушные медлят. Прекратить их агонию – дело чести для нас.
Кинжал милосердия вошел точно в середину борта «Виштаспы».
Серия взрывов вспучила полетную палубу и раскрыла борт на полдлины корабля. Надстройка пыхнула прозрачными лепестками пламени. Из отворов катапультных погребов ударили гейзеры обломков.
Вот и все, что глаз успел ухватить при свете испепеляющих силумитовых вспышек. Цепочки аварийных габаритов погасли. Останки авианосца, покрытые космическим камуфляжем, погрузились в небытие, полностью слившись с чернотой глухого космоса.
И только фравахар – золоченый крылатый диск, символ Ахура‑Мазды, – сорванный с носовой оконечности волной деформаций, плыл в пустоте степенно и величаво. Крохотная золотая пылинка, символ Солнца, бесценная находка для ксеноархеологов неродившихся еще цивилизаций, которые придут в Галактику через миллиард лет после этой войны…
Покончив с «Виштаспой», командир отдал приказ:
– По местам стоять! Боевой разворот влево сто! Самый полный!
Офицеры немедленно схватились за никелированные ручки, выпиравшие на центральном посту из всех стоек. А что я – не офицер? Или дурак? Я тоже схватился.
Очень вовремя: неодолимая сила оторвала мои ноги от пола, потащила назад.
Правая переборка по всем признакам вознамерилась стать полом. Поверьте: лучше, куда лучше невесомость, чем поворот результирующего вектора сил градусов этак на шестьдесят. Ну да ничего не попишешь: боевой разворот – крутая штука.
Остальным приходилось не легче.
Кто‑то крикнул:
– Эх, с ветерком катаешь, Минглиев!
На пол полетели неосмотрительно оставленные стаканы чая. Штурмана окатило от пупа до пяток.
– Енот твою мать, Беликов, у тебя что, державки нет?!
– Потише, мой‑то стакан вот он. А твой? Твой где, сын звезды?
Офицеры заржали. Вообще они там, на «Ксенофонте», по этой части были легки на подъем. Чуть что – сразу «га‑га‑га».
Валентин Олегович не спешил окоротить балагуров. Все мгновенно унялись сами, при первых звуках его голоса.
– Торпедный, доклад по второй цели!
– Входит в створ через восемь секунд!
– Шахты двенадцать – шестнадцать, товсь!
– Есть товсь!
– Отсчет!
– Шесть… четыре… два… один…
– Седьмая – шестнадцатая… пуск!
Второй жертвой стал «Хварэна», принимавший в это время флуггерное топливо и боеприпасы с транспорта снабжения. Если «Виштаспу» наш крейсер расстрелял по сути в упор, то «Хварэну» пришлось бить с большей дистанции и с невыгодного ракурса.
Зато и выпустили мы целых десять торпед в одном залпе.
За обоих – «Хварэну» и транспорт – я был совершенно спокоен. Не уйдут!

Крейсер вернулся в граничный слой Х‑матрицы, оставив с носом клонские фрегаты.
Меня сильно тошнило, но я героически терпел.
В центральном отсеке раскупорили дюжину бутылок «Абрау‑Дюрсо» и выпили за скорейшее прибытие экипажа «Хварэны» в ведомство Вельзевула.
Когда «Ксенофонт» явился на рандеву со своими собратьями, мне велели убираться из центрального отсека и идти отдыхать.
– Я не хочу отдыхать, товарищ контр‑адмирал! Ведь «Ксенофонт» – авианесущий крейсер! А я – пилот! Я желаю принять участие в следующей фазе операции! Вместе с «Орланами»!
– А я не желаю об этом даже слышать! – грозно сдвинув брови, ответил Доллежаль. – Кого мы награждать будем, если с вами вдруг что?
– Меркулова! – выпалил я.
– Еще одно слово, лейтенант, – Доллежаль неожиданно не на шутку разозлился, – и действительно до награждения доживет только Меркулов!
Филипп из‑за спины контр‑адмирала знаками показал, чтобы я не перечил.
Я и не думал.
А подумал я о том, какая же лейтенант Пушкин, в сущности, свинья. Сдал Меркулова мясникам в белых халатах – и сразу же о чем позабыл, как и не было его вовсе.
Но нет, я не из тех, кто друзей под капельницей бросает! Я тихонечко увел полбутылки «Абрау‑Дюрсо» и, не прощаясь, пошел из центрального отсека в корму.
В следующей выгородке сидели пилоты‑навигаторы: катающий с ветерком Минглиев и его дублер, Зальцбрудер.
Меня они не заметили, и я бы спокойно пошел себе дальше, если бы не сигнал «Внимание!» внутрикорабельной трансляции. Словно тяжелый газ, командирский голос спускался из‑под подволока и растекался по отсекам, проникал во все закоулки, во все, как говорили на «Ксенофонте», шхеры. Я замер.
– Слушать в отсеках!.. Только что принята шифровка от флагмана. Зачитываю.

«Всему личному составу Главного Ударного Флота.
Связь с адмиралом Пантелеевым восстановлена. Анализ результатов нашей атаки и шифрограмма от главкома свидетельствуют, что противнику нанесено сокрушительное поражение.
Девять ударных авианосцев противника уничтожены в космосе. Еще два авианосца в результате полученных повреждений сошли с орбиты, обгорели в атмосфере и взорвались. Также уничтожено до пятнадцати других вымпелов противника, в том числе линкор и семь фрегатов. Флот Конкордии полностью дезорганизован. Часть боеспособных кораблей беспорядочно отступила через Х‑матрицу.
В Городе Полковников десантные части врага продолжают оказывать сопротивление, сражаясь с упорством обреченных. Но теперь, когда вместе с авианосцами погибли сотни флуггеров, а оставшиеся машины лишились базирования, нами возвращено господство в воздухе и околопланетном пространстве.
Победа наша близка, полный разгром врага неизбежен.
Подпись: адмирал Н.Т. Иноземцев».

Глава 6
Икра из крыс

Март, 2622 г. 
Лавовый полуостров 
Планета Фелиция, система Львиного Зева 

Подходил к концу второй месяц вынужденных каникул инженера Роланда Эстерсона и Полины Пушкиной на Лавовом полуострове.
Подходила к концу и солнечная зима. Эстерсон с затаенной надеждой ожидал: вот сейчас, вместе с весенним теплом, придут перемены и начнется новая жизнь. Более похожая на человеческую, чем та, которую они вели.
Однако шли дни – одинаковые, серо‑зеленые, зябкие. Проползали ночи – ветреные, черные, как сажа. И ничего не менялось.
Даже температура воздуха.
Плюс двенадцать днем.
Плюс девять ночью.
Ни один пилот больше не садился на лавовое плато. Ни одного сражения не наблюдали Полина и Эстерсон в небесах над заливом Бабушкин Башмак. И если бы не вертолеты, чей далекий стрекот изредка означивал присутствие Великой Конкордии на планете Фелиция, можно было бы подумать, что война закончилась…
Нет, Эстерсон не жаловался на судьбу. В конце концов, с ним была Полина, чье общество никогда ему не докучало и от одного присутствия которой на душе у него становилось теплее. С другой стороны, именно из‑за Полины вязкое болото малоустроенных лесных будней, в котором они сообща погрязли, так сильно угнетало инженера. «Она не заслуживает такой скотской жизни!» – твердил Эстерсон, отправляясь на очередную вылазку за съестным.
– Ну вот, а ты говорил, что война продлится недолго… – вздыхала Полина.
– Бойся Бога! Два месяца – это время маленький!
– Не бойся, а «побойся». Это раз. И, кстати, чтобы все на свете осточертело, двух месяцев вполне достаточно. Это два.
– Пессимизм – нельзя. Пессимизм – вонять! – парировал Эстерсон.
– И чем же он вонять? – изо всех сил сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, спрашивала Полина.
– Вонять козлиный дерьмо!
Да‑да, как и опасался Эстерсон, у электронного переводчика «Сигурд», стараниями которого он коммуницировал с Полиной с первого дня их знакомства, сдохли батарейки. Пришлось Эстерсону учить русский. В свою очередь, снизойти к шведскому Полина отказалась наотрез, сославшись на роковое отсутствие способностей к языкам, а на самом деле – из лени.
К середине марта Эстерсон изрядно продвинулся в этом трудном деле. Хотя и не настолько, чтобы читать в оригинале Набокова или Фета. Впрочем, на то, чтобы в шутку препираться с Полиной, его словарного запаса вполне хватало.
Уроки русского сильно скрашивали жизнь обоим. Полина поминутно взрывалась хохотом, умиляясь каждому выверту в артикуляции инженера. А Эстерсон получал невероятное удовольствие, прислушиваясь к скрипу своих заржавленных мозгов, просчитывающих головоломные спряжения русских глаголов.
Трагикомизм положения состоял еще и в том, что уроки русского осуществлялись через немецкий, который был единственным общим языком для Эстерсона и Полины. Оба знали немецкий посредственно, у обоих он ассоциировался со средней школой, а значит – с зевотой и розгами.
Но выхода не было. Ведь если русское слово «дерево» можно было объяснить ученику и не зная немецкого эквивалента, просто указав на ближайшую пурику, то вот с абстрактными понятиями вроде «красота» или «благочестие» было сложнее…
Лишь одно в уроках русского печалило Эстерсона. А именно то, что ими нельзя заполнить весь день.
Уже на третий час инженер начинал засекаться, путать слова и, как выражалась Полина, «тупить». А Полина, надорвав от смеха живот, чувствовала усталость и отправлялась «полежать». В такие минуты Эстерсон старался не думать о том, как сильно Полина ослабела, исхудала и осунулась.
Впрочем, кто угодно осунулся бы с таким рационом.
Консервированные ананасы и фасоль с мясом – их Эстерсон и Полина прихватили во время своего поспешного бегства с биостанции «Лазурный берег» – были уже месяц как съедены.
От пурики – плодов тех самых опуров, что в изобилии росли поблизости от их землянки – Полину и Эстерсона нефигурально тошнило. А пирамидозуб, которого Эстерсон с энтузиазмом таскал на удочку еще совсем недавно, как назло перестал ловиться. Ну просто совсем. Словно бы вымер.
– И что тут удивительного? К концу зимы они уходят на север, у них период спаривания, – пояснила Полина, в силу своей профессии сведущая в повадках всякой морской твари.
– Надо было отложить, – мрачно отвечал Эстерсон.
– Что отложить?
– Спаривание.
– Такие вещи умеют «откладывать» только хомо сапиенсы. Исчезновение пирамидозубов из прибрежных вод было в глазах Эстерсона особенно подлым ударом судьбы. Ведь они являлись единственным продуктом питания (кроме галет – но они выдавались теперь по две штуки на день!), который Полина, оказавшаяся чрезвычайно разборчивой, ела с удовольствием.
Ha какие только ухищрения Эстерсон ни шел, чтобы накормить свою подругу! Однажды на самой дальней оконечности полуострова ему посчастливилось найти куст c подвяленными солнцем, суховатыми ягодами круш. Терпким, чуть горьковатым вареньем из этих ягод, отдаленно напоминавших вишни, были забиты все кладовые биостанции. Ободрав руки о шипастые ветви, Эстерсон все же набрал полные карманы ягод и с видом победителя явился к Полине. Однако та есть круш наотрез отказалась.
– Терпеть не могу кислятину!
– Но они спелые!
– Все равно не буду! Вот если бы с сахаром…
– А я буду! – отвечал Эстерсон, жизнерадостно давясь своей добычей. Хотя астроботаник была права – ягоды были не слаще барбариса, – он надеялся, что его пример Полину воодушевит. – Очень, очень вкусный!
– Тебе и змеи вкусные, – фыркала Полина и, мученически вздыхая, добавляла: – Вот сейчас бы картошечки вареной… С укропом… Ее как раз выкапывать пора… А эти клоны уродские небось и выкопать не догадаются…
В таких случаях Эстерсон обычно умолкал и отходил подальше. Ему было неловко. В отличие от Полины он похудел совсем чуть‑чуть. Может быть, килограмма на два. Как ни странно, зверский голод, который сопровождал его с первых часов на Лавовом полуострове, он научился с горем пополам утолять.
Помимо пурики, инженер с удовольствием поедал гусениц местной красавицы бабочки (крылья белые, испод – перламутровый), упитанных, неповоротливых змей (правда, предварительно их проварив), ягоды круш, а также неоперившихся птенцов – выпадышей из неряшливых высоких гнезд птицы, чем‑то похожей на удода.
Птенцов этого фелицианского как‑бы‑удода Эстерсон держал за главный лесной деликатес. Нанижешь на прут пять‑шесть выпотрошенных тушек, поджаришь над костром – и готов отменный, нежный шашлык!
Эстерсон знал: если ночью дует сильный северный ветер (а таких ночей было немало), с утра можно смело отправляться за свежей, розовенькой, беспомощно трепыхающейся в траве добычей. Но главное – никого не надо убивать. Почти не надо.
Но Полина от птенцового шашлыка отказывалась наотрез.
– Когда мне будет совсем невмоготу, я пойду на биостанцию и сдамся клонам. Пусть отправляют меня в свой проклятый концлагерь. А покуда у меня есть силы, я эту гадость есть не буду!
– Ну Полина…
– Никаких «ну»! Как говаривал мой муж Андрей, «у каждой шлюхи есть свои принципы»!
Эстерсон пристыженно опускал голову. В такие минуты он чувствовал себя чем‑то средним между людоедом и пожирателем падали. Он стеснялся своей невесть откуда взявшейся неприхотливости.
И все же исключать птенцов из меню Эстерсон не собирался – ему очень не хотелось в лагерь для интернированных лиц. Все, что он мог сделать, – это регулярно отдавать свою порцию галет Полине.
Впрочем, нет. Было и еще кое‑что. Однажды Эстерсон совершил настоящий подвиг – предпринял вылазку за картошкой.
Безлунной ночью, когда Полина сладко спала, зарывшись головой в подушку, он самостоятельно забрался в скаф и доплыл до биостанции. Там, по‑кошачьи таясь, он выбрался из воды и проник в огород, который во дни мира пестовала тогда еще одинокая Полина.
На биостанции – как выяснили Эстерсон с Полиной посредством наблюдений в бинокль – теперь размещался дозор из нескольких солдат. Чем конкретно дозор занимался, сказать было трудно. Но в том, что солдаты там присутствуют, – сомневаться не приходилось.
Конструктор забрался на огород через дыру в заборе и выкопал при помощи ножа четыре сухих картофельных куста. Собрал клубни‑недомерки в пластиковый мешок, отер холодный пот с расчерченного морщинами лба. Однако стоило Эстерсону приняться за пятый куст, как наконец‑то сработал датчик движения – отнюдь не первый из тех, в чей сенсорный радиус инженер попал с начала своей авантюры. Сигнализация была дряхлой и своим паспортным данным давно уже не отвечала.
Сразу же раскричалась сирена.
В домике, где когда‑то жила Полина, а теперь квартировали сыны Великой Конкордии, зажегся свет. Эстерсону ничего не оставалось, как улепетывать во все лопатки к океану…
Конечно, клоны не ожидали вторжения. И сигнализацию поставили просто потому, что «так положено».
А вот будь они малость порасторопнее – Эстерсону не поздоровилось бы.
Да и от Полины – конечно, уже после растроганных слез – он получил темпераментную взбучку. Пришлось пообещать, что картофельные вылазки больше не повторятся…

Непонятно, чем кончилась бы эта робинзонада для худышки Полины, если бы через три недели после вынужденной посадки пилота Николая к землянке робинзонов не приблудилась… коза!
Да‑да, настоящая коза. Длинношерстая, голодная и шустрая.
Ее призывное блеяние Эстерсон и Полина услышали однажды утром в ближних кустах. Вскоре в ветвях засквозило нечто белое, еще минута – и показалась бородатая морда животного. Вредные глаза смотрели на людей с любопытством.
– Роло, прошу тебя, прогони эту гадину! – капризно сказала Полина.
– Нет опасности! – авторитетно заметил Эстерсон.
– Все равно я коз ненавижу! Когда я была маленькая, одна такая козюля в зоопарке чуть не откусила мне полпальца!
– Но ты уже не маленькая!
Откуда взялась коза, оставалось только догадываться. На Фелиции дикие козы не водились. Тем более для дикарки коза выглядела слишком ухоженной – ее белая шерсть была не грязнее волос Полины и Эстерсона.
– Я думаю, она появляться из Вайсберг, – предположил Эстерсон.
– Невероятно. Во‑первых, это чертовски далеко. А во‑вторых, в консульстве сроду не держали никого, кроме такс и кошек! Когда я представляю себе консула Вильгельма Штраубе – в прошлом пресс‑секретаря Венской оперы, уволенного по подозрению в педофилии, – который вычесывает гребешком козу, мне становится ужасно смешно!
– Тогда ее привезти клоны!
– Вот это ближе к истине. Хотели из нее сделать ритуально чистую отбивную, но она, почуяв, какая судьба ее ждет, перегрызла веревку и сбежала!
– Если бы я работал в ведомстве пропаганды, я дал бы передовице название «Общества клонов не выносят даже козы…» – Последнюю фразу Эстерсон произнес на немецком, не в силах больше бороться с неподатливыми русскими окончаниями.
Полина заливисто расхохоталась. Эстерсон тоже загоготал – хрипло и взрывчато, как всегда. Коза же наблюдала за дискуссией из кустов. Судя по всему, она была привычна к звукам человеческой речи.
– Не нужно ее прогонять. Нужно оставить.
– Это еще зачем?
– Еда!
– Еда?! Но я не позволю тебе укокошить бедное животное!
– Зачем кокошить? Ее нужно… м‑м… – Эстерсон нахмурился, подбирая нужное слово, но ни в русском, ни в немецком отделах его памяти нужного не сыскалось. Однако инженер все же нашелся и изобразил жестом попеременное потягивание воображаемых сосков.
– Доить? – наконец‑то догадалась Полина. – Melken?
– Да!
– А ты уверен, что это самка?
– А кто еще?
– Молодой козлик, самец.
– Нет. Пока нет, – покраснел Эстерсон.
Однако им повезло. Коза действительно оказалась самкой с внушительным розовым выменем, которое давало литр‑полтора отменного сладкого молока каждый день.
Козу было решено назвать Беатриче. Имя предложил Эстерсон – любитель итальянской классики.
– Тогда уже Бе‑е‑еатриче, – заметила Полина. – Только доить ее сам будешь. Потому что я боюсь!
Беатриче принесла не только калории, но и новые развлечения. Они часами наблюдали за животным, во что бы то ни стало стремящимся занять наивысшую точку пространства. В своем стремлении ввысь Беатриче забиралась даже на низкие развилки некоторых деревьев. При этом смотрелась она настолько комично, что не улыбнуться было невозможно!
– Смотрите, дети, это белочка! – голосом воспитательницы комментировала Полина, указывая на Беатриче, которая поедала перезревшую пурику, уверенно стоя на ветке в трех метрах от земли.
Да, коза оказалась весьма прожорливой. В первые же дни она схарчила траву вокруг полянки, где трапезничали Эстерсон и Полина. Затем уничтожила все молодые побеги на деревьях и кустах. И принялась за только что выстиранную в роднике футболку Полины…
– Твоя коза мне уже вот где стоит! – в сердцах воскликнула Полина, выразительно перерубив ребром ладони свою длинную сильную шею под самым подбородком.
– Молоко – хорошо, значит, и коза – хорошо, – возразил рассудительный Эстерсон. – Нормальная коза должна пастись!
Конструктор нескромно просиял.
Слово «пастись» он выучил только утром и невероятно этим гордился. Нужно сказать, появление Беатриче внесло новую струю в их занятия русским. Например, Эстерсон без запинки шпарил наизусть детские стишки вроде «Идет коза рогатая» и «Жил‑был у бабушки серенький козлик».
– Пусть пасется где‑нибудь в другом месте! Скоро она сожрет столько травы и листьев, что нашей маскировке – капут! Наше место начнет подозрительно выглядеть с воздуха!
– И что мне теперь делать? – спросил Эстерсон, напирая на «теперь».
– Как это – что? Уводить ее подальше и пасти! Ты разве не знаешь, что животных нужно пасти?!
– А почему ее должен пасти я, а не ты? Или хотя бы по очереди?
– Ты разве забыл, что я ее боюсь?
– Возможно, я тоже ее боюсь!
– Не боишься! Не надо врать! Вы с ней вчера разве что не целовались! Я все видела!
– Все равно не понимаю – почему я?
– Лучше я сделаю что‑нибудь другое. Тоже полезное!
– Например, что?
– Например, почитаю! – С этими словами Полина встала с пенька и, тряхнув своими красивыми волосами, поступью особы королевской крови отправилась в землянку.
Эстерсону оставалось только издать сдавленный вопль отчаяния. В иные минуты он искренне сочувствовал первому мужу Полины, погибшему Андрею. Столько лет терпеть эту капризную дамочку, которая думает только о себе и считает, что это в норме вещей! Это же чокнуться можно в самом деле! Да что она о себе возомнила?
Но проходила минута, и Эстерсон начинал осознавать, что его жалобы притворны. И что он отдал бы десять лет своей скучной конструкторской жизни за то, чтобы прожить с Полиной хотя бы один год из тех, что был прожит ею с Андреем.
Именно так – один к десяти.
А по ночам, когда они лежали с Полиной, крепко обнявшись, в земляной утробе их временного жилища и вслушивались в далекий рокот тяжелых океанских вод, Эстерсон был готов поклясться – двадцать лет жизни за лишний год с Полиной он тоже отдал бы, еще как.
Потом приходил рассвет. Он окрашивал дыру входа сангиновым светом, набухал щебетом птиц, блеянием Беатриче, шорохом кожистой листвы. И Эстерсон неохотно выползал из‑под одеяла, бывшего некогда спальным мешком, чтобы отправиться пасти козу.
Лучшим пастбищем в округе была признана могила инженера Станислава Песа. Как‑то раз, сидя на могильном холмике с сигаретой в руках (теперь он курил две сигареты в день, а окурки отдавал Беатриче, которая приходила от них в восторг), Эстерсон подумал вот о чем: «Если бы год назад мне сказали, что пройдет совсем немного времени и я буду пасти козу в джунглях «условно обитаемой» планеты Фелиция, я бы еще, наверное, поверил. Но вот в то, что я при этом буду до слез счастлив, – в это не поверил бы никогда!»
Не успел Эстерсон освоиться с ролью пастуха, как зарядили дожди – долгие и холодные.
Эстерсон и Полина почти не покидали землянки. Беатриче жалобно блеяла, привязанная снаружи – навес, который соорудил для нее Эстерсон, почти не защищал животное от воды. Коза стояла по колено в буро‑коричневой грязи, превратившись из белой длинноволосой красавицы в грязную глазастую ведьму. На третий день потопа растаяло даже ледяное сердце Полины – Беатриче пригласили под крышу.
– С ней даже лучше, – признала Полина. – Теплее. Еще бы отмыть ее от грязи, ну хотя бы чуточку!
С дождями настроение у Полины стало и вовсе отвратительным. Она больше не огрызалась. Не язвила. Не капризничала. Отказывалась учить Эстерсона глупым русским стишкам. Выходила только по нужде. Остальное же время проводила полулежа, натянув до подбородка одеяло и уставившись на фотографию группы Валаамского, повешенную сбоку от входа.
Поначалу Эстерсон пытался развлекать подругу. Но затем решил предоставить ее депрессии полную свободу маневра. Ведь должны же быть какие‑то защитные реакции у психики человека? Может быть, для Полины так лучше?
Бывало, за весь день Полина не говорила Эстерсону ни одной фразы. А однажды сказала за день всего одну. Зато такую, что Эстерсон был уверен: он будет помнить ее столько, сколько будет жив.
– Если бы существовала гарантия, что, если мы сдадимся клонам, они разрешат нам в лагере быть вместе, я бы уже согласилась сдаться… А так, я боюсь, они нас рассадят. В разные клетки. Как морских свинок… По‑моему, лучше умереть, чем это.
Эстерсон был тронут до глубины души – ведь так уж получилось что «о чувствах» они до сих пор ни разу не говорили. Он обнял Полину и крепко прижал к себе.
Вскоре Эстерсон решил сменить тактику. Тот факт, что Полина с ним не говорит, совершенно не означает, что он тоже должен молчать – так решил инженер. И он начал вслух рассуждать. О ходе войны, о движении туч, о разведении коз в неволе.
– Я так много думал в своей жизни, что обязательно должен написать об этом книгу, – говорил Эстерсон, осторожно проводя ладонью по, увы, уже обитаемым кудрям Полины, положившей голову на его колени. – Я так ее и назову – «Книга тысячи думушек». Но, боюсь, это будет неинтересная книга. У интересной книги должно быть другое название…
– Какое же?
– Какое‑нибудь яркое. Боевое.
– Ну например?
– Например, «Икра из крыс»!
В этот момент Полина приподнялась на локте и… улыбнулась. Впервые за две недели! Эстерсон улыбнулся ей в ответ. Он почувствовал: серо‑черная полоса в их жизни подходит к концу. Но какой полосой сменится эта серо‑черная? Розовой? Золотой? Кроваво‑красной?

Наутро дождь, шедший почти сутки без перерыва, прекратился.
Выбравшиеся из своей вонючей норы, Полина и Эстерсон с наслаждением подставили грязные тела весеннему солнцу.
Беатриче принялась пожирать молодые побеги. На листьях многоцветно сияли бриллианты дождевых капель.
Но на этом радости нового дня не окончились. Вскоре на поляне появился их старый знакомец сирх Качхид.
Прямоходящий кот с гребнем‑стабилизатором на спине и летательными перепонками между лапами выглядел довольным. Эстерсону ничего не оставалось, как вновь пожалеть о смерти своего переводчика «Сигурд». Ведь временами Качхид говорил презабавные вещи!
Одно утешало: Полина с горем пополам умела обходиться в разговорах с сирхами без электронных костылей.
– Так вот вы где, влюбленные бесцветики! – проворковал Качхид и шерсть‑хамелеон на его забавной морде приобрела оттенок топленого молока. Насколько успел выучить Эстерсон, эта цветовая гамма отвечала чувству морального удовлетворения. – Вы покинули свой дом и предались аскезе? Вы искали здесь путь к Скрытой Каче?
– Вовсе нет! Мы прятались от однолицых бесцветиков. От тех, которые вырубили ваши деревья!
– А почему вы спрятались так близко от своего дома?
– Мы подумали, что именно из‑за близости этого места к нашему дому здесь нас не будут искать! – объяснила Полина.
– Это очень мудро! Труднее всего найти то, что рядом! – горячо откликнулся Качхид и принял ораторскую позу. Эстерсону сразу стало ясно, что сейчас сирх будет говорить о главном. – То же самое и со Скрытой Качей, говорю я влюбленным бесцветикам! Когда ты начинаешь ее искать, кажется, что она спрятана глубоко в Море Морей, в Пещере Пещер, куда бедному сирху нет пути… Ты чувствуешь, что ее охраняют кровожадные дварвы! Что она далека! Недоступна! Но когда ты ищешь достаточно долго, ты догадываешься, что Скрытая Кача прячется вовсе не в Море Морей, где дварвы, а в Лесу Лесов. И туда можно дойти, если идти четыреста сорок четыре дня без отдыха… А когда ты проходишь весь путь до Леса Лесов, ты понимаешь, что Скрытая Кача никогда нигде не пряталась. А сидела у тебя за спиной, пока ты ходил…
– Я вижу, ты далеко продвинулся на своем духовном пути, Качхид! – с одобрением отозвалась Полина. Эстерсон в очередной раз отметил, что в общении с сирхами Полина всегда предстает в своей лучшей ипостаси – деликатной, ласковой, понимающей. И куда только деваются ее извечное критиканство и коленца!
– Далеко продвинулся? Нет, не далеко! Я еще в пути! Мне осталось идти триста сорок три дня, хотя ноги мои уже потеряли силы… – Качхид, иллюстрируя свои слова, опустил лапки, сгорбился и словно бы привял. Его мордочка приобрела розово‑серый цвет, свидетельствуя о досаде.
– Но я уверена, что ты дойдешь! И найдешь свою Скрытую Качу! – заверила сирха Полина.
– Я тоже в этом уверен! Иначе я не пришел бы к вам слушать музыку! – Сирх на глазах приободрился. – И я послушал бы ее! Но та штука, где прячется твоя музыка, оказалась дохлой, как дварв, выброшенный волной на берег!
– Ты хочешь сказать, что ты был на биостанции? – переспросила ошарашенная Полина. – На «Лазурном берегу»?
– Я был там! Но тебя и твоего друга‑бесцветика там не нашел. Музыки тоже. Музыка умерла…
– А как же… однолицые бесцветики? – продолжала расспросы Полина. Однолицыми бесцветиками сирх величал клонов потому, что, на взгляд сирха, солдаты‑демы были практически неразличимы. – Разве они разрешают заходить в мой дом? Они не мешали тебе искать музыку?
– Там не было однолицых бесцветиков! Там было пусто и мокро. Как будто дварвы съели всех!
– То есть ты хочешь сказать, что на биостанции и сейчас нет ни одного бесцветика? Вообще ни одного?
– Раньше ты думала быстрее, добрая Полина, – сказал Качхид с досадой. – Сама реши, почему именно в твоем доме должны быть однолицые бесцветики, когда их нет уже нигде?
– Как это – «нигде»?
– Остались только бесцветики в вашей далекой деревне…
– Вайсберг?
– Да. Но это – хорошие бесцветики! – объяснил Качхид.
– А куда же делись однолицые бесцветики? Их уничтожили другие бесцветики? Со звезд?
– Я не знаю точно. Я был вдали от скверны, искал Скрытую Качу… Но я знаю – был барарум! И еще много раз барарум‑рарум! Огонь среди воды! Очень красиво! А потом однолицые бесцветики пропали. Мой народ радуется и ест качу!
Полина повернула к Эстерсону свое чумазое лицо и прошептала:
– Роло, по‑моему, клоны того… пропали! По крайней мере на нашей станции их уже нет!
– Ты уверена?
– Не уверена… Качхид, конечно, изрядный фантазер… Но не до такой же степени!
– Сейчас я возьму бинокль и все узнаю! – Эстерсон бросился к берегу проверять.
Через два часа он возвратился к землянке. Его распирало ликование. Он как следует осмотрел окрестности с верхушки самого высокого опура в округе. И не обнаружил ни одной клонской машины. Ни одного клона. Даже конкордианский флаг, гордо реявший на биостанции «Лазурный берег» всю зиму, был приспущен. Неужели войне конец?!
– Пока шел дождь, мы пропустили самое интересное, – сообщил Эстерсон. – Похоже, клоны действительно исчезли. Можно возвращаться!
– Тогда идемте же! Скорее! – Полина по‑девчачьи подпрыгнула на месте. Ее глаза сияли. Куда только подевалась вчерашняя мрачная мегера!
– Мы идем слушать музыку, Качхид! Мы идем домой! Пока Полина, восторженно вскрикивая, собирала их жалкие пожитки, а Качхид рассуждал о коварстве и жадности однолицых бесцветиков, призывая на их головы всевозможные кары («пожри их дварв!», «придави их гора!», «пусть дварвы катают их головы по дну моря!»), Эстерсон был поглощен более насущными рассуждениями. А именно: поместятся ли Качхид и Беатриче в скаф вместе с ними или же придется совершить для них персональный рейс? А еще он думал о том, что в подвале биостанции наверняка уцелела пыльная бутылка бургундского, пьяной горечью которого они с Полиной отпразднуют свое возвращение в тревожный мир людей.

Глава 7
Два Пушкина

Март, 2622 г. 
Город Полковников 
Планета С‑801‑7, система С‑801 

– Ну вот, бриллиантовая моя. Теперь ты почти свободна, – сказала Тане медсестра Галина Марковна, целеустремленная грудастая женщина лет пятидесяти. Она открыла дверь возле окошка регистратуры и передала Тане пластиковый кулек с ее немногочисленными, на совесть простерилизованными вещами.
С кулька улыбался румяный снеговик с ведром на голове и морковью вместо носа. На переднем плане поблескивали розовым глиттером елочные шары. Внизу извивалась псевдорукописная надпись «С Новым годом!».
Когда‑то в этом, чудом пережившем все катастрофы, кульке лежал свитер из некрашеной шерсти мафлингов – его прислали Тане родители. В качестве подарка на Новый, 2622 год. И теперь Тане казалось, что этот Новый год (который они встретили на базе Альта‑Кемадо) остался где‑то в прошлой жизни. А 23 февраля и 8 марта она вообще не праздновала. Что называется, «обстановка не располагала».
– Спасибо, – пробормотала Таня и зачем‑то открыла кулек. Там лежали: синие бермуды Оленьки Белой с заплатой на самом заду (оттого‑то покойница и оставила их на планетолете, что порвала и носить больше не собиралась), телесного цвета хлопчатобумажные трусики (собственность Тани), футболка с надписью «Пахтакор – чемпион» (это Нарзоева), кроссовки и голубая «снежинка» Эль‑Сида. Рассматривая затесавшиеся в компанию мужские носки сорок пятого размера (следствие военной неразберихи), Таня побрела к выходу из госпиталя. Снаружи тянуло холодом, чужбиной. В просторном застекленном холле курили солдаты в длиннополых шинелях.
– Голубушка моя, ты куда это? – строго спросила медсестра у нее за спиной.
Таня медленно обернулась.
– Но вы же сказали, что я свободна?
– Я сказала «почти свободна», яхонтовая моя. Да хоть сама подумай, куда же ты пойдешь вот так, без кислородной маски, в тапочках и пижаме? На улице‑то минус семнадцать!
– Да? Об этом я как‑то не подумала.
– А надо было, – укоризненно сказала Галина Марковна. – А о документах ты подумала, золотая моя?
– Нет, не подумала. А что, нужны… какие‑то документы?
– Господи, твоя воля! – Медсестра всплеснула руками и артистично закатила глаза. – Да ты что, золотая моя, с Большого Мурома к нам прибыла, что ли?
– Да нет… С Земли… То есть с Екатерины… Хотя нет, прилетела‑то я непосредственно с планеты Вешняя. Если выражаться академически добросовестно…
Упоминание «академической добросовестности» насторожило Галину Марковну. Медсестра посмотрела на Таню тяжелым взглядом закоренелого реалиста и изрекла – как бы в сторону:
– По‑моему, с успокоительным они переборщили. У девчонки полная дезориентация!
Хотя Таня и впрямь была не в себе, она поняла, что «они» – это доктора, а «девчонка» – это она сама. Таня почувствовала себя неуютно – кому понравится, когда тебя считают невменяемой?
– А какие документы нужны?
– Те, которые я тебе сейчас выписываю, сладенькая моя… Вот карточка на питание в общей гражданской столовой. Запрос на восстановление удостоверения личности… Это – медицинская карта с отметкой о выписке из карантина… Еще направление на проживание… куда же… Господи, все занято… ладно, определяю тебя на «Велико Тырново», как родную… А еще я тебя записываю в очередь на эвакуацию в глубокий тыл, красавица моя… Только ты особенно‑то не рассчитывай, недели на две вперед уже все занято… И еще неизвестно, как все дальше обернется… А это тебе билеты… билетики… В качестве поощрения… Чтобы быстрее поправлялась… Четвертый ряд балкона! Хорошие места!
– Какого балкона? Какие… билеты?
– Как это «какие»? – Галина Марковна подняла удивленные глаза на Таню. Они были огромными, как у перепуганной совы.
Таня сразу поняла, что снова сморозила что‑то не то. И принялась оправдываться:
– Понимаете, я же месяц пролежала в одиночном боксе. Половину времени – без сознания. Потому что под интенсивной терапией. Химической.
– Ты что, визор там у себя в боксе не смотрела? Канал «Победа»? Или хоть «Первый»?
– Н‑нет, я его вообще… не очень‑то… смотрю…
– Тогда понятно, – со снисходительным вздохом резюмировала Галина Марковна. И пояснила: – К нам артисты прилетели. С Земли. Труппа Ричарда Пушкина, Симферопольский театр музкомедии! Небось слышала про такую? – поинтересовалась медсестра с прищуром бывалой театралки. – Привезли они не что‑нибудь, а мюзикл «С легким паром!».
– Мой любимый!
– Да ведь и мой, яхонтовая моя! Думали играть специально для солдат и офицеров. Но чтобы поднять дух эвакуированных, в штабе военфлота решили, что часть билетов выделят больным и раненым гражданским. Бесплатно! – В глазах медсестры засияла гордость. За родной военфлот. За музкомедию.
– А когда этот спектакль?
– Завтра, яхонтовая моя, – проворковала медсестра. Зажужжал планшет и на стол перед Галиной Марковной выползла многосоставная ламинированная «гармошка» с Таниными документами.
– А что, моим товарищам – ну, тем, с которыми я сюда прибыла, – им тоже такие билеты положены?
– Почем мне знать?.. – недовольно проворчала медсестра. – Может, они вообще уже выписались и на Землю улетели.
– Но у вас же есть техника… Посмотрите, пожалуйста!
– Так уж и быть. Давай фамилии.
Таня назвала Башкирцева, Штейнгольца, Нарзоева и Никиту.
Галина Марковна нахмурила брови и засопела, всем телом подавшись вперед, к монитору.
– Так‑так‑так… Знаешь что, ясноглазая моя? Придется тебе идти на концерт без кавалеров. Такие товарищи у меня не значатся. Не поступали.
– Не может этого быть!
– Еще как может!
– А может, в других госпиталях?
– В других тоже таких нет. Знаешь, они, наверное, уже из города тю‑тю! Не вижу я таких фамилий… В открытых списках.
– Как это «тю‑тю»?
– Так!
– Но они не могли… Это не по‑товарищески! Предатели! – Таня обиженно сжала кулачки.
– Да ты не нервничай, бриллиантовая моя. Что им сверху сказали, то они и сделали. Ведь война.
– А писем для меня нет?
– Нет.
Таня чувствовала себя ужасно одинокой. Всеми покинутой.
– Знаешь что, ты чем сырость тут разводить, ступай лучше за своей одеждой во‑он туда. Затем сразу в «Велико Тырново», заселяться, а там уже и обед. Кормить, разумеется, будут на лайнере.
– На каком… лайнере?
– Господи, да что за несмышленая такая! – взмолилась медсестра. – «Велико Тырново» – это лайнер. Пассажирский. Превращенный в гостиницу. Для временно пребывающих на территории Города Полковников гражданских лиц. То есть для таких, как ты, изумрудная моя!
– А я думаю, отчего название такое знакомое? Я же когда‑то с него подругу свою встречала, Любу! А вот еще вопрос… Можно?
– Последний! У меня, между прочим, рабочий день идет!
– Где тут можно купить… ну…
– Презервативы?
– Да нет же, – замотала головой Таня и покраснела.
– Прокладки?
– Да нет, мне сейчас не нужно…
– Тогда что?
– Понимаете… Э‑э… Мне бы волосы… Подкрасить. А то корни отросли… Некрасиво…
– Ах это. Да в любом магазине военторга!
– Тут еще и магазины есть?! – удивилась Таня.
– А как же! И парикмахерские. Правда, там сейчас вряд ли волосы красят… Только стригут. Да и то под машинку.
– Да я уж сама как‑нибудь справлюсь, – бросила Таня и зашагала туда, где горели красные буквы «Выдача теплой одежды и кислородных масок».
– Эй, да куда же ты, платиновая моя! – закричала ей в спину Галина Марковна. – А документы кто забирать будет? Эх, балда‑балда…

Город Полковников произвел на Таню тягостное впечатление.
Стужа. Железо. Военные. Очень много военных.
Искусственные солнца. Искусственное спокойствие на лицах людей. Искусственный юмор в разговорах. И ниагарским водопадом – искусственная бодрость по каналу «Победа».
То, что называется «природой», в Городе Полковников напрочь отсутствовало. Тане говорили, поблизости имеется какое‑то озеро. Но как до него добраться? Ведь не на своих же двоих?
Того, что называется «культурой», тоже оказалось негусто. Обнаружив, что библиотека «временно не работает», Таня впала в уныние. Получается, мюзикл «С легким паром» станет единственным культурным мероприятием на две ближайших недели?
Кстати говоря, мюзиклы Таня недолюбливала с раннего детства и «С легким паром!» был ее «любимым» только в том смысле, что его она могла худо‑бедно выносить – в отличие от всех этих «Девушек по имени Весна» и прочих «Зюйд‑Вестов».
А все потому, что ее мама, Неонила Ланина, была страстной любительницей оных. А до замужества даже увлекалась собиранием автографов. Фотографии и плакаты гламурных полнощеких див и смуглых роковых красавцев времен молодости Неонилы, тогда еще Вяхиревой, с бегущими наискосок кардиограммами дежурных пожеланий и метафизических лозунгов вроде «Любви и счастья! Евдокия Плещеева» или «Искусство вечно! Ростислав Шарипов» все время попадались маленькой Тане на глаза. Они выпрыгивали из ящиков стола, служили закладками в книгах и подмигивали со стен подсобок. Мюзиклы казались Тане несмешными карикатурами на настоящие оперы.
Однако билет на мюзикл «С легким паром» Таня в унитаз не спустила.
Устроившись в каюте лайнера «Велико Тырново» на верхней койке, застеленной покрывалом с национальным болгарским узором – черно‑красные геометрические розы, стилизованные женщины в юбках‑трапециях, – Таня обесцветила корни волос и облагородила руки неким подобием маникюра. Затем она надела новый джинсовый костюм (чудо! ей удалось снять деньги со своего счета!) и принялась глядеть в потолок. За каковым занятием она и провела остаток дня…
Большую часть следующих суток она провела так же.
– Ты что, в госпитале не належалась, что ли? – пеняла ей Кристина, соседка по каюте, тоже из эвакуированных.
Таня сама не понимала, что с ней случилось. Просто не хотелось вставать. Не хотелось говорить. Даже курить практически не хотелось.
Ей казалось, что села какая‑то важная батарейка.
Конечно, исчезновение товарищей ее обескуражило. Но было и еще кое‑что. Мечтательная пацифистка Таня задыхалась в атмосфере угрюмых военных приготовлений. А энергичный круговорот военной техники и живой силы, который и составлял основное содержание жизни на Восемьсот Первом парсеке, рождал в ней ощущение собственной тысячепроцентной никчемности.
«Если бы я там, в карантине, умерла, никто бы и не заметил. Подумаешь, одним ксеноархеологом больше, одним – меньше!»
Утром в магазине военторга Таня оказалась рядом с группой молодых пилотов. Устроив пакеты с покупками на мокром полу, она курила «Яву‑200» и вовсе не собиралась подслушивать военные тайны. Однако офицеры говорили так громко, что Таня волей‑неволей кое‑что расслышала.
– …У меня сорок, у аспидов– шестьдесят! РП меня сразу захватили, хвостовка предупреждает. А фантомов у меня нет, только бак с волокном под левой консолью.
– Фуллерен?
– Диферрофуллерен. А что – это так важно?
– Извини, Роман. Продолжай.
– Да, но самое паскудное: они у себя дома, могут разгоняться хоть до полутора сотен, их потом авианосец подберет. А у меня полторы минуты горячего режима до точки невозврата. То есть предельная моя скорость – сорок пять. Ну, сорок семь.
– О, мужики, погодите! Потом напомните, я вам хохму расскажу, как меня гражданский уму‑разуму учил. Насчет предельной скорости.
– Вовик, дай дослушать наконец, а?
– Молчу, молчу.
– И вот я думаю: ну всё, Пришел голубой зверь с ценным мехом! Но как прожить последнюю минуту так, чтобы не было мучительно больно? Вываливаю я тогда все волокно, даю разворот «сто восемьдесят», готовлю к стрельбе пушки и ровно через минуту даю тягу. Угадайте, что было потом?
– Ума большого! Они тебя временно потеряли в фуллереновом облаке. А когда ты начал сбрасывать скорость – облако за счет собственного движения ушло вперед, ты оголился, аспиды оказались близко, и ты их всех сбил.
– Хе, всех сбил. Врать не стану. Успел одного зацепить, прорезал строй и улетел. Но самое в этом деле интересное! Аспиды‑то оказались штурмовиками! У них даже ракет КК не было! Думали, я такой идиот, что позволю себя из ТТП расстрелять! Ты представляешь, до чего гады обнаглели? На штурмовиках истребителя гоняют!
– Да, времечко…
– Повезло тебе, Ромка. «Абзу» повалили бы… Так, а что ты, Володя, хотел рассказать?
– А?
– Ну, про гражданского.
– О, точно. История такая. Вызывают в инструктажную, говорят: «Авксентьев, ты у нас самый результативный из молодых. Нам горячо любимый штаб подарок сделал: сплавил съемочную, с «Первого». Дай им интервью. И смотри там, не скромничай, хвастай посильнее. Вся Россия смотреть будет, Европа и Ниппон. Там хотят чудо‑богатыря увидеть! Который сегодня Город Полковников отстоит, а завтра будет бомбить Севашту и Хосров. А полутона и всякие там соображения им до лампочки». И вот приводят меня к репортеру. Нормальный такой дядька, на суслика похожий. И вопросы тоже ничего. Он даже чего‑то соображал. Вертикальное оперение стабилизатором умел назвать и отличал эскортный авианосец от ударного. И вот попросил он рассказать про самый запомнившийся бой…
– Как оригинально!
– Классика!
– Не, ну понятно, классика. Я рассказываю, руками размахиваю. Вот, говорю, тут группа прикрытия, тут ударная, тут обеспечение, а тут мы. В тени планеты, жмемся к атмосфере, считайте – в засаде. И дает нам «горбатый» групповую цель, и приказывает идти на предельной скорости, иначе прозеваем клонов. А клонов, дескать, тьма‑тьмущая, – без нас группе прикрытия голубой зверь с ценным мехом, а за ними бип‑бип и ударной.
– А, это тогда, возле Грозного?
– Да. И вот, только я обрисовал картинку, суслик ехидно улыбается и переспрашивает: «На какой, вы сказали, скорости, товарищ?» «На предельной», – говорю. «Но ведь в космосе нет никакой предельной скорости! Там же можно наращивать скорость бесконечно, ничто не мешает!»
Дальше случилось нечто необъяснимое – с точки зрения Тани.
Тот, к которому обращались «Роман» и «Ромка», издал сдавленный хрюкающий звук.
Второй и третий, к которым никак не обращались, синхронно застонали «О‑о‑о‑о, бли‑и‑и‑ин…»
Вовик, рассказчик, смотрел на друзей с победоносным видом. Через секунду Романа прорвало, и он захохотал – оглушительно, звонко, так, что Таня от неожиданности чуть не выронила сигарету. К нему присоединились два безымянных товарища.
Последним в общей хаха‑вакханалии принял участие и сам Вовик, приговаривая: «Вот так, мужики… Поучил жену щи варить!.. Какая в космосе предельная скорость?.. Да никакая!.. Воздуха же нет, сопротивления нет!.. Ф‑физик…»
Компания смеялась долго, со вкусом.
Сигарета догорела, Таня с облегчением выбросила окурок и ретировалась, при этом сама невесть чему глупо улыбаясь – веселье пилотов передалось и ей.
Разговор молодых офицеров Таню потряс. Очень много странных, непонятных слов! А те слова, которые сами по себе вроде как понятны, складываются в совершенно загадочные фразы!
Выходило, что военные, которых Таня всегда считала чем‑то средним между боевыми роботами и акселерированными шимпанзе, тоже имеют свой язык, свои профессиональные знания, свой мир. И этот мир вовсе не такой убогий, каким он представляется при просмотре лент вроде «Товарищ Космос», «Верь мне, Алена» или «Фрегат «Меркурий»! Там, на экране, героическое соперничает с уставным, а в диалогах между «товарищем лейтенантом» и «товарищем старшим лейтенантом» не продохнуть от казенщины и стопудовых банальностей: «Жизнь – сложная штука», «Либо ты их, либо они тебя!» или «Уничтожая врага, помни о том, что ты прав!» В фильме ни один лейтенант не скажет, что ему «приходит голубой зверь с ценным мехом»!
Там, в Городе Полковников, Таня перестала презирать военных. В конце концов, это они спасли жизни ей и ее товарищам, причем дважды.
В Городе Полковников Таня стала военных бояться, как боятся всего, что чуждо, сильно и непознаваемо.
А на следующий день она отправилась в комендатуру и купила облигации оборонного займа на все деньги, оставленные ей в наследство дедушкой.

Свет погас. Оркестр зачал деликатную увертюру. Под соло кларнета тихо разошелся гербастый занавес.
Перед зрителями, заполнившими зал Дома офицеров, предстала ночная улица, освещенная «луной». Беззвучно падал синтетический снег.
Звук тормозов – это такси.
Луч прожектора выхватил из темноты угол многоквартирного дома из панелей – так строили в XX веке – и остановился на табличке «Проспект Вернадского. Дом 125».
Музыка стала громче, по сцене принялся блуждать луч второго прожектора, а зал – зал тихо набухал аплодисментами. С галерки одобрительно засвистели.
Вот сейчас на сцене появится красавчик Женя Лукашин, конечно, подшофе, с первым вокальным номером мюзикла:

Я серьезен,
Ах как серьезен!
А мир курьезен!
Он так курьезен!
Я хирург, а мир – больной.
Я подлечу тебя, мир глупый мой!

И зал встанет. А как иначе? Ведь классика.
Таня никогда не бывала на «С легким паром», но много раз слышала его ударные номера. В частности, эту песню. И следующую, про «ах, баня‑баня с веничком, с тобою как с женой». И ту песню, что после следующей, вульгарную, в стиле фолк‑диско. А номер «Мне нравится, что вы больны не мной» ее даже трогал…
Таня поерзала в своем кресле, ожидая, когда же что‑то начнет происходить.
Ну наконец‑то! Вот он, Женя Лукашин, упитанный двухметровый блондин, довольно неуклюже изображающий состояние алкогольного опьянения.
Стоило появиться герою, как дом раскрылся, подобно платяному шкафу. Женя Лукашин стал подниматься по лестнице (она была в этом шкафу вместо вещей) в квартиру, которую по сюжету считал своей, не прекращая при этом голосить.
Медсестра Галина Марковна не обманула Таню. Билеты и впрямь оказались неплохими. С четвертого ряда балкона все было отлично видно и слышно.
Да что говорить, билеты были просто идеальными! Если бы не одно обстоятельство: балкон почти полностью оккупировали молоденькие солдаты. Солдаты беспрерывно шептались, пихались, сквернословили и со свойственной неприкаянной молодости непосредственностью комментировали происходящее на сцене.
– Видал, Борька, что водка без детоксина с людьми делает? То ли еще будет! – заметил ломкий голос за Таниной спиной, когда Женя Лукашин комически споткнулся о коврик и растянулся посреди квартиры (второй уровень сцены, куда привела Лукашина лестница, бесшумно выдвинулся вперед и опустился вниз, стены дома растворились в темноте, снег прекратился).
– А я тебе про что? Водка – зло! Наш девиз – ни грамма в рот, ни сантиметра в жопу!
– Ага, вот такой у нас режим – набухались и лежим! – сказал солдат, когда Женя Лукашин в очередной раз упал.
А когда на пороге квартиры появилась Возлюбленная Главного Героя, сопрано с длинными голубыми волосами (разумеется, парик), потрясая украшенной дождиком сосновой веткой в руках, и запела «Что‑то случится, я чувствую, что‑то случится! Может, счастье любви вновь ко мне в этот день возвратится?», солдат просто прорвало:
– Вот это краля, я понимаю!
– А что, я бы с такой пошел!
– Губа не дура! Я бы с такой вообще каждый день ходил!
– Да ты не знаешь этих актрис, Петрусь. Они мужиками не интересуются! Они все лесбиянки!
– Лесбиянки, товарищ Прокопенко, это пережиток тендерного неравенства прошлого, в настоящее время характерный преимущественно для Атлантической Директории. Читайте энциклопедию!
– Да ты в женском общежитии хоть раз был, энциклопедист хренов?
И так далее…
К концу первого действия (всего их было три) Таня твердо решила, что пересядет. К счастью, свободных мест в зале было изрядно, особенно в партере.
Но почему артисты, прибывшие с Земли, поют и танцуют перед полупустым залом? Где табуретки в проходах и безбилетные на люстрах? Где все то, что называется радостным словом «аншлаг»?
Над этой загадкой Таня тоже ломала голову. В самом деле, если спектакль труппы Ричарда Пушкина – это такое эпохальное для Города Полковников событие, что о нем захлебывающимся от восторга голосом говорит даже медсестра в регистратуре, то где же успех, почему хлопают так сдержанно, почему люди не пришли? Неужели военные настолько поглощены своими загадочными военными делами, что не в состоянии выделить три часа на музкомедию? Им что, свободное время вообще не полагается? Как роботам?
О том, что творится в космосе вокруг планеты, на ее поверхности и под ней, Таня даже не подозревала.
В нескольких миллионах километров от С‑801‑7 авианосные группы «Буран», «Циклон» и «Шторм» поднимали флуггеры радарного дозора. Гвардии лейтенант Александр Пушкин отбарабанил на выдохе: «Здесь Лепаж. Системы норма. К взлету готов».
На кораблях конкордианской Группы Флотов «Гайомарт» шел торжественный молебен.

Начало второго действия (в котором, как смутно помнила Таня, будет много ссор и суперхит «О рыба‑рыба заливная, на кой ты мне нужна такая?») она встретила в девятом ряду.
По правую руку от нее сидел дородный господин с приятными, хотя несколько оплывшими чертами лица и кудлатой гривой тронутых сединой волос. Дорогой кашемировый пиджак господина контрастировал с будничным видом его соседей в униформе техников военфлота. А выражение его лица было отстраненным и заинтересованным одновременно.
В правой руке господин держал початую бутылку хереса, которою он время от времени принимался как бы легонько дирижировать, помогая и левой ладонью‑лопатой. Временами он «подсказывал» актерам реплики, сердился и ликовал, хмурил брови и почесывался. Впрочем, он терял интерес к происходящему так же внезапно, как и обретал его. И тогда он отхлебывал из бутылки, ронял голову на упертые в колени руки и вновь замирал.
Через пятнадцать минут соседства Таня поняла, что наблюдать за ужимками и жестикуляцией господина в кашемировом пиджаке ничуть не менее занятно, чем следить за действием.
На двадцатой минуте (к синеволосой красавице как раз явились подруги и затянули «Вагончик тронется – перрон останется») мужчина приблизил к Тане свою большую породистую голову и шепотом осведомился: – Хотите хереса?
Херес Таня не переносила, что называется, органически. От одного запаха хересовой плесени ее начинало тошнить. Но даже если бы это было ее любимое «Алазани», Таня все равно отказалась бы.
Ведь концерт! Ведь девятый ряд! И вообще… Эту нехитрую мысль она попыталась донести и до своего соседа.
– Плевать! Условности – удел рабов! Мы диктуем свои правила! Свободны выбирать! Мы сами делатели своих манер! Художники судьбы! – экспрессивно зашипел в ответ господин.
Таня из вежливости кивнула. События последних двух месяцев убедительно показали ей всесильность судьбы и всю наивность попыток в ней по‑настоящему хозяйствовать.
Однако спорить с господином она не стала. Тем более что на сцене… пошел золотой дождь.
По мысли режиссера, золотые осадки должны были выражать нахлынувшее на героев упоение пробужденным чувством.
Он и Она стояли на авансцене вполоборота и шарили друг по другу руками. С блаженно‑удивленным видом наблюдали они за тем, как их одежда и волосы становились мокрыми, жирными, блестящими. В свете раздухарившихся прожекторов – рубиново‑красных и слепяще‑белых, что рыскали теперь кругом, в том числе и по залу – блестели изрядные лужи цвета самого популярного из драгметаллов. Оркестр бросился в оголтелое крещендо. Зал взорвался аплодисментами.
– Режиссер – гений! – прочувствованно прошептал господин в кашемировом пиджаке. – Великий, великий Ричард!
В антракте между вторым и третьим действиями Таня узнала, что господин в кашемировом пиджаке и режиссер (Великий Ричард) – одно и то же лицо.

– Эх, Танька‑Танька… Если бы ты могла взглянуть на ситуацию моими глазами! Хотя… зачем тебе это? Смотри своими! Озорными! Никого не слушай! У молодости своя правда! Нам, старичкам, только завидовать… – разглагольствовал Ричард Пушкин.
Они сидели в буфете, жевали засахаренные ананасы и запивали их муромским пивом «Медовое» (выбор спиртного в буфете был ограничен двумя позициями – от водки «Кремлевские звезды» Таня отказалась).
На третье действие они, конечно, не пошли. Ричард предложил «предоставить влюбленных друг другу», а Таня почему‑то согласилась. Почему? Наверное, просто обрадовалась возможности пообщаться с кем‑то, не имеющим прямого отношения к армии, войне, искусственным солнцам Города Полковников.
Ричард Пушкин говорил много и сумбурно. О тяготах перехода по Х‑матрице (как будто Тане они были неведомы!). О хлопотном и ответственном режиссерском ремесле: «Тебя слушают миллионы… а получаешь ты как какой‑то, прости господи, полковник!» О том, как туго приходится во время войны актерскому сословию: «Все льготы на турпутевки отменили!»
Случалось, без всякого перехода Ричард принимался хвалить своего сына, «славного парня» и «отменного звездолетчика», который, по его уверениям, как раз находился «на передовой». Или так же внезапно принимался хулить свою жену Елену («Гадкая девчонка! Гадкая, развратная девчонка!»).
А потом он вдруг как‑то сник, размяк, словно бы даже уменьшился в размерах. Глаза режиссера подернула мутная пелена. Таня встревожилась. Может быть, плохо с сердцем? Нужен доктор?
– Что ты! Искусство – вот мой доктор! Вдохновение! Божественный экстаз! Поток энергии, который проходит через тебя! Заставляет трепетать! Вибрировать! – Глаза Ричарда на минуту вспыхнули. Впрочем, тут же погасли. – Но кому оно сейчас нужно? Военные… Перекрыли кислород… Зарубили мою «Аннушку»…
– Какую Аннушку? – встревоженно поинтересовалась Таня. Слово «зарубили» ассоциировалось у нее исключительно с невеселой прозой Достоевского.
– Да это «Анну Каренину» я так зову, «Аннушкой»… А ведь все было уже почти готово! Ерунда осталась! И – бац! Все! Вот и ездим теперь по всему космосу… С этим… Старьем… Как цыгане… Да меня, милая моя Танька, мама с папой зачали в гримерной, когда на сцене шел «С легким паром!». Этот же самый! Эх…
– Скажите, а почему людей так мало? Потому что мюзикл старый, да? И всем надоел? – робко поинтересовалась Таня.
Величавое лицо Ричарда сделалось обиженным.
– Надоел? Смеешься! Для простых людей, ну… военных всяких, трудящихся… «старый» значит «хороший»! Даже если это, ха‑ха, и неправда! Классика – это высшая проба! Нашего брата кормит! Веками! Тем более когда классику осмысляют по‑современному. – Ричард Пушкин самодовольно приосанился. – А людей в зале мало потому, что у них, у звездолетчиков этих, – Ричард перешел на полушепот, – наступление!
– Наступление?
– Решительное! Но, – тут Ричард Пушкин воздел палец в потолок, – это военная тайна. Считай, что я тебе ничего не говорил!
– Ну…
Таня задумалась. «Если то, что он сказал, – правда, это многое объясняет. Теперь понятно, отчего все такие скованные, скупые на улыбки. Ведь где‑то там гибнут люди! Тысячи людей! Или даже десятки тысяч!»
– Может быть, в эти минуты решается наша судьба! – подхватил Ричард Пушкин. – Наша с тобой, Танька! И нашего Отечества!
Таня кивнула. Ей показалось, что режиссер немного переигрывает. По крайней мере для человека, по‑настоящему озабоченного обстановкой на фронте, он изъяснялся слишком выспренно.
Ричард Пушкин налил ей еще пива.
Засахаренные ананасы кончились.
Третье действие – тоже.
К буфетной стойке подошла… одетая в бордовое велюровое платье до пят медсестра Галина Марковна. На ее массивной груди поблескивало ожерелье из фальшивого жемчуга. Таню она, конечно, не узнала.
– А вот еще одна тайна! Хочешь? – Ричард Пушкин дернул Таню за рукав джинсовой куртки и, не дожидаясь ее реакции, продолжил: – Если все будет хорошо… Если наши выстоят… В общем, восемнадцатого числа мы снова даем «С легким паром!». И, я тебя уверяю, на этот раз зал будет полон! Полон, Танька! Полон!
– Но мне едва ли во второй раз дадут бесплатные билеты, – промямлила Таня.
– Мелочи! Тебе ли теперь, после знакомства со мной, Ричардом Пушкиным, думать о билетах?! Вот, держи! – Режиссер извлек из внутреннего кармана кашемирового пиджака распухший от мелких купюр кожаный бумажник, выудил из него серебристо‑черную карточку с магнитным окошком и протянул ее Тане.
– Что это?
– Пропуск! С ним можно даже за кулисы! Даже в женскую душевую! – Ричард Пушкин хохотнул, как показалось Тане, похабно. – Покажешь на входе эту штуку – и зеленая улица! Никакие билеты не нужны!
– Спасибо…
– Да это ерунда! Никаких спасибо! За что? Вот я тебя бы еще в массовке попробовал, Танька! Такие красавицы, как ты… У‑у! Какой профиль, какие глаза… Люди должны это видеть! Здесь главное начать… А дальше – горизонты! Слава! Деньги! Восхищенные взгляды! В обшем, попробоваться надо! Как думаешь?
– Честно говоря, я никогда…
– Предрассудки, Танька! Нужно пробовать! Нужно искать свое место под солнцем! Кстати, ты где живешь?
– Я еще не выписалась из госпиталя, – соврала Таня. – Поэтому пока нигде!
– А‑а… Госпиталь… Ранение? Впрочем, постой… Какое ранение? Ты же этот… педагог? Тогда давай я к тебе завтра в госпиталь подскочу, а?
– Туда нельзя. Я в инфекционном боксе…
– Ах, ну да, ты же говорила, что санитарка… Ну тогда ты ко мне сама завтра забегай… У меня в номере припасен отличный армянский коньяк, Леське одна бездарность подарила… Ты ведь говорила, что любишь коньяк? Не говорила? Не помню уже… Ну так как тебе предложение?
– Если смогу…
– К черту! Завтра утрясем детали! А сейчас – сейчас предлагаю тебе, Танька, к нам, в актерский круг! Милости просим! Отпразднуем премьеру! Лейся песня, так сказать! – Ричард Пушкин положил руку на Танино плечо и подмигнул.
– Я бы с радостью… Но мне пора…
– Как это – «пора»? – Лучистая, царственная приветливость Ричарда Пушкина вмиг улетучилась.
Лицо режиссера приняло задиристо‑разочарованное выражение. Он стал похож на голодного льва, из‑под носа которого только что увели сочную антилопью ногу. Впрочем, Таня уже догадалась: Ричард Пушкин принадлежит к породе мужчин, привыкших считать себя неотразимыми и воспринимающих каждое женское «нет» как личное оскорбление. Таня вдруг ощутила прилив христианского сострадания к своему новому приятелю – такому одышливому и такому по‑детски наивному, несмотря на свои недетские годы.
– Сегодня я не могу… Но завтра или послезавтра приду обязательно! – заверила Ричарда Пушкина Таня.

…Сидя в туалете на подоконнике с пудреницей в руках, Таня думала о своей невеселой жизни. И о гримасах судьбы.
Ричард Пушкин невероятно напоминал ей Мирослава Воздвиженского. Причем напоминал и в хорошем, и в плохом. Ричард Пушкин был таким же взбалмошным, таким же болтливым, лживым и непостоянным, как и Мирослав.
Но, с другой стороны, Ричард был выходцем из того же малочисленного сословия светлых и незлобивых выдумщиков, происходил из того же рыцарства Королевства Фантазий, в котором числил себя и Воздвиженский. В конце концов, Ричард и Мирослав принадлежали к одному поколению. Да и познакомилась она с Мирославом в культурном центре офицеров‑подводников «Перископ», а с Ричардом – в Доме офицеров, всей‑то разницы в названии. И буфет – даже это совпадало!
Слезы навернулась на Танины глаза. Ведь если посмотреть на вещи непредвзято, получалось, судьба снова решила над ней поиздеваться? Подсунула захватанную приманку? И смотрит теперь – клюнет или нет?
Но на этот раз Таня скрутила пересмешнице‑судьбе красноречивую фигу.
И хотя Ричард Пушкин показался ей достаточно симпатичным – по крайней мере для того, чтобы рассматривать его общество в качестве серьезной альтернативы каналу «Победа» на ближайшие четыре часа, – она сказала отношениям с режиссером твердое «нет».
Через площадь Славы она топала на окраину Города Полковников, где врастал в лед лайнер «Велико Тырново», и жадно курила на ходу. Перед ее мысленным взором стояла Тамила, стройная и немного надменная, но, как всегда, собранная и язвительная.
«И что эти старперы все время к тебе липнут? Оставят они когда‑нибудь тебя в покое или что?» – строго спрашивала Тамила.

Следующие четыре дня Таня намеревалась безвылазно провести в своей каюте. На лайнере, как оказалось, имелась и библиотека, и видеотека с богатой коллекцией документальных и научно‑популярных фильмов. В Таниной системе координат это означало, что о современности с ее «операциями» и «наступлениями» можно позабыть. Но воплотить свой план в жизнь Тане не позволила война.
Днем 15 марта была объявлена тревога. По всем палубам прошли озабоченные офицеры с невеселыми, осунувшимися лицами. Они без стука входили в каюты и, не здороваясь, монотонно повторяли: «Просим всех спуститься в убежище… в убежище, пожалуйста… Оставаться здесь опасно… Возьмите с собой только теплые вещи…»
Таня постаралась выскользнуть из бормочущего людского потока, наводнившего коридоры и трапы лайнера, чтобы заскочить в библиотеку за парой томиков поувесистее – про запас. Но офицеры были бдительны и неумолимы.
Череда холодных погребов с бетонными стенами оказалась прямо под лайнером. «И когда только успели?» – подумала Таня. Ей было невдомек, что такие «погреба» существуют в Городе Полковников повсюду и что никто их не копал под «Велико Тырново» специально.
В убежище Таня просидела… сама не поняла сколько. Потом оказалось – двое суток.
Их обихаживали все те же офицеры и персонал лайнера. Кормили точно так же, как и на «Велико Тырново», – концентраты, сухофрукты, чай. И даже книгами удалось разжиться! Один из военных, самый суровый с виду, через несколько часов снизошел к Таниным мольбам. Он выслушал ее просьбу, молча кивнул, а через полчаса вернулся из библиотеки «Велико Тырново» с двухтомником Плутарха в облегченном изложении для школьников младших классов. «Больше по истории ничего не было», – прокомментировал он.
«Не так уж там и опасно, наверху», – заключила Таня.
После поглощения очередного бутерброда с горячим чаем (это вполне мог быть и ужин, и завтрак, Таня быстро потеряла счет времени) бетонные стены вдруг разродились недовольным гудением. Затем убежище начало размашисто сотрясаться – через неравные интервалы времени, по три‑четыре раза в минуту. Было это совсем не страшно, но продолжалось так долго, что расплакавшаяся поначалу чья‑то пятилетняя девочка успела успокоиться, задремать, проснулась и, заливаясь смехом после каждого удара, звонко кричала: «Папа гуляет! Папа гуляет!»
Как и где гулял папа девочки, вообразить было нелегко.
А потом все закончилось.
Те же офицеры‑поводыри отвели их обратно, попросив от «Велико Тырново» пока не удаляться.
Таня и не собиралась. В иллюминаторе все было по‑прежнему, если не считать нескольких столбов дыма. А потом исчезли и они.

О серебристо‑черным пропуске на «С легким паром», полученном от Ричарда Пушкина, Таня даже и не вспоминала.
Какой смысл вновь идти на спектакль, который ты не смог досмотреть до конца? Правда, помимо спектакля в Доме офицеров готовился фуршет, которого с нетерпением ожидали все женщины и девицы «Велико Тырново» (они предпочитали именовать его старообразно – балом).
К холодным бутербродам с шампанским Таня была равнодушна. Да и на танцы ее совершенно не тянуло. Когда она представляла себе одного из тех солдат, что обсуждали «лесбиянок» у нее за спиной, прыщавого, нескладного, утюжащего своей потной рукой ее обмирающую от отвращения спину во время так называемого «медляка»… Нет, Таня не хотела таких танцев. Вот если бы с ней были Никита, Штейнгольц, Нарзоев или хотя бы Башкирцев… «Предатели!» – фыркнула Таня.
Однако случай все устроил за нее. За три часа до начала мюзикла на лайнере «Велико Тырново» погас свет. «Авария», – сообщила комендант, длинноногая негритяночка Василиса.
О причинах аварии Василиса сообщать была «не уполномочена», но заверила Таню, что до утра рассчитывать на свет не стоит.
Таня вздохнула и отправилась в душ – мыть голову. Не идти же на встречу с прекрасным с засаленными косами?
Нужно сказать, предчувствия не обманули Ричарда Пушкина. Зал был полон. Набит до отказа. Пожалуй, такого зала Таня не видела никогда в жизни. Солдаты и офицеры плотно заполняли партер, теснились в проходах и даже выглядывали из‑за кулис.
Ни одного свободного места. Да что там – места! Ни одного свободного пятачка!
Кондиционеры в зале работали вовсю, но им никак не удавалось придать атмосфере свежесть. Еще бы! В помещении, рассчитанном на тысячу мест, находились без малого две тысячи человек!

Никак не начинали. Тане, минут пятнадцать простоявшей в самом хвосте очереди, передний край которой мичманы с красными повязками организованно расчленяли на отдельных субъектов и рассаживали на виртуальные «дополнительные места» вдоль стен, сделалось дурно от давящей духоты.
Она решила пройтись по вестибюлю, где была устроена импровизированная художественная выставка. На стенах кичились всеми цветами радуги инопланетные пейзажи, охапки сирени и героические папы, выписанные акварелью и гуашью офицерскими детьми из гарнизонного художественного кружка. Поскольку зрелище это было несказанно интересным и завлекательным, вестибюль сулил свежий воздух и относительное одиночество. К чему Таня и стремилась.
Но стоило ей забрести в один из слабоосвещенных вестибюльных аппендиксов и увлечься натюрмортом, в центре которого возвышалась пластиковая кошелка со спелыми цитронасами (иные были как бы небрежно разбросаны юным художником по скатерти, с других ободрана кожура), как послышался знакомый бархатистый мужской голос. Таня обернулась.
Со стороны служебных помещений на нее надвигался… Ричард Пушкин!
К счастью, он был не один, а в сопровождении высокого молодого офицера с осунувшимся нервным лицом и горящими очами.
Таня оглянулась, подыскивая пути к отступлению. Куда там! Слева – дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен». Справа – залитая ярким светом эстрадка с нехитрым крепежом для новогодней елки…
– Ужель та самая Татьяна! – вскричал Ричард Пушкин, по‑медвежьи широко расставляя руки. Его лицо было красным, как буряк, – не то от духоты, не то от возбуждения, а может быть, от хереса. – Пришла‑таки! Не соврала! Вот же егоза! Ну что? Как там в госпитале? Порядочек?
– Лучше не бывает, – приветливо сказала Таня.
– Это Танька. Она санитарка. В госпитале. Ужасно хорошенькая, – пояснил Ричард Пушкин молодому офицеру, как если бы Тани рядом не было.
Вышло не слишком вежливо, но Таня не удивилась, ведь не кто иной, как Ричард Пушкин, призывал ее «плевать на условности». Такие люди, знала Таня, обычно первыми подают соответствующий своим призывам пример.
– Очень рад, – бесстрастно сказал офицер, глядя сквозь Таню.
– Кстати, чего это ты тут расхаживаешь? Почему не в зале? – поинтересовался режиссер.
– Да там же мест никаких… Аншлаг.
– Как это никаких?! Сейчас устроим!
– Па, тебя ждут в осветительской, – тоном занудливой секретарши напомнил молодой офицер. «Ничего себе! Так это и есть его сын‑звездолетчик?»
– Ах черт! Ведь действительно ждут! Знаете что, молодежь… Я тут к светотехникам все‑таки! Одна нога здесь – другая там! А ты, сына, карауль пока мою Татьяну! Не то сбежит! Испарится! Растает! Как Фея! Помнишь, мы ставили «Лесную сказку», когда ты был во‑от таким карапузиком? Только, – добавил Ричард Пушкин уже на ходу, – не вздумай у родного отца девушку отбивать!
– Так точно, папа. – Губы молодого офицера выдали его раздражение.
– И, кстати, решайся! Насчет сегодняшнего фуршета!
– Это сложно, па… Нужно еще подумать.
– Так и подумай! Напряги мозг!
– У меня там казенный протез. Напрягать нечего.
Таня осторожно улыбнулась.
Стоило пыхтящему, энергично работающему локтями Ричарду Пушкину скрыться за ближней дверью, как молодой офицер издал вздох глубокого, искреннего облегчения. Таня сдержанно кивнула. Дескать, «понимаю».
– Не возражаете? – тихо спросил Таню офицер, отводя ее в сторонку от двери, за которой скрылся режиссер, из полутени – к свету.
– Нет.
Наконец‑то Таня получила возможность немного его рассмотреть. Густые соболиные брови, аккуратный, правильной формы «греческий» нос, короткая стрижка, седой проблеск у виска. Парадная форма с эмблемой пилота и нарядным гвардейским значком.
«Сутулится. Стесняется. Устал. Правая щека чуть подергивается. Нервный тик. Совершенно не похож на отца. Но речь интеллигентная. Неожиданно», – пронеслось в голове у Тани.
– Он что, за вами ухаживает? – спросил офицер негромко.
– Не знаю. По крайней мере ему так кажется…
– Хм‑м…
– Что это значит – «хм‑м»? – с вызовом спросила Таня.
– «Хм‑м» – это единственное, что я могу себе позволить… – сказал офицер, увлекая Таню все дальше от двери, за которой исчез режиссер.
– «Позволить»?
– Послушайте, девушка… то есть Таня… – Офицер прочистил горло, остановился и смерил Таню внимательным цепким взглядом. – Мне ужасно неловко говорить вам это, потому что речь идет о моем отце… Но… На вашем месте… В общем… Я бы держался от моего золотого папы подальше.
Таня почувствовала укол самолюбия. В целом она была совершенно согласна с советчиком. Но очень уж не любила, когда ей дают подобные советы.
– Почему вы так считаете?
– Потому что я давно знаю своего папу.
– Он чудовище? – поинтересовалась Таня язвительно.
– Почти. У него было что‑то около десяти жен. И несметное количество любовниц. Насколько я знаю, сейчас он тоже… в общем‑то… женат. По крайней мере о разводе он мне ничего не сообщал. Хотя допускаю, что просто забыл.
– Ах! Меня пристыдили! – Таня сердито вздернула носик. – Увожу мужей‑режиссеров у законных жен!
– Не обижайтесь. Просто вы такая молоденькая… Не хочу, чтобы он сломал вам всю жизнь.
– Да с чего вы взяли, что я молоденькая?
– Ну… С чего… Просто смотрю на вас… – Офицер в первый раз за весь разговор улыбнулся.
– А что в вашем понимании значит молоденькая?
– Это значит… ну… моложе меня, – нашелся офицер.
– И сколько мне, по‑вашему, лет?
– Семнадцать… двадцать… какая разница?
– Двадцать три! – победительно сообщила Таня. И тут молодой офицер… расхохотался.
– И что тут смешного? – поинтересовалась Таня.
– А мне – двадцать два! – не прекращая смеяться, выдавил из себя офицер. – Получается, что вы старше меня!
– Я думала, вам больше.
– В самом деле?
– У вас виски седые. Этого почти не видно, потому что волосы русые. Но все‑таки немножечко видно.
– Так ведь война, Таня.
– Я как‑то об этом не подумала… Извините.
Дверь, за которой скрылся Ричард Пушкин, с протяжным скрипом приоткрылась и из‑за нее послышался раскатистый режиссерский голос. Уже стоя на пороге, Ричард доказывал кому‑то невидимому последние прописные истины.
Таня и молодой офицер, мигом притихший, переглянулись.
Казалось, решение они приняли одновременно. Не сговариваясь, они… взялись за руки (Таня была готова побожиться, что какая‑то неведомая сила приклеила ее руку к руке офицера) и опрометью бросились в ближайший темный угол, где громоздились не то накрытые брезентом старые декорации, не то так и не дождавшиеся своей очереди быть вывешенными в вестибюле шедевры юных серовых‑левитанов, не то секретное чудо‑оружие, приберегаемое военфлотом для грядущей схватки с цивилизацией Неразумных Перепончатокрылых Панголинов.
Затаившись в пыльном закуте за ними, Таня и офицер наблюдали за тем, как Ричард Пушкин выплыл из двери, огляделся, вдумчиво почухал пятерней подмышку (он был уверен, что его никто не видит) и, вполголоса выругавшись, вразвалочку отправился искать потерянное в зал.
Между тем, судя по доносившимся из зала звукам, там догорали последние такты заглавной песни Жени Лукашина. Взошли ввысь, к потолку, торжественные секвенции оркестра. Им наследовало сметающее стены цунами аплодисментов.
– Надо же! А я думала, еще не начали, – шепотом призналась Таня.
– Я почему‑то тоже, – тем же дрожащим шепотом ответил ей офицер.
Ричард Пушкин скрылся. Таня отняла свою ладонь от ладони пилота, поймав себя на крамольной, дикой мысли, что делать это ей не хочется.
Следующей мыслью была такая: они стоят слишком близко друг к другу.
Таня отодвинулась – как можно непринужденнее.
Офицер, вероятно, подумал о том же самом. Он отвел взгляд от Таниного джинсового предплечья и нервно хрустнул костяшками пальцев.
Оба почувствовали неловкость, как будто только что некий злоумышляющий соглядатай застиг их за чем‑то тягучим, сладостно‑непристойным, вроде тех плотоядных поцелуев, во время которых трещат нежные строчки на шелковых блузках.
Но самое ужасное (и в этом Таня нашла смелость себе признаться только ночью), что такой плотоядный поцелуй с этим самым, в сущности, совершенно незнакомым офицером не был таким уж невообразимым, невозможным. Но в тот момент ей стало немного страшно, как бывает страшно в начале уходящей в сумрак сказочного леса тропы, которая непонятно куда заведет.
– Знаете, ужасно хочется курить, – сказала Таня.
– Мне тоже.
Но как только Таня и ее товарищ высунулись из своего укрытия, в вестибюле вновь появился… неотразимый Ричард Пушкин! Лоб режиссера был наморщен, лик – гневен. Судя по блуждающему взгляду, он еще не оставлял надежды разыскать беглецов.
Таня и офицер дали «полный назад» и… уселись на корточки – ни дать ни взять двое набедокуривших детсадовцев в ожидании взбучки. Обоих душил истерический хохот. Он жарко клокотал в их животах, словно бы кто‑то опустил в них по кипятильнику. Нет, не так: один кипятильник на двоих.
– Знаете, Таня, у моего отца в кабинете, в его симферопольской квартире, висят две карты: отдельно Земля, отдельно Сфера Великорасы, – рассказывал в самое ухо Тане офицер. – В них он втыкает булавки с разноцветными головками.
– Колдует, что ли? – предположила Таня, голова которой была плотно забита магией архаических сообществ.
– Да нет. Отмечает свои успехи. Познакомился с кем‑нибудь в Якутске – втыкает булавочку в черный глазок рядом с надписью «Якутск». Слюбился с кем‑нибудь на Амальтее – в Амальтее дырка…
– Методист! – хихикнула Таня.
– Еше какой! Но я, когда смотрел на его карту, думал о другом. О том, что сколько ни втыкай, а всю карту никогда не заполнишь. И половину тоже. И даже одну сотую всех глазков не исколешь. Но главное не только то, что стараться это сделать – невероятно глупо, так же глупо, как, например, задаться целью выпить кофе во всех кофейнях Вселенной. Это еще и невероятно грязно. И мелко. Что ты себе при этом ни приговаривай про «крылатых Эротов» и «внутреннюю свободу любить». Впрочем, зачем я вам это говорю, Таня? Пусть его, с его булавками…
– Тогда скажите, как вас зовут.
– Саша. Александр Пушкин.

Они стояли перед тамбуром пожарного выхода Дома офицеров в сизом мареве сигаретного дыма и говорили – о войне, о людях, о своем времени.
Правда, о войне русоволосый лейтенант говорил неохотно. Предпочитал, чтобы рассказывала Таня. Зато слушал внимательно, поощрял расспросами. Таня сама не ожидала, однако факт оставался фактом: за какой‑то час она поведала своему новому знакомому трагическую историю экспедиции на Вешнюю, описала невесомый месяц на затерянном в космосе «Счастливом», не забыла даже о своем карантине.
Говорили они и на отвлеченные темы, по преимуществу возвышенные: о литературе и науке, о будущем и чувствах, о философии и кулинарии. И с каждым новым витком беседы темы становились все серьезнее, а доверие собеседников друг к другу – сильнее.
– Вот в чем, по‑вашему, суть войны? – доискивалась Таня. – Почему‑то я все время об этом думаю!
– В Северной Военно‑Космической Академии у нас был курс «Этика военнослужащего», – отвечал Александр, глубоко, с наслаждением затягиваясь. – Если отжать всю воду, то получалось, что задача офицера – убивать плохих и защищать хороших. То есть суть войны в том, чтобы нас, хороших, становилось все больше, а их, плохих, – все меньше.
– Значит, суть войны в убийстве врагов? Как‑то это тривиально… – вздыхала Таня.
– Конечно, тривиально! И, между прочим, я с этим не согласен!
– Тогда в чем суть войны по‑вашему?
– По‑моему, суть войны в том, чтобы перевернуть мир. Научить нас всех дорожить отпущенными нам секундами. Чтобы сделать нас – тех, кто войну переживет – чище и сильнее, научить отличать главное от второстепенного.
– Вы говорите точь‑в‑точь как один мой одногруппник, Володя Орлов… После первого семестра он бросил нашу ксеноархеологию, хотя был отличником. И пошел в духовную семинарию. Наверное, его уже рукоположили…
– Уважаю! – кивнул лейтенант. – Если б я мог выбрать себе еше одну профессию, я, возможно, тоже выбрал бы духовный сан. Но это раньше. Теперь в Александре Пушкине, которого вы, Таня, видите перед собой, слишком много огня. А с недавнего времени – и ненависти. Моя душа – слишком… если можно так выразиться… болтливая, шумная. А ведь там должна быть тишина. Совершенная. Космическая.
– Самокритично.
– Да чего уж – чистая правда… Это я себя еще приукрашаю. Но давайте не будем обо мне. Лучше скажите, в чем суть войны – по‑вашему. Зачем это все? Зачем смерти?
– Знаете, Александр… У чоругов есть такая метафора: природа – это котенок‑самочка. Представьте себе, у них тоже есть кошки! Вот ты бросаешь котенку яркий мячик – он несется за ним, задрав хвост, такой трогательный, азартный, усатый‑полосатый, гонит его лапкой по комнате, переваливается с ним через спинку, урчит, прижимает ушки… Котенку все равно, в каком направлении катится мяч. Главное, чтобы он все время двигался. От этого‑то движения котенок и получает удовольствие. Такой игрой котенка‑природы чоруги и представляют себе круговорот жизней и смертей. Они для чоругов неразделимы, в древности даже существовала одна общая пиктограмма, для обозначения того и другого… Так вот, котенку‑природе, согласно представлениям чоругов, все равно, люди живы или умерли. Он, глупыш, радуется самому движению мяча – от жизни к смерти, от смерти – к новой жизни. Котенок обожает свою игрушку в любой точке пространства. И радуется вне зависимости оттого, в какую сторону мячик мчится. Иными словами, природе все равно – убивать нас, исцелять нас или вдыхать в нас новую жизнь. Она играет и в этой игре выражает свою любовь к нам, козявкам. Играя в игру «жизнь‑и‑смерть», она становится счастливой. Таким образом, война в координатах чоругов означает, что котенок немного заигрался… Когда я услышала об этой метафоре впервые, она показалась мне издевательской. Почти дикой. Но теперь, после «Счастливого», все изменилось.
– Глубоко копаете, Таня… – задумчиво сказал лейтенант. – Мне даже как‑то не по себе стало… Буду обдумывать на досуге. Может, до чего‑нибудь додумаюсь утешительного?
– Я не хотела вас расстраивать, честное слово!
– Да вы меня и не расстроили, Таня.
– Тогда почему ваши глаза стали такими… холодными?
– Просто подумал о тех мячиках, которые котенок загнал за диван слишком рано.
– Лучше бы вы задали мне какой‑нибудь другой вопрос. Не про войну, – нахмурилась Таня. Она поймала себя на странном, новом умении – чувствовать кожей душевную боль своего собеседника. Это получилось как с мафлингами…
Боли у офицера Пушкина было много. Тане стало не по себе.
– Другой вопрос? Что ж, задаю! – Лейтенант волевым усилием стряхнул с себя грусть и улыбнулся. – Скажите мне, Татьяна, в чем суть научной работы?
В Таниных глазах заиграли смешинки.
– Еще великий физиолог Иван Павлов отмечал, что суть научной работы – в борьбе с нежеланием работать!
Они расхохотались так громко и заразительно, что слонявшаяся поодаль компания – офицеры в обществе хорошеньких женщин – как по команде обернулась в их сторону. В некоторых взглядах читалось неодобрение – мол, это еще что за невоспитанная парочка? В других – «везет же людям!»
Не раз и не два Таня и Александр возвращались к Ричарду Пушкину. Таню не радовали эти возвращения. Впрочем, и не удивляли. Ведь как ни крути, а Великий Ричард был их с Александром Пушкиным единственным общим знакомым.
Имелось и еще кое‑что, о чем Таня старалась не думать, но что она отчетливо осязала своей чувствительной душой. Русоволосый лейтенант, догадывалась Таня, не случайный гость в ее жизни. А раз так – лучше сразу объяснить все. Без недомолвок.
– Так все‑таки ухаживает за вами мой папа или нет? – спросил лейтенант Пушкин шепотом, наклонившись к самому Таниному лицу. Сигарету он держал на отлете, чтобы не дымила в глаза.
– Отчасти, – сказала Таня.
– Что это значит? Да или нет?
– В культуре рефлексивных цепочек это значит «да».
– В моем гуманитарном образовании имеется масса досадных пробелов. Например, я не знаю, что такое «культура рефлексивных цепочек»… – признался лейтенант. – Вот если бы здесь был мой друг Коля, он бы… А, впрочем, не важно… Лучше объясните.
– Ему кажется, что он за мной ухаживает. И, значит, отчасти это является правдой. Ведь реальность мысли тоже является реальностью в нашей культуре. Вы меня понимаете?
– Понимаю. Тогда поставим вопрос по‑другому: кажется ли вам, Таня, что вы отвечаете на его ухаживания?
– Нет. Мне так не кажется, – твердо сказала Таня.
– А как же рефлексивные цепочки? – спросил лейтенант, как показалось ей, с подковыркой.
– Никак!
– Вы не вводите меня в заблуждение? – переспросил лейтенант. Он больше не улыбался. – Только поймите меня правильно. Я испытываю некоторую неловкость, когда думаю о том, что… ну….в общем, вы меня, наверное, уже поняли.
– Ага. Сейчас я попытаюсь объяснить. Только не обижайтесь, если мое объяснение вас шокирует. Моя лучшая подруга Тамила любит повторять, что мужчины – они как туалетные кабинки азиатского вокзала: либо уже заняты, либо в них вообще не хочется заходить.
– Остроумная девушка эта ваша Тамила!
– Еще какая! Но дело не в том… Только вы не обижайтесь, Александр, но ваш папа он… как бы это выразиться… совмещает в себе оба этих качества! Он и занят, и… Но вы – вот вы, например, совсем не такой!
Но не успел лейтенант ответить на странную Танину любезность, как на лестнице, ведущей в стеклянную коробку, освещенную лишь одной желтой лампой с надписью «выход», появился… сам Ричард Пушкин! Таня испуганно прикрыла губы рукой. Лейтенант страдальчески скривился.
– Легок на помине, – шепотом прокомментировал он.
Не сговариваясь, Таня и Александр развернулись к лестнице спинами и вжались носами в стекло, словно бы зачарованные неким невиданным зрелищем на улице. А вдруг не заметит? А вдруг пройдет мимо?
Как же!.. Великий Ричард сразу нашел их. Учуял, что ли, по запаху?
– Ах вот вы где, негодяи! – возопил режиссер. – С ног уже сбился вас искать! Что вы тут делаете в темноте? А?
– Мы курим, папа, – процедил лейтенант.
– Я бы, кстати, тоже не отказался. Дай‑ка, сына, табачку, или как там у вас в армии говорят?
– У нас в армии говорят «закурить не найдется?»
– Ты чего собачишься, Сашка? – поинтересовался Ричард, затягиваясь. – Что я тебя в первый ряд не посадил? Так надо было заранее это самое…
– Все в порядке, папа. Не нервничай.
– Кто нервничает? Кто нервничает, ты скажи? Я? Да ни в жисть! Я на волне успеха! Я в восторге! Триумф! Овация! Нас полчаса не отпускали со сцены! Да я не припомню такого со дня премьеры «Чапаева»! – Как вдруг Ричард Пушкин смолк, закашлялся и уже совсем другим голосом, хриплым, усталым поинтересовался: – Что за сено ты куришь?
Лейтенант достал из кармана пачку сигарет «Московские» и молча продемонстрировал отцу.
– Так я и думал – отрава! Я, если хочешь знать, люблю кишиневский табак… Хорошо провяленный! Сортный! Без всех этих сучьев! Вот тебе, кстати, история: когда мы были с гастролями в Кишиневе, еще до твоего рождения, там одна женщина хорошая была, мы с ней дружили… Жена директора местной табачной фабрики. Так она мне подарила блок «Смуглянки» – настоящей, коллекционной… Вот это была вещь!
– Папа, ну где я тебе возьму «Смуглянку» на Восемьсот Первом парсеке?
Таня и Александр переглянулись. В обществе режиссера обоим было тягостно. Но просто взять и уйти им не хватало решимости. Да и куда, собственно, идти? На мороз? В руины? А ведь еще фуршет…
Народу в окрестностях аварийного выхода становилось все больше – счастливые зрители сходили по ступеням, громко обсуждая спектакль. Судя по долетавшим до Тани обрывкам разговоров, мюзикл и впрямь был воспринят с небывалым энтузиазмом.
Только в тот миг Таня осознала, что они с лейтенантом Пушкиным протрепались… да‑да, ни много ни мало – три с половиной часа!
О пропущенном мюзикле Таня нисколько не жалела. Из тихой заводи их пристанище превратилось в оживленный филиал курительной комнаты. Вспыхнули все лампы. Таня зажмурилась – белый свет больно ударил по привыкшим к полутьме глазам. А когда Таня вновь открыла глаза, то обнаружила, что стоит гораздо ближе к лейтенанту Пушкину, чем позволяют правила светских приличий («Или правила светских приличий на свету становятся строже?»).
Заметил это и Ричард Пушкин.
– Да вы тут, негодяи, времени не теряли! Эх, молодежь, молодежь… Все бы вам это… слегка соприкасаться рукавами! – гоготнул режиссер.
Таня сделала над собой усилие и улыбнулась.
Но не успел Ричард Пушкин открыть рот, чтобы пошутить снова, как к компании присоединился низенький колченогий человечек в такой же форме, какая была на Саше Пушкине. Не то мичман, не то младший лейтенант… «Еще немного – и начну разбираться в знаках различия», – вздохнула Таня.
– Здравствуйте, лейтенант Пушкин! – просиял человечек, растягивая свои тонкие белые губы в кривозубую улыбку. – Видеть вас в этом месте – большая приятная нежданность для меня!
Он так и сказал – «нежданность» вместо «неожиданность».
«Нерусский, что ли?» – смекнула Таня.
Режиссер заметно оживился и принялся бесцеремонно исследовать подошедшего, как будто тот был не человеком, а курьезным экспонатом в музее восковых фигур.
А вот Пушкин‑младший неподдельно обрадовался появлению тонкогубого чужака и даже радостно обнял его.
– Разрешите представить вам моего боевого товарища, младшего лейтенанта Данкана Теса. Он американец из субдиректории Охайо!
– Американец? Как оригинально! – Великий Ричард буквально пыхтел от удовольствия. – Как там в Америке далекой? Статуя Свободы еще не упала? Нет? И слава Богу! Рио – волшебный город! С горы Корковадо открывается отличный вид… Помню, когда Сашка был во‑от таким мальцом…
– На горе Корковадо стоит статуя Христа‑Спасителя, а не Свобода, – поправил отца Александр. – Да и Рио‑де‑Жанейро – в Южноамериканской Директории. А Данкан – он из Северной!
– Да? Гм… Впрочем, без разницы! Главное, чтобы все было, как говорится, хорошо!
– Верно! – просиял Данкан. – На гербе моей субдиректории написано: «Хорошо, когда все хорошо»!
Однако Великий Ричард не желал оставить американца в покое.
– А что, Данкан, по визору говорили, белое христианское меньшинство опять бузотерит в знак протеста против признания испанского основным государственным языком?
– Я не знаю, товарищ. Я не слежу за тем, что внутри у моей родины! – сказал младший лейтенант.
– Что такое? Времени нет?
– Папа, человек на войне. На войне, понимаешь? – ответил за американца лейтенант Пушкин и поглядел на Великого Ричарда, как глядят на расшалившегося ребенка.
– Ну да… На войне оно, конечно, не до политики…
– Кстати, в последнем бою Данкан сбил семь вражеских флуггеров, – заметил лейтенант Пушкин. – И, между прочим, спас жизнь мне и моему товарищу!
Таня промолчала, поскольку не знала наверняка: семь флуггеров – это много или мало? Если судить по фильмам вроде «Фрегат «Меркурий», где герои валят вражеские машины направо и налево десятками, – маловато. А если по здравом рассуждении – то вроде как ничего… Или это только для американца – много, а для русских пилотов семь сбитых флуггеров – норма? Как бы не попасть впросак с точки зрения пресловутой ИНК, интернациональной корректности.
В общем, Таня промолчала. Промолчал и Ричард Пушкин – он крепко задумался о чем‑то своем. Вероятно, о местонахождении Рио‑де‑Жанейро.
В общем, вышло так, что торжественная реплика лейтенанта Пушкина, приобнявшего американца за плечи, повисла в воздухе.
Данкан прошептал что‑то на ухо Александру. Тот, извинившись, оставил Таню на попечение своего отца и удалился с американцем в дальний угол вестибюля, что‑то оживленно говоря на ходу.
К неудовольствию Тани, тотчас оживился и Ричард Пушкин.
– Видала, Танька, какого сынулю я вырастил? Настоящий орел! Да что там орел! Беркут! Герой! В сражении отличился! А душа какая? Широкая! Чистая! Пламенная! Лермонтовский герой! Нет, бери выше – чеховский! Даже с америкашкой цацкается, как с родным! Слова хорошие ему говорит! Хотя, казалось бы… А что сердится все время на меня, так это я прощаю, ты не думай! Сам таким был по молодости лет! Даже похлеще! Однажды, прости Господи, в батю своего стулом запустил! Не попал, правда… А Сашка – ничего. Терпит меня, старика… Даже на свадьбу обещал позвать!
– Ha свадьбу? – переспросила Таня.
– А то! Правда, не знаю, как теперь с войной‑то… Теперь уже, наверное, после войны… А девчонка эта – просто огонь! Фотографию мне показывал! Черная такая, цыганочка… И военная форма идет ей необычайно! На мою вторую жену похожа, на Альму… Наверное, вкусы тоже по наследству передаются!
– Наверное. У меня тоже вкусы, как у мамы! – соврала Таня.
Ей очень хотелось, чтобы ее слова прозвучали задорно. Чтобы гнетущее удивление, которое грозовыми тучами затянуло ее душу в тот миг, когда Ричард упомянул о свадьбе своего сына, в ее слова не просочилось.
– А у тебя как с этим делом?
– С каким? – спросила Таня рассеянно.
– Да с личной жизнью. Жених‑то есть?
– Есть, – вновь соврала Таня.
– Военный?
– Нет. Ксеноархеолог.
– Кто‑кто?
– Ксеноархеолог. Человек, который исследует артефакты, принадлежащие загадочным инопланетным цивилизациям.
– А‑а… Артефакты – это серьезное дело! Вот у меня один знакомый был…
Но не успел режиссер погрузиться в новую тему, как лейтенант Пушкин вернулся. Он незаметно подошел к отцу и Тане со спины. Таня вздрогнула от прикосновения лейтенантской руки к своему предплечью. Режиссер запнулся на полуслове.
– А‑а, это ты, разбойник? – проворчал Великий Ричард, оборачиваясь. На его шее образовалось пять, нет, семь жировых складок.
– О чем спорите?
– Таня мне тут про своего жениха рассказывала.
– Про жениха? – На лице лейтенанта отразилось глубокое недоумение.
– Так точно!
– Что ж… Жених – это славно! Поздравляю вас, Таня! Хоть и говорят, что брак – это иллюзия, в которую верят только идиоты, но лично я так не считаю.
Тане показалось, что в подчеркнуто дружественном тоне лейтенанта Пушкина она расслышала нерадостные нотки.
В то же время Великий Ричард был полон решимости развлекать публику дальше. Он притоптал окурок каблуком щегольской туфли отменной темно‑вишневой кожи и заявил:
– Кстати! Сына! Совсем забыл! Я тебе тут такую штуку привез! Никогда не догадаешься что! Придется угадывать!
– У меня угадывалка сломалась. Говори лучше сразу, – вяло отозвался лейтенант.
– Нет, так не пойдет. Я сказал угадывай! Что привез папочка?
– Ну, бутылку коньяка.
– Не угадал. Вторая попытка!
– Папа, по‑моему, ты забыл, сколько мне лет!
– Ничего подобного! Я помню, что восемнадцать. Но пока не угадаешь, не получишь! Ну давай же! Последний раз! – дыша на Таню перегаром, настаивал Ричард Пушкин.
На лице лейтенанта заиграли желваки.
– Хорошо. В последний раз. Ты привез юбилейное издание альбома «Симферопольский театр музкомедии» с золотым обрезом и твоим полнофигурным портретом на обложке, – с расстановкой произнес лейтенант и посмотрел на Таню, словно бы именно там, в ее глазах, обреталось спасение.
– Тепло, сына! Тепло! – выкрикнул Ричард Пушкин, игриво приплясывая на месте. – Мой сюрприз действительно к нашему театру имеет отношение! Мне месяц назад Гюльджан его передала! Секретарша моя! Новая! Короче, не стану тебя и Татьяну нашу дальше томить, вот, держи!
С этими словами Великий Ричард извлек из заднего кармана своих отлично сшитых твидовых брюк пачку видавших виды, перетянутых скотчем конвертов! А точнее – писем! Настоящих бумажных писем, с пестрыми окошками марок в правом верхнем углу, с химической тайнописью штемпелей, с косо приклеенным адресом отправителя. В каждом замине конвертного угла сквозило: перед вами бывалые путешественники по пространству‑времени.
Таня издала сдержанный вопль восторга. Лейтенант же взял пачку из рук отца и, не говоря ни слова и даже не взглянув на письма, переправил ее во внутренний карман своего кителя. Само равнодушие!
– Спасибо. Папа, – принужденно произнес он, и мышца возле его правого глаза несколько раз предательски дернулась. «Такой молодой, а уже нервный тик», – вздохнула Таня.
– Ты что? Не рад, что ли? – выкатил глаза Великий Ричард. Его, как и Таню, озадачила реакция лейтенанта. – Совсем, что ли, озверел? Это же от Кольки письма! От Кольки Самохвальского! Твоего лучшего друга! А ты даже на них не глянул! Я на штемпеля посмотрел – из какого‑то Выдрино Колька тебе пишет… Я даже справки навел – на Байкале Выдрино это! Там, наверное, Колька наш служит теперь… Да ты чего такой мрачный стал, Сашка? Ну прямо упырь… С Коляном, что ли, поссорился? Поссорился, да?
– Не поссорился я, папа.
– Тогда что?
– Ничего. Коля Самохвальский погиб. Понимаешь? Погиб.
Таня отвела глаза. Ей вдруг стало почти физически больно – как будто боль лейтенанта напрямую ей передалась.
Даже Ричард Пушкин сбросил маску балагура и весельчака – на несколько минут из‑под нее проступило неподдельное, человеческое выражение. На миг переменчивый, бурный, ехидный Ричард стал самим собой – немолодым, одышливым, нездоровым отцом рано повзрослевшего сына.
Лейтенант тоже молчал, рассеянно наблюдая за тем, как редеет толпа курильщиков. На Таню лейтенант больше не глядел. И даже не поглядывал. Почему? Впрочем, Таня догадывалась почему.
Но Ричард Пушкин недаром был режиссером.
– Вот что, ребятушки… – сказал он. – По‑моему, пора нам за кулисы. Там уже накрыто и налито. Тем более что жрать хочется – страшное дело!
В тот вечер Таню ждало еще много интересного. Закуски, танцы, разговоры с Александром. Но на душе у нее стало неспокойно – словно где‑то внутри взвели пружину, которая бог весть когда распрямится.
К счастью для Тани, Ричард больше не решался волочиться за ней. Не то стеснялся сына, не то, взвесив «за» и «против», раздумал. Не ухаживал за Таней и Александр – по крайней мере в расхожем смысле этого слова.
Впрочем, Тане и не нужно было ухаживаний. Ей достаточно было того, что лейтенант Пушкин, в стройной фигуре которого соединились ловкость, красота и жизненная стойкость десятков блистательных офицеров – пирующих, смеющихся, братающихся вокруг, – находится рядом с ней. Она даже на товарищей по экспедиции сердиться перестала. Ведь если бы они не бросили ее одну в Городе Полковников…
Раз за разом подымая бокал с розовым шампанским за состоявшийся «разгром врага на Восемьсот Первом», за грядущую «полную и окончательную победу» и «безоговорочную капитуляцию разбойничьей Конкордии» вместе с сотнями других незнакомых, разгоряченных этим великолепным днем мужчин и женщин, Таня, однако, не о победе думала. Но лишь о том, чтобы налитое теплом и светом прикосновение, с которого началось ее с лейтенантом знакомство, однажды повторилось.

Глава 8
Возвращение на «Лазурный берег»

Апрель, 2622 г. 
Лавовый полуостров 
Планета Фелиция, система Львиного Зева 

Возвращение на биостанцию «Лазурный берег» вышло вовсе не таким радостным, как представлялось Эстерсону и Полине, когда они остервенело мечтали о нем в землянке.
Эстерсон знал: так частенько случается с мечтами. «Может быть, все дело в том, что ты, когда мечтаешь о чем‑то, как бы выпиваешь всю свою радость по поводу предстоящего события авансом? И когда случается само событие, ничего в том резервуаре радости уже не остается? Выпито все?»
Качхид не соврал. Клонов как корова языком слизала. Уход чужаков был организованным, но поспешным – о чем свидетельствовала, например, брошенная моторная лодка. Собственно, на этой лодке Качхид и прибыл на Лавовый полуостров. Ведь хоть и называл он себя наряду с прочими многочисленными именами «Мощный Духом», однако трусишкой был изрядным и никогда не рискнул бы лишний раз пересечь вплавь пролив, в котором всегда имелась опасность повстречать дварва.
Эстерсон и Полина двигались к биостанции на скафе (Качхид, прихвативший с собой Беатриче, предпочел моторку).
Они молчали. Обоим рисовались печальные картины разоренного врагом гнезда: поломанная мебель, комья грязи на полу, текущие краны на кухне, вульгарные картинки, прикрепленные скотчем над кроватями, и похабные надписи на фарси на стенах загаженного нужника. И еще – запущенный сад, вытоптанный огород и запаршивевший виноградник.
Увиденное, однако, в эту схему не укладывалось.
На биостанции было чисто, как в операционной.
«Тут такой чистоты не было даже в день заселения нашей экспедиции!» – заметила придирчивая Полина.
Полы надраены, занавески постираны, даже диванчик обит новым габардином цвета хаки. Керамическая плитка на кухне и душевых отчищена до первозданного блеска, а на оконных стеклах – ни пылинки! Цветы в горшках на подоконнике политы, даже новые прибавились, ковровое покрытие проутюжено мощным армейским пылесосом, а пятна на нем изничтожены ядреным армейским пятновыводителем…
Последний штрих – засохшая цветочная композиция на столе. Рядом – раскрытый том «Шахнаме», с кружевными пометками на полях.
Ошарашенный зрелищем Эстерсон выдвинул предположение, что в их с Полиной домике жило начальство, а где начальство – там и благолепие. А вот в домиках по соседству, где жили простые солдаты, наверняка черт ногу сломит!
Однако это предположение тоже не подтвердилось.
Эстерсона и Полину встретили наново выбеленные потолки и аккуратно заправленные постели. Правда, на стенах солдатских комнат все‑таки обнаружились прилепленные скотчем картинки. Но с картинок глядели вовсе не грудастые пляжные девки в не скрывающих срам пеньюарах и не кареглазые русалки, с развратной радостью сосущие грейпфрутовый сок, сидя в джакузи, но… первоучитель Римуш, седовласый аскет с лучистым взглядом. Встречались также фотографии линкоров, слащавые пейзажи и вид на Хосров с высоты птичьего полета.
Кое‑где попадались брошенные впопыхах личные вещи – белье, книги, бритвы. Имелся даже один вещмешок – забытый хозяином вместе со всем содержимым.
– Мне казалось, это я чистюля… А получается… Что же получается? – задумчиво произнесла Полина, пробуя пальцем на предмет пыли загривок книжного шкафа. А вдруг сыщется хотя бы там?
Эстерсон спрятал улыбку. По его мнению, до чистюли Полине было так же далеко, как ему до мастера спорта по легкой атлетике. Но не скажешь же об этом астроботанику? Точнее, зачем такое говорить?
– Зато теперь мы сможем месяц не убирать! – сказал Эстерсон и довольно потер руки.
Сад тоже пребывал в идеальном состоянии. Грядки вскопаны, дорожки подметены. Некий разбирающийся в виноградарстве клон даже подрезал виноградные лозы… По мнению Полины, подрезал «на троечку с плюсом».
Фасоль – вылущена из стручков и высыпана в ведерки. Картошка и корнеплоды – выкопаны, очищены от земли и аккуратно разложены для просушки в кладовой. Кстати, о кладовой. К припасам Эстерсона и Полины клоны даже не притронулись – вероятно, сочли нечистыми? Зато добавили своих– консервные банки с непритязательными, бледными клонскими этикетками (никакого потакания низменным вкусам потребителя!) были выстроены с архитектурной точностью в некое подобие пирамиды. Как в супермаркете!
Выходило, что Полина и Эстерсон и здесь в выигрыше: получили, и притом совершенно бесплатно, запас продовольствия на полгода вперед. Что это за продовольствие, конечно, предстояло еще выяснить. Но ведь дареному коню в зубы не смотрят?
Эстерсон щегольнул перед Полиной выученной на днях русской поговоркой. Но Полина отреагировала на «дареного коня» вялым кивком. Чувствовалось: ее гнетут думы.
Итак, они получили вылизанную, набитую едой биостанцию. Да, радиоузел и даже музыкальный центр испорчены. Вероятно, с умыслом. Но ведь никто не сказал, что их нельзя починить?
Кроме этого, у них в распоряжении: новые батарейки для «Сигурда» (и, кстати, второй переводчик, какой‑то клонский, тоже неплохой), новые аккумуляторы, новая моторная лодка и целый ящик моющих средств! Урожай собран и цветы политы. Вроде бы – красота! Но Полину эта красота не радовала.
– Такое ощущение, что вселяешься в чужой дом, – проворчала она. – Вот к чему, спрашивается, было мебель двигать?
– Мебель – это мелочи. Я сегодня же все поставлю как было!
– А куда подевались со стен мои фотографии? Я ведь их так любила!
– Кажется, я видел их в кладовке! Сейчас же повесим их назад, – успокаивающим голосом сказал Эстерсон. – Ты еще спроси, куда подевалась твоя любимая грязь!
– А что, и спрошу! Спрошу! Я даже грязь здесь любила! Каждую пылинку! Понимаешь, Роло… У меня такое ощущение, что здесь даже воздух изменился. Провонял этими чертями! Все чужое, хотя и притворяется своим!
Худое лицо Полины приобрело плаксивое выражение. И Эстерсон понял: нужно срочно приступать к приготовлению обеда. На сытый желудок жизненные перемены всегда воспринимаются легче.
Он оставил Полину на диване, на краю которого были аккуратной стопкой сложены клонские газеты за последний месяц (клоны принимали их в цифровом виде, а затем распечатывали на халкопоновой пленке), и отправился на кухню.
Через час на столе в гостиной материализовались: бутылка бургундского вина «Петит шабли», к слову, самая ценная бутылка в их винном погребе, широкое блюдо с картофелем фри, салат из свеклы с колбасой и картофелем, красная фасоль с беконом и лосось под майонезом. Последние три блюда были исконно шведскими. Эстерсон приготовил их в угоду Полине, которая последнюю, особенно голодную, неделю замучила его расспросами о том, как и что готовят в Швеции. От лососины исходил такой аппетитный запах, что у конструктора закружилась голова. Наконец‑то настоящий пир, за застеленным накрахмаленной скатертью столом!
Расторопный инженер любовно разложил приборы, расставил тарелки и винные бокалы, разместил специи и салфетки. Затем нарезал хлеб – как аппетитно он хрустел под ножом своей горячей, усыпанной зернышками кунжута корочкой! Однако Полина даже бровью не повела. Сидя на диване с переводчиком «Сигурд» в руках, она увлеченно читала клонские газеты. Лицо ее было ожесточенным.
– Ваше высочество, просим к столу! – церемонно провозгласил Эстерсон.
– Что? А‑а, сейчас, – пробормотала Полина, не отрываясь от газеты. Вот она перевернула листок и принялась читать дальше. Даже не взглянула! Ни на Эстерсона, ни на свою любимую картошку фри!
Тихонько хлопнула пробка. Насладившись глубоким, чистым ароматом вина. Эстерсон неспешно разлил его по бокалам. И вновь позвал Полину.
– Уже пора? Знаешь, ты начинай, наверное, сам…
Беспрецедентно! Изголодавшаяся Полина променяла сладкую золотистую картошку на пропагандистские побасенки разносчиков Священного Огня?
– Да что там такое пишут? Неужто конец света наступил, пока мы козу доили? – Эстерсон пригубил бургундского.
– Почти. Наступил, – выдавила Полина. – Мы, кажется, проигрываем войну. Ты только вдумайся, Роло. Мы проигрываем войну!
Последние слова Полина прокричала. И, в гневе отшвырнув газету, разрыдалась.
– Ну что ты как маленькая, в самом деле! – Эстерсон нежно обнял свою подругу. – Почему проигрываем?
Лососина остывала на столе, но теперь даже Эстерсону было не до деликатесов.
– Они… так… пишут… Я уже много прочитала… Получается, у наших… Даже шансов… никаких нет! Там такой анализ… Ты бы видел!
– Да мало ли что они пишут?! Знаешь, у меня когда‑то был приятель‑историк, Сеймур, еще в студенческие годы… Он рассказывал, что в хрониках одного египетского фараона, не помню как звали, ну, допустим, Ахинейхотепа, забавное место есть. Там, в хрониках, написано, что, мол, этот фараон развил решительное наступление и дошел аж до самого города Крокодилополя! Такой вот он был победоносный! Так зажигательно воевал! Никто хроники не оспаривал – все‑таки первоисточник. Пока один египтолог не обратил внимание на то, что город Крокодилополь находится в глубоком‑тылу у этого Ахинейхотепа! Короче говоря, на самом‑то деле фараон драпака давал от врага! Но египетский хронист написать про отступление постеснялся – вдруг шакалам скормят за клевету на Сына Бога? И написал про «решительное наступление» на город Крокодилополь! Который в тылу! Чтоб и от правды кое‑что сохранилось, и фараона не прогневить.
– Это ты к чему? – хлюпая носом, прогугнила Полина.
– К тому, что от клонов всего можно ожидать! Они пишут, у них все хорошо? И что с того? Может, у них все плохо и они врут специально, чтобы боевой дух поддержать! А может, они пишут только о том, что хорошо! А про другое – молчок! Ты себе не представляешь, что такое конкордианские газеты! Тем более – в военное время! Да они и в мирное‑то передергивали, не краснея. Как это будет по‑русски… Вспомнил! «Делали из карася порося!» Однажды у нас в университете устроили соревнование джамперов, это такие роботы‑зонды, созданные специально для перемещений по планетам с переменной плотностью поверхности. Попрыгунчики, попросту говоря. Обычный конкурс студенческих работ, но с широким общественно‑политическим звучанием. Так вот, соревновались всего два джампера (хотя каждый делала целая команда из тридцати человек) – один наш, шведский, и один клонский, от Хосровского университета. Мы, естественно, победили. Заняли первое место – из двух. А мне потом клонскую газету показали, с репортажем. «В соревновании джамперов, которое прошло в шведском городе Лулео (Земля, Солнечная система), наше родное, конкордианское изделие заняло почетное второе место. Джампер, построенный студентами Йенчёпингского университета, пришел предпоследним!» – вот так они написали.
Дослушав инженера, Полина вымученно улыбнулась. Это придало Эстерсону уверенности в том, что он на верном пути.
– Место клонским газетам – в сортире! Так что пора перестать огорчаться и сесть обедать! Не то все окончательно остынет.
– Понимаешь, Роло… Дело не в газетах… – Полина звучно высморкалась в салфетку.
– Тогда в чем?
– Я душой чувствую – им, там, – Полина показала пальцем в потолок, то есть в небо, то есть в космос, подразумевая затерянную там Землю, Россию, – приходится очень туго.
Противопоставить какие‑либо аргументы Полининому душевному чувствованию было сложно. Но Эстерсон попытался:
– Если бы нашим приходилось действительно так туго, они не стали бы тратить последние силы на то, чтобы выбивать клонов с какой‑то богооставленной Фелиции. Мы же понимаем, что такое этот «барарум», о котором говорил Качхид! И хотя мы с тобой самое интересное, похоже, проворонили, ясно, что было вооруженное столкновение. В результате которого клонов с Фелиции вытурили!
– Ты думаешь, это сделали наши? – с сомнением спросила Полина.
– Конечно! А кто же еще?! – сказал Эстерсон, стараясь, чтобы его слова прозвучали как можно более веско. Но взгляд Полины был хмурым и недоверчивым.
В тот день они все‑таки пообедали. Хотя Полина согласилась сесть за стол лишь после того, как Эстерсон поклялся отправиться чинить радиосвязь сразу после трапезы.
– Нужно поговорить с консульством. Узнать, что там у них происходит. Может, им требуется помощь? Вдруг у них есть раненые? Во время войны нельзя быть эгоистами!
Эстерсон прямо‑таки не узнавал свою Полину! Из замкнутой, равнодушной ко всему, кроме своих «морских капюшонов», жрицы науки она вдруг превратилась в отзывчивую патриотку, готовую мчаться за тысячу километров в поселение Вайсберг, где располагается консульство, и проливать горючие слезы над каждым проигранным Объединенными Нациями боем!
– Обещай мне, Роло, что если мы не сможем с ними связаться, мы сами отправимся туда.
– Как ты это себе представляешь, дорогая? Не забывай, вертолета у нас нет.
– Знаю, что нет… Ну, может, как‑нибудь доберемся?
– Как раз к лету поспеем, это если пешим ходом. Невесть откуда взявшаяся решимость Полины включиться в контекст блеклого социально‑политического бытия планеты Фелиция пугала Эстерсона. В самом деле, ему так нравилась жизнь на биостанции, этот тихий Эдем на двоих, что больше всего на свете он боялся перемен!

Наладить связь с консульством не удалось.
Эту новость Эстерсон сообщил Полине вечером следующего дня. Он был готов к тому, что сейчас снова придется вытирать салфеткой ее быстрые слезы. Однако салфетка не пригодилась.
– Я знаю, что делать! – деловито возвестила Полина. – Мы должны отправиться на базу клонов! Она, кстати, называется Вара‑8. Это я из намеков в их газетах поняла.
– Что? Что ты сказала? – Эстерсон ушам своим не поверил.
– Мы должны сесть в лодку и переплыть залив Бабушкин Башмак!
– Ты что, на солнце перегрелась?
– Ничего я не перегрелась! Я все обдумала!
– Но это же опасно, Полина!
– Ничего опасного! Я сегодня днем как следует все осмотрела в бинокль, когда загорала. А загорала я, да будет тебе известно, на Плавнике.
– Где‑е?!
Акульим Плавником или просто Плавником русские биологи назвали приметный риф в нескольких десятках метров от берега, расположенный примерно в пяти километрах от биостанции в направлении клонской базы. Если с «Лазурного берега» как такового клонская база не просматривалась, то с Плавника кое‑что разглядеть можно было. Тем более в бинокль.
– Так вот чем ты занималась, пока я вкалывал, как раб на плантациях! Ты перед клонами в купальнике фигуряла! – вспылил Эстерсон. – Мы же договорились: днем на берег не выходить ни под каким видом! А ночью – только при крайней необходимости!
Вообще‑то он ничего не имел против того, чтобы Полина отдыхала, пока он работает. Но! Когда он начинал думать о том, чем могла закончиться ее самодеятельная разведвылазка, ему становилось страшно, и страх этот порождал желание разорвать Полину Пушкину, которая совершенно не дорожит жизнью и безопасностью Полины Пушкиной, на тысячу мелких клочков!
– Я уже не девочка, чтобы спрашивать разрешение на небольшую прогулку!
– Ничего себе «небольшая прогулка»! Тебя же могли клоны подстрелить, с вертолета! Или тебе в газете хосровской написали, что все клоны – белые и пушистые, а ты взяла и поверила?
– Послушай, Роло, не нужно кипятиться! Вертолетов не видно и не слышно. А на базе не наблюдается никаких клонов! Зато там наверняка есть радиостанция! И станция Х‑связи тоже. Мы сможем поговорить со своими, узнать все новости!
– Ну… Мало ли какие могут быть опасности для одинокой женщины… Я бы еще понял, если бы мы отправились на Плавник вдвоем…
– Ты просто собственник, вот ты кто! – взвилась Полина. – Тебе нужно, чтобы я постоянно была при тебе! Как какая‑нибудь болонка! Чтобы я не отходила от тебя ни на шаг! Чтобы у меня не было никаких собственных планов! Чтобы за меня все решал ты! Решал с точки зрения так называемого «здравого смысла»! Это ты теперь говоришь, что за меня боялся и что нужно быть осторожнее. Но разве ты думал об осторожности, когда помогал чинить флуггер тому русскому пилоту, Николаю? Разве ты не понимал, что клоны потом будут искать именно нас, людей, которые помогли русскому пилоту? Разве это не из‑за него мы целые недели прятались в земле, как червяки, боясь высунуть нос? Почему же тогда ты не думал об опасности? Отсиделись бы в кустах – и отлично!
– Ну ты же сама предложила помочь Николаю!
– Да! Я предложила! И совершенно не жалею об этом! Просто я считаю, что в жизни любого человека должно быть место опасности! Поступкам!
Глаза Полины горели, на щеках играл румянец. Эстерсон знал: так всегда бывает, когда в душе Полины бушует ураган. Однако этот ураган был каким‑то особенным. Невиданным. И как все невиданное, завораживал.
– Мы должны что‑то делать, Роло! Невозможно навечно отгородиться от всего мира! Это не по‑русски – сидеть сложа руки, когда твоя родина проигрывает войну! Нужно выбираться из этой проклятой дыры, искать своих, понимаешь? «Век обнявшись, на печи не просидишь» – есть и такая русская пословица. Когда я узнала все эти жуткие вещи из газеты, наш дом стал мне противен! Вместе с нашим мещанским счастьем! Меня уже тошнит от этого океана! От этой солнечной идиллии!
«Меня уже тошнит от этого Эстерсона!» – мысленно продолжил риторический ряд инженер, хотя эти слова и не были произнесены. Ему вдруг стало грустно.
– Никогда бы не подумал, что тебя тошнит от «Лазурного берега»… – огорченно сказал Эстерсон. И затворил за собой двери гостиной.
Пока они с Полиной спорили и препирались, сумерки преобразились в ночь – душную, прохладную, серебристую. Он дошел до самого берега и сел на стылый песок. Закурил, но так неловко, что дым от толстенной клонской спички ударил в глаза и их заволокло слезами.
По ту сторону серых океанских валов чернела туша Лавового полуострова. Необжитого, неуютного, разве что цветы там красивые. На том берегу – дичь. На этом – биостанция «Лазурный берег». Комфортная, ухоженная. И вот надо же случиться такому парадоксу! Когда они с Полиной жили, фигурально выражаясь, «под кустом», они не ссорились. Легкие словесные пикировки – не в счет, это так, для поддержания психического тонуса. Но стоило им вновь вселиться в свой славный домик, как скандалы пошли косяком, ни минуты покоя. Даже поесть спокойно не выходит.
«Спрашивается, чего стоит так называемая цивилизация, если она делает из людей психов? – Эстерсон сделал глубокую затяжку. – Вот теперь окончательно стало ясно, откуда берется миф о Благородном Дикаре, который очаровывал когда‑то старину Руссо, да и вообще пол‑Европы…»
Однако додумать свою глубокую философскую мысль до конца Эстерсон не успел – сзади послышались чьи‑то шаги.
Он обернулся. В темноте было трудно различить силуэт, однако он не сомневался: песок скрипит под армейскими ботинками Полины.
– Роло, ты здесь? – спросила Полина тоном, который Эстерсон окрестил для себя «ангельским». Полина всегда говорила так, когда чувствовала себя виноватой, а извиняться не хотела.
– Здесь.
– Куришь?
– Курю, да. Светомаскировку, кстати, нарушаю.
– Злишься?
– Пытаюсь.
– Я хочу, чтобы ты понял меня, Роло. Там, на Земле, осталось многое из того, что я люблю. Точнее, никогда раньше не понимала, насколько сильно я все это люблю, пока всему этому не начала угрожать опасность.
– К черту обобщения, Полина! Эти слова – «всё», «всему» – они большие и пустые, как мыльные пузыри. Скажи мне, о чем именно ты тоскуешь, когда тоскуешь о Родине?
Полина сосредоточенно засопела, подыскивая слова.
– Когда я жила в Архангельске, я еще тогда не была даже с Андреем толком знакома, я каждое лето снимала дачу. Такую красивую, в дачном поселке Брусничный. Там был отличный сад. С яблонями, вишнями, волосистым сладким крыжовником… Летом там было как в волшебной сказке! Мне так нравилось на этой даче, что однажды я взяла – да и выкупила ее у старушки‑хозяйки. Благо, стоила она сущие копейки! Мне нравилось возиться с деревьями, стричь газоны, собирать смородину… Все еще удивлялись, как это я, закоренелая, потомственная горожанка, могу часами стоять кверху задом на салатной грядке. Но потом я как‑то забросила все. Карьера в рост пошла, дел стало невпроворот, пришлось много ездить… Потом мы с Андрюшей сошлись. Словом, мне стало не до вишен. Бывало, я за год раз или два туда наведывалась, когда подбиралась компания на шашлыки… А потом эта экспедиция Валаамского. Так вот: я почему‑то все время эту дачу в Брусничном вспоминаю. Особенно – последние три дня. Такое ощущение, что она меня зовет, как будто вишни эти и яблони шепчут: «Полинка, а как же мы?» Даже не знаю, как объяснить…
– Знаешь, зов яблонь – это очень поэтично. Даже, я бы сказал, религиозно. Мне очень не хочется выглядеть старым шведским циником… Но ради этого я бы все же не стал рисковать жизнью!
– А ради чего стал бы рисковать жизнью старый шведский циник?
– Вот если бы речь шла о людях…
– О людях? Пожалуйста! Вот хотя бы мой брат, Сашка. Он ведь сейчас, наверное, воюет. Может быть, даже ранен. Или, не приведи Господи, убит! А я даже и не знаю об этом! Представляешь, Роло? Я об этом не знаю! – В глазах Полины светился неподдельный ужас.
– Ну… Ты мало мне о нем рассказывала.
– Я мало рассказывала, потому что мне стыдно! Стыдно, что я с ним… ну… как бы это сказать… связь оборвала. С тех пор как погиб Андрей, я ни разу ему не написала! Сначала желания не было что‑либо писать. А затем стало стыдно, что раньше не писала.
– А теперь?
– Теперь он мне все время снится! Почему‑то снится школьником младших классов. Он такой забавный был, модели флуггеров клеил, мечтал о собаке. Я просто обязана его увидеть, я же ему теперь вроде как… вместо матери! Может быть, на Землю слетать.
– Сейчас там тебя только не хватало! Разве госпоже Полине Пушкиной не известна знаменитая формула адмирала Ауге «война = люксоген»?
– Известна. И какие из нее следствия?
– Следствие одно. Когда война, ни на что, кроме войны, люксогена не хватает. Именно потому поэты всех времен всегда воспевали мирный космос. Ведь космос как совокупность свободных по нему перемещений возможен только когда мир, когда есть лишний люксоген.
– Ты так говоришь потому, что не хочешь отправиться со мной! Потому что ты слишком привязался к «Лазурному берету».
– Да, я действительно привязался. Не буду спорить! Но… я… – Эстерсон сделал паузу, чтобы его слова прозвучали как можно более веско. – В общем, я буду следовать за тобой туда, куда тебе будет угодно.
– А как же «Лазурный берег»?
– Ты – мой «Лазурный берег», Полина.
Полина смолкла, впитывая душой услышанное. И нежно посмотрела на Эстерсона. Впрочем, долго продержаться на лирической ноте Полина не смогла. Словно бы какой‑то чертик дернул ее за косу.
– Роло, я тебе никогда не говорила, что ты типичный подкаблучник?

Глава 9
Зачем нужны военные дипломаты

Апрель, 2622 г. 
Город Полковников 
Планета С‑801‑7, система С‑801 

После того памятного вечера, который в моей внутренней хронологии навсегда останется Вечером Легкого Пара, я возвратился в офицерское общежитие и самым что ни на есть свинским образом – то есть одетым и обутым – бухнулся в свою койку.
Однако заснуть не смог.
Несмотря на чудовищную, многодневную усталость, сон ко мне не шел. Мешанина из воспоминаний – огненных, чудовищных, невозможных – пузырилась в голове. Душа саднила недопережитыми и, что самое трудное, противоречивыми эмоциями – скорбью и тоской по Кольке, радостью за нашу победу, тревогой за будущее России и трепетным волнением нового знакомства. Тело, измученное нагрузками и перегрузками, тихо ныло всеми своими клеточками и кровяными шариками, а голова гудела, как Царь‑колокол после прямого попадания в него из Царь‑пушки…
Так я и лежал – час за часом, с открытыми глазами. И вот же напасть! Хотя заснуть, забыться у меня не получалось, но встать и, допустим, принять душ (или хотя бы поужинать!) я не мог тоже. Ни туда, ни сюда.
Ни сил, ни желаний, ни покоя.
Пожалуй, если бы в тот миг объявили тревогу с экстренным вылетом, я все равно не поднялся бы с койки.
Крикнул бы: «Расстреливайте за дезертирство!» И лежал дальше.
Полутруп, получеловек, полусолдат.
И лишь воспоминание о замечательной Тане с пламенистыми глазами, о Тане, трогательно прыскающей со смеху и пугливо озирающейся – не подкрадывается ли из‑за угла великий и развратный Ричард Пушкин, – освещало мои бессонные потемки. Это воспоминание было как скрипичное соло среди какофонии кораблестроительной верфи. Увы, чтобы расслышать эти дивные звуки, мне каждый раз приходилось напрягать свой медвежий слух. Слишком уж силен был адский машинный грохот…
К рассвету мой мозг все же отключился. Мне удалось заснуть. И проспал я двадцать восемь часов кряду.
Первой моей мыслью по пробуждении было «нужно найти Таню». Однако после завтрака я, как сказал бы Бабакулов, «посмотрел на вопрос с критических позиций».
Найти‑то ее можно. Но что ей, найденной, сказать? Ведь ясно же было мне сказано: у нее жених! А кто такой «жених»? Жених – это человек, который собирается на Тане жениться.
Это если по‑старомодному.
А если по‑современному, то это просто какой‑то парень, с которым у Тани близкие отношения. Интимные даже, наверное. А почему нет? Возможно, этот парень такой же пилот, как я. А может, и не пилот. Простой звездолетчик. И служит сейчас на каком‑нибудь заштатном (но тоже неизменно геройском) тральщике за тысячу парсеков отсюда. Что же это получается, я буду у героев отбивать девушек?
Нет, товарищи. Лучше сдохнуть.
С другой стороны, ведь ясно, что совершенно необязательно было за Таней ухаживать (хотя и хотелось). Что можно ограничиться связью чистой и непорочной.
Я же не сексуально озабоченный подросток.
Я, что называется, «все понимаю».
Я согласен «просто дружить».
Но вдруг она поймет меня неправильно? Подумает, что пристаю? И обидится? Но главное, смогу ли я удержаться на волне чистой дружбы и исподволь не соскользнуть в черную пропасть любви?
Прошел день. Потом еще один. А я все думал: «Надо найти Таню».
Эта фраза стала для меня чем‑то вроде молитвы, которую я повторял, чтобы не терять связи с реальностью.
Правда, никаких действий в этом направлении, не скрою, я не предпринимал.
Наверное, в жизни каждого мужчины есть место трусости.
Однако мне повезло. Потому что Таня нашла меня сама.

Скажу пару теплых слов о комнате, куда меня поселили.
Площадь – всего десять квадратов. Но зато – с отдельным санузлом и окном, выходящим во внутренний двор общежития, заваленный всяким архиполезным мусором вроде алюминиевых контейнеров и обугленной металлочерепицы. Еще в комнате имелась стандартная мебель и в качестве незапланированных бонусов – видеофон и ваза с искусственными розами.
Комната была бы идеальной. Если бы не одно обстоятельство. До того, как в нее определили меня, там жил офицер связи лейтенант Петр Юхтис.
В ночь на 16 марта лейтенанта Юхтиса завалило в подземном узле связи космодрома Глетчерный. А комната досталась мне. Вместе с его личными вещами.
Убирать вещи скромного связиста оказалось некому. Всем было не до того. Даже постель после лейтенанта Юхтиса для лейтенанта Пушкина не перестелили.
Забыли, наверное.
В шкафу висели резко пахнущие вещи лейтенанта – человека рослого, легко потеющего и не слишком опрятного.
Ha умывальном столике сохли его бритвенные принадлежности.
Его планшет старинной модели, раззявив пасть, искоса посматривал во двор с подоконника. А некая смазливая чернокудрая особа томно улыбалась с фотографии, что стояла в рамке из морских ракушек на столе.
Невеста? Жена? Любовница? Как обычно – имеются варианты.
Не только в шкафу, но и по всей комнате витал телесный дух лейтенанта Юхтиса – одеколон «Огуречный» напополам с сигаретами «Афрорусич» (на пачке улыбающийся негр в косоворотке, табак сладкий, алжирский). А под койкой, словно лягушки на земляном берегу цвелого пруда, отдыхали ношеные лейтенантские носки числом две дюжины…
Что сделал бы культурный человек на моем месте? В первое же утро собрал вещи лейтенанта в коробку и отнес эту коробку дежурному по этажу. Дескать, разберитесь.
Но я не собрал. И не отнес.
Наверное, культура во мне временно закончилась. Иссякла. Как вода в степном колодце засушливым летом.
Да оно и понятно – после развороченных осколками трупов вас вряд ли бросит в брезгливую дрожь при виде чьего‑то, пусть трижды нестиранного белья.
Так я и жил среди всего этого, будто сам был лейтенантом Юхтисом. Даже постель не поменял. И новой зубной шетки себе не справил.
Однако о своем бытовом разгильдяйстве мне пришлось горько пожалеть, когда в окошке видеофона я увидел… милое Танино личико.
Честно говоря, поначалу я просто не поверил своим глазам.
– Александр? – спросила Таня, близоруко моргая в камеру. – Мне нужен лейтенант Пушкин!
– Сейчас, одну минутку, – буркнул я, однако видеорежим не включил, ограничившись звуковым. Танин вызов застал меня лежащим на кровати с сигаретой в зубах. На мне были форменные брюки и несвежая майка. Пепел я стряхивал по‑простому – за кровать. Двухдневная щетина и нечесаная голова довершали композицию. В старых фильмах, которые крутили нам на курсе «История культуры», в таком виде изображали офицеров, разложившихся в морально‑бытовом отношении.
Я бросился в ванную – именно там, по моему мнению, должна была находиться расческа. Держи карман шире! Сунулся было к вешалке за курткой, как тотчас вспомнил, что не далее как утром отдал ее в химчистку на первом этаже. О Господи!
– Я, наверное, не вовремя… – смущенно сказала Таня. – Я, пожалуй, вам позже перезвоню, ладно?
Я не на шутку испугался: «А вдруг не перезвонит?!» И еще: «Небось думает, что я черт знает чем тут занимаюсь!» Я живо стянул майку и принялся застегивать на себе белую рубашку лейтенанта Юхтиса, как вдруг обнаружил, что сигарета, которую я вроде бы затушил о бельевуютумбочку, тлеет на ворсистом коврике возле кровати, выжигая в синтетическом руне плешь, наполняя воздух гарью…
– М‑мать твою!
«Еще не хватало, чтобы пожарная сигнализация сработала!» – в отчаянии подумал я. И живо представил себя, плывущего брасом к входной двери сквозь пенные буруны пиродепрессанта.
– Что вы сказали? Вы меня вообще слышите, Саша?
Прыть я проявил неописуемую.
За одну‑единственную минуту я умудрился ликвидировать пожар при помощи тапка лейтенанта Юхтиса с внушительной дыркой на месте большого пальца, разоблачиться, облачиться в парадную форму, возвратиться к видеофону, натянуть на лицо улыбку и нажать на кнопку «видео». Неудивительно, что разговор, который состоялся между нами, отдавал чем‑то комедийным.
– Здравствуйте, Танюшка. Извините меня за конфуз… Тут у меня… Вы не поверите, небольшой пожар!
– Так, значит, я все‑таки не вовремя…
– Вы всегда вовремя!
– Даже во время пожара?
– Во время пожара особенно. Шутка. То есть поймите меня правильно. Да вы не бойтесь! Ничего серьезного! Просто сигарета на коврик упала.
– Я, собственно, по делу вас беспокою, вы не подумайте!
– Да я ничего такого и не думаю!
– Мне медсестра в регистратуре дала ваш адрес. Я ее попросила помочь – и она помогла.
– Медсестра? В регистратуре? В какой еще регистратуре?
– Ее зовут Галина Марковна. Очень отзывчивая женшина! Впрочем, это не имеет значения…
– Действительно, не имеет.
– Тогда почему у вас, Саша, такое удивленное лицо?
– Честно говоря, я не ожидал, что мое местоположение легко установить через базу данных гражданского госпиталя!
– Вообще‑то госпиталь был военным.
– Все равно.
– Что же получается, Александр, ваше местоположение – это секрет?
– Не то чтобы большой. Я же не контрразведчик какой‑нибудь…
– Это хорошо, что не контрразведчик. Судя по фильмам, они все параноики. Тогда, получается, все в порядке?
– В полнейшем, Танечка!
– Тогда почему на вас парадная форма?
Ответить на этот заковыристый вопрос я не успел – в наш нелепый диалог вклинился некий сердитый мужчина, чье присутствие рядом с Таней было обозначено рукавом куртки и баритоном с брюзжащими интонациями.
– Девушка, нужно же совесть иметь! – сказал недовольный баритон. – Сколько можно разводить болтовню?
– Извините, пожалуйста. Я сейчас! Всего одну минуту!
– Между прочим, девушка, это офицерское общежитие. И гражданским лицам, особенно женского пола, здесь делать нечего!
Баритон показался мне знакомым. Где‑то я точно его уже слышал! Притом – неоднократно. Десяти секунд мне хватило на то, чтобы программа распознавания звуковых образов, встроенная в мою черепную коробку, выдала результат.
– Саша, вы извините ради Бога, но тут требуют… Я же… с публичного автомата звоню… – Таня зябко поежилась.
– Танечка, родная, будьте так любезны, временно уступите место этому говорливому товарищу, – попросил я.
– Но зачем?
– Пожалуйста! Не спрашивайте. Уступите.
Таня послушно отошла на три шага. Теперь на меня смотрела физиономия… младшего лейтенанта Лобановского. Да‑да, младшего лейтенанта. «Недокадровых» пилотов, брошенных в сражение с армадой Шахрави и умудрившихся выжить, только что произвели в офицеры.
Рожу несчастного салаги, вдруг обнаружившего на том конце провода своего ведущего и, стало быть, начальника, нужно было снимать для передачи «Приколись!». Переносица Лобановского прямо на моих глазах покрылась капельками пота. Широкие брови взлетели на лоб. Тон из уверенно‑брезгливого вдруг стал заискивающим.
– Товарищ лейтенант? Так это вы? Кто же мог знать, честное слово, что это она с вами…
Сначала я думал сказать что‑то вульгарное и грубое. Вроде «Катись колбасой!» Но вместо этого я тихо произнес:
– Считаю до трех, товарищ младший лейтенант…
Я не успел сосчитать и до двух, как Лобановский испарился. И снова бледное Танино лицо.
– Хотела бы я знать, что вы ему сказали, – улыбнулась Таня. – Что общежитие номер шесть заминировано и сейчас грянет взрыв?
И только в этот момент до меня дошло, что Таня говорит со мной… да‑да, из холла моего общежития!
О своем прозрении я сразу же сообщил Тане. Пусть лучше думает, что я идиот, чем считает меня невеждой, не желающим пригласить ее в гости. Таню мое признание смутило еще больше.
– Конечно, это выглядит так, будто я в гости навязываюсь… Но я как раз проходила мимо и подумала: а почему бы вам не позвонить? Тем более у меня действительно есть дело. Важное! И его можно обсудить только лично!
– Дело? В таком случае поднимайтесь‑ка сразу ко мне! Обсудим ваше дело, чайку попьем! Я как раз совершенно свободен…
Таня, конечно, отнекивалась. Но потом сдалась. Так что через пару минут я распахнул перед ней дверь. В парадной форме виду меня был лихой и напыщенный.
– Я только на минутку, – едва слышно сказала Таня. Она расстегнула куртку и села на кровати, сложив руки на коленях. Было видно – она нервничает.
Я принялся суетиться в надежде отыскать заварку, чайник, чашки или хотя бы бутылку с лимонадом. Увы, и холодильник, и бар были, считай, пусты – на верхней полке холодильника белел кирпичик сыра с надгрызенным краем, а в баре, задрав лапки кверху, загорало окочурившееся семейство тараканов. Ежу было ясно, что лейтенант Юхтис предпочитал питаться в столовой, а выпивать – в баре на первом этаже.
Итак, идею ритуального чаепития пришлось забраковать…
Может быть, выйти в столовую?
Я посмотрел на часы. Выходило, что в столовую тоже не получится. Там перерыв. Накрывают к обеду. Обед будет через час. Может быть, удастся Таню задержать?
Пока я возился, метался, краснел и рассуждал, Таня тихой мышью сидела на кровати и рассматривала потерханый интерьер моего скромного обиталища. Правда, из врожденной девичьей деликатности она сосредоточила свое внимание там, где было поменьше мусора, пепла и ношеного белья, – на убогой полке с книгами (все сплошь боевики про пиратов да пособия по пчеловодству), на выцветшей репродукции васнецовской «Аленушки», на фотопортрете чернокудрой подруги покойного Юхтиса, чем‑то отдаленно на Аленушку похожей.
На фото Таня смотрела особенно долго. А может быть, ей просто понравилась рамка из ракушек?
– У вас довольно мило… – сказала вежливая Таня. – Даже уютно. Вы сами все здесь устраивали?
– Меня только недавно здесь поселили. И я ничего не устраивал. Просто не успел… Так, побросал кое‑какие вещи… Но если бы я знал, что вы придете… – В ту минуту я был готов сгореть со стыда.
– Я сама до сегодняшнего утра не знала! А потом вдруг – как будто молния сверкнула! И я поняла, что вы именно тот человек, который может решить мою проблему! Вот попьем чаю, я вам все объясню! Чай – это очень кстати, потому что я ужасно замерзла!
– Танечка, милая… Только вы не сочтите, что я кретин какой‑нибудь… Но… В общем, чаю не будет… Я не нашел тут ни чашек, ни чайника, ничего… Дело в том, что эта комната не совсем моя! То есть совсем не моя… То есть… Не важно. – На этой фразе я благоразумно смолк.
Я вдруг подумал, что если аккуратистка Таня узнает, что я сплю на несвежей постели покойника в обнимку с мятыми носками того же самого покойника, она проникнется ко мне таким мощным телесным отвращением, что больше не скажет мне ни одного слова. Не подарит ни одного взгляда. Даже дышать не станет в моем присутствии.
– Чаю не будет? – растерянно переспросила Таня. Она смутилась, по‑моему, еще больше меня.
– Нет.
– Да оно, может, и к лучшему… Во‑первых, я не очень люблю чай. Лучше сок или компот. Во‑вторых, я только сейчас вспомнила, что ужасно спешу! Меня ждет один мой друг… Его зовут Никита. А в‑третьих…
«Достаточно и первых двух, – тоскливо подумал я. И еще: – Черт бы побрал этого Никиту».
– Короче говоря, дело мое на самом деле совершенно пустяковое, – бодро затараторила Таня. – Один знакомый чоруг дал мне вот эту штуку. – Таня извлекла из кармана своей теплой куртки синий глоббур – чоругский инфоноситель. – На нем записана исключительно важная информация. А именно координаты планетных систем, одна из которых предположительно имеет отношение к останкам джипса, которые мы обнаружили на планете Вешняя, где работала наша экспедиция.
– Джипса? – Мне показалось, что я ослышался. – Вы и в самом деле знаете, кто такие джипсы, Таня?
– Я даже знаю, что мы с ними недавно воевали.
Она произнесла это так, что я в один миг – и навсегда – поверил, что она не просто симпатичная девчонка, каких, в общем‑то, много. А самый настоящий ученый. В голове у которого – тысяча губерний. За спиной у которого – поколения таких же, как она: башковитых, въедливых, решительных, изобретательных женщин и мужчин. Да и глоббур у нее в руках недвусмысленно свидетельствовал о том, что она не в бирюльки на своей работе играет. Я вот, например, за всю свою жизнь настоящего глоббура ни разу в руках не держал. Хотя на картинках, конечно, видел. В Академии.
– Мнэ‑э… Я удивлен. Я был уверен, что все данные о Наотарском конфликте до сих пор засекречены…
– Да, засекречены, – равнодушно повела плечом Таня, дескать, «не лаптем щи хлебаем». – Именно поэтому я попросила бы вас держать в тайне мою просьбу. Возможно, от того, что записано на этой штуке, будет зависеть вся моя дальнейшая карьера.
– Ого! Вся карьера! – усмехнулся я. – И что же я могу сделать для всей вашей научной карьеры, милая моя Таня?
– Прочесть координаты планет, которые здесь записаны. К сожалению, они даны в чоругской сетке. Так что их еще желательно пересчитать в наши, но это уже ерунда, есть ведь алгоритмы. Тут главное – устройство для чтения глоббуров. Но у вас же они есть!
– У кого это – «у нас»?
– Ну… У пилотов, например… Я даже не знаю…
«Ничего себе пустячки!» – подумал я.
– Знаете, Таня… Инфоконвертер – вещь довольно‑таки редкая. Сотрудничество Великорасы с чоругами, к сожалению, носит весьма эпизодический характер. Своими знаниями о космосе чоруги делиться не очень любят… Глоббурами с астрографическими сведениями попусту не разбрасываются… Да нам они и не особенно нужны…
– То есть… Надежды нет? – Расстроенная Таня надула губки и стала просто‑таки прелестной. Я невольно залюбовался.
– Надежда всегда есть! – Я сделал авторитетное лицо. – В Городе Полковников существует как минимум одно место, где имеются конвертеры. И я сделаю все возможное, чтобы в это место проникнуть! Если эти координаты для вас так важны…
– Очень важны! Потому что модель планетной системы, которую мы нашли на Вешней, предположительно является частью тела джипса и, как считал мой друг чоруг Эль‑Сид, показывает, на какой именно планете джипс был рожден! – возбужденно сказала Таня.
– Это действительно важно, – согласился я. Признаться, я не был уверен, что в Городе Полковников в самом деле имеется конвертер.
Еще больше я сомневался в том, что этот конвертер, если он и имелся, пережил все бомбардировки и обстрелы. А если даже пережил, где гарантия, что меня допустят к его мудреному электронному телу?
В то же время я был совершенно уверен в другом: если ради счастливого блеска прекрасных Таниных глаз придется сплясать камаринскую на крыле подбитого флуггера или стать вожаком стаи акул‑людоедов где‑нибудь в окрестностях Бермудских островов (Атлантическая Директория), я запишусь в танцкласс и на курсы коммуникативной психологии хрящевых рыб.
Таня встала с кровати и передала мне глоббур. Ненароком наши пальцы соприкоснулись, и я почувствовал… да‑да… тот же самый щекотный, возвышающий, волшебный ток, что недавно уже соединял наши тела в единое невещественное целое.
Так уже было с Иссой. И все же с Иссой было как‑то не так.
«Ну вот… Не успела на девчонкиной могиле трава зазеленеть, а ты себе уже другую нашел…» – сказала мне моя совесть маминым голосом. К слову, мать моя была непревзойденным специалистом по верности до гроба и после развода с моим отцом замуж так и не вышла.
Я посмотрел на Таню глазами побитого пса – то ли извиняясь на случай, если она сочтет мое прикосновение фривольным, то ли сожалея, что не длиться этому прикосновению вечность, но лишь секунды.
Таня отдернула руку, ее щеки покраснели.
– Спасибо вам, Александр, – сказала она, стремительно высвобождаясь из удушливого плена моей комнаты. – Я буду ждать.

Проблема чтения Таниного глоббура на поверку оказалась ерундовой. В кои‑то веки я недооценил свои силы и возможности. Бердник, к которому я обратился за помощью, отвел меня куда надо и сказал что надо.
И вуаля! Глоббур прочитан! Даже не верилось…
Я вышел на улицу в приподнятом настроении. И хотя мороз стоял, как обычно, февральский, я был полон майских надежд.
Я нацепил кислородную маску и поднял меховой воротник новенькой форменной куртки, только вчера с Земли. Пленки с распечатками я свернул в трубочку и, размахивая сим жезлом, зашагал по направлению к своему общежитию.
В своих мечтах я уже набирал Танин номер, а в мыслях подбирал слова и интонации, когда услышал за спиной радостный выкрик:
– Пушкин?! Сашка?! Ёкарный папенгут!
Я обернулся. Прошу любить и жаловать: Богдан Меркулов. Довольный. Молодцеватый. Краснолицый, чтобы не сказать краснорожий. С фингалом под глазом. С подвязанной рукой.
– Давно не виделись, – ухмыльнулся я.
– Не говори! Заманался я в этом госпитале – страшное дело!
Мы обнялись.
– Я думал, ты еще лечишься.
– А‑а, на мне заживает, как на собаке, – простодушно заявил Меркулов. – Помню один раз, еще в школе, меня двутавром по башке звездануло, на стройке. Чуть не сканал вообще. Доктор мамане моей говорил, что прогноз, мол, плохой, может всякое случиться, но для армии ваш сын в любом случае интереса представлять не будет. Ну и все это их докторское ля‑ля. А на четвертую неделю меня уже из больницы‑то и выписали. Вот тебе и прогнозы! И, кстати, насчет армии – вот бы я сейчас на этого поганого докторишку посмотрел, ой посмотре‑ел! – Меркулов сжал кулаки, словно собрался тотчас отправиться на поиски того самого доктора. Как вдруг он резко изменился в лице и, понизив голос, спросил:
– Кстати, как думаешь, даст нам военфлот родной какую медальку?
– Должен… По логике.
– Намекнул бы им кто. Ты же с Тылтынем в хороших отношениях?
– Да прекрати, Богдан, – нахмурился я. – Думаю, они там сами разберутся…
– Да кто их знает, – с сомнением сказал Богдан. – А вообще шучу я. Шучу!
– Да я так и понял. – Я вымученно улыбнулся.
– Чего это ты по начальству шастаешь?
– Я в военно‑дипломатический отдел ходил, а не к начальству. Конвертер мне нужен был, для приблуды одной чоругской…
– Какой еще приблуды?
– Может, слышал, есть у чоругов такие инфоносители – глоббуры, – в которых кинетическая энергия жидкого цезиево‑ахеронового сплава преобразуется в напряжения кристаллической решетки, при этом происходит запись информации…
– Вот за что я тебя, Сашка, не люблю, так это за то, что ты собеседника все время унасекомить норовишь… – мрачно заметил Богдан.
– Чего‑чего сделать?
– Унасекомить. Унизить то есть.
– Побойся Бога, Богдан! Это когда я тебя унижал?
– Да вот сейчас. Слова какие‑то несусветные говоришь… Ведь знаешь же, что я в этом деле ни в зуб ногой!
– Но ты же сам спросил про приблуду?
По моим понятиям, разговор не клеился. Не иначе как госпитальные процедуры дурно сказались на адекватности товарища капитан‑лейтенанта. А может – на моей. В общем, мне хотелось уйти. А вот Меркулову, похоже, все это нравилось.
Несмотря на жалобы, рожа у него была довольная. Он держал меня за локоть и отпускать не собирался.
– Может, пойдем по пятьдесят коньячку? За встречу? Я сегодня до вечера свободен как птица! Тут в офицерском буфете, – Меркулов указал на стеклянные двери, из которых я только что выскользнул, – мировые закуски! И официантки девчонки что надо, молоденькие. Ресницами бряк‑бряк и все такое… Разбирай, пока тепленькие!
– Извини, но я сейчас не могу, – промямлил я, предпринимая робкую попытку освободиться.
– Тогда вечером! Я подожду, какие вопросы?!
– И вечером я, наверное, тоже не смогу.
Богдан посмотрел на меня исподлобья, поскреб пальцем пожелтевший синяк под глазом и поинтересовался:
– Друга обидеть хочешь?
– Да что с тобой сегодня такое?! – не выдержал я. – Мы же друзья! А друзья – это святое. Просто я сегодня занят! У меня встреча назначена!
– Это с кем еще?
– С одной девушкой.
– С девушкой? Ну ты крысак, Сашка!
– Не понял.
– Да чего тут понимать? Пока некоторые по госпиталям лежали, раны залечивали, этот везунчик себе девчонку оторвал! – Меркулов осклабился. – Официантка, что ли?
Я долго думал, стоит ли говорить ему правду о Таниной профессии. Но потом мне стало попросту лень врать. И, как уже неоднократно бывало с Меркуловым, вскоре мне пришлось горько пожалеть о том, что соврать я поленился.
– Она историк. Точнее, археолог. И у нас с ней ничего нет. Мы просто друзья.
– Да ладно заливать! Так я и поверил!
– Может быть, «пока еще нет». А может, и вообще у нас ничего не будет, – честно сказал я. – Мы несколько дней как познакомились. Я ей несу вот эти документы.
– Видали, какие мы деловые! – прогнусил Меркулов. – И чего это тебя на интеллигенцию потянуло?
– Да не потянуло меня. Мы просто друзья. Понимаешь?
Но Меркулов не понимал.
– Ты вообще там ухо востро держи. Не расслабляйся. Они, эти интеллигентки, все из себя такие‑растакие… Уж я‑то знаю, у меня жена искусствовед. Музыку им подавай в оперном театре, все это вытье, от которого тоска одна. Чтобы разговоры всякие о чувствах. Чуть что не так – сразу в истерики, слезы… Слова лишнего при них не скажи!
– Таня совсем не такая! – возразил я.
«Пьет по утрам водку, не закусывая, поет шансон под караоке, посещает тир для стрельбы из автоматического оружия и мечтает о встрече с Настоящим Мужиком, воняющим перегаром, знающим не менее восьмидесяти семи способов послать человека по матери и не читающим ничего, кроме футбольного раздела газеты «Спорт‑экспресс»
Правда, эту тираду мне хватило благоразумия не озвучивать.
– А вообще – мужик! Я бы тоже от фигуристой девчонки не отказался. И чтобы отношения были… – сказал Меркулов мечтательно.
«Сейчас снова пойдет философствовать», – в ужасе подумал я и сказал:
– Богдан, ты меня прости, но мне правда пора. Замерз как собака. Да и Татьяна меня ждет уже полчаса.
– Что ж… Надо – так иди. Хотя… Знаешь что? Я тебя, пожалуй, провожу! Куда тебе?
– Мне к лайнеру «Велико Тырново».
– Что там?
– Общежитие для гражданских, ожидающих очереди на эвакуацию в глубокий тыл. Таня тоже там, очереди ждет.
– Пошли. Мне все равно делать нечего.
Да, в избытке такта капитан‑лейтенанта упрекнуть было нельзя…
К счастью, о женщинах Меркулов больше не высказывался, мы заговорили о текущей военно‑политической обстановке.
– Кстати, ты последние новости знаешь? – осведомился Меркулов. Он энергично почесывал надгубье, запустив палец под кислородную маску.
– Смотря какие.
– Про манихеев, – понизив голос, сказал он.
– Что, по визору передавали?
– По какому визору?! Совсекретные сведения!
– Так откуда мне знать?
– Вот‑вот, неоткуда. – Меркулов самодовольно ухмыльнулся. – А мне только что Овчинников рассказал, под неразглашение. Я, конечно, гроб‑могила… Но тебе‑то можно.
– Тогда давай. Если ты уверен, что мне и правда можно.
Меркулов собрался с духом и выпалил:
– Манихеи атаковали наш линкор. Атомными торпедами!
– Что? – Новость настолько меня потрясла, что я встал как вкопанный, прямо посреди сугроба. – Что ты сказал?
– То и сказал. Атаковали. Атомными торпедами. Наш линкор.
– Где атаковали? Возле Глагола?!
– Почему же. На рейде Иокасты.
– А откуда там манихеи?
– Прилетели на клонском фрегате.
– А как же Аддис‑Аббебская конвенция? О неприменении? – У меня буквально в зобу дыханье сперло. – Неужели ядерная война?!
Все‑таки прав был Коля, когда говорил, что Конкордия – государство сумасшедших!
– Не все так плохо, товарищ Пушкин, – авторитетно заявил Меркулов. – Я же сказал тебе: линкор атаковали манихеи.
– Ну и что?
– А то, что Конкордия тут же прислала нашим цидулу. Дескать, просим не считать этих шизиков нашими подданными. В общем, смысл такой, что я не я и хата не моя…
– Уже легче. Манихеи и впрямь шизики. Но все равно, знаешь, как‑то в дрожь бросает… Впервые за двести лет…
– Вот и я тебе про то же.
– И что теперь с… манихеями? – Вначале я хотел спросить «что теперь с линкором?», но быстро осознал всю наивность такой постановки вопроса. С линкором, атакованным ядерными торпедами, уже ничего не случится. Потому что сам он стал частью Великого Ничего.
– А бес их знает! Овчинников сам не больно‑то хорошо осведомлен. Это позавчера ночью все произошло. Я думаю, наши еще объявят. А может, и не объявят. Я бы на их месте не стал. Чтобы не сеять панические настроения…
За такими вот разговорами мы дошли до «Велико Тырново». У трапа толпился народ – в основном женщины. Они стояли группками и о чем‑то своем женском говорили.
Поодаль несколько малышей – бедные, занесло же их сюда, в самую пасть к дьяволу – играли в снежки. Одеты они были кто во что, в основном – в худо‑бедно перешитые военфлотские куртки и подбитые ватой штаны.
Снег лепился плохо, считай, совсем не лепился, но ребятишек это не смущало, они швыряли его сыпучими горстями, озорно хохотали и тузили друг дружку, то визжа, то сладостно подвывая.
Я улыбнулся и подумал: «Побольше бы таких картин».
И еще: «Как в Архангельске».
Судя по меланхолической гримасе Меркулова, он думал приблизительно о том же.
– Ишь, черти, прямо вспомнил детство золотое… Я бы сейчас тоже побесился… У нас в Красноярске знаешь какие снега в феврале?
Редкий случай, когда наши мысли полностью совпали – с точностью до города.
– Знаю. Я в Красноярске был на рождественских каникулах после первого курса. На экскурсии.
– Что, правда? – недоверчиво спросил Меркулов.
– Вот те крест!
– Не врешь?
– Нет, зачем мне? Красивый город, величественный. Со своим характером.
Мое замечание насчет Красноярска оказало на Меркулова неожиданно сильное воздействие. Он просиял. Застыл, словно прислушиваясь к чему‑то тихому, внутреннему. Потом вдруг принялся лихорадочно хлопать себя по карманам здоровой рукой. Наконец извлек на свет божий бумажник.
– Екарный папенгут! Пока в этих карманах что‑то найдешь, – прокомментировал Меркулов. – Я бы тем, кто куртки эти придумал, руки‑то повыдергал. Шинели насколько лучше все‑таки!
– Ладно тебе, нормальная куртка.
– Да я не про то вообще, – отмахнулся Меркулов. – Я одну штуку тебе хотел подарить.
– Штуку?
– Помнишь, я тебе на «Сухуми» показывал манихейский амулет?
Я кивнул – как ни странно, тот разговор я помнил довольно хорошо.
– Я его с тех пор ношу с собой. На счастье.
– Амулет – дело хорошее, – сказал я и некстати подумал: «А ведь когда Колька погиб, у него в кармане наверняка моя счастливая зажигалка лежала…»
– А то! Так вот, я еще на «Ксенофонте» решил, что подарю его тебе! Ведь все‑таки если бы ты не решился тот пакет вскрыть… Вот я тебе честно скажу: мне духу не хватило бы залезть в пакет, адресованный штабу Первой Группы Флотов! Это же трибунал при других обстоятельствах. А если бы мы не знали, что в пакете, тогда…
– Тогда ой. А мне без тебя не хватило бы духу вообще с Глетчерного взлететь, не то что до полюса тащиться. Мы с тобой теперь как братья‑близнецы.
– Близнецы не близнецы… По лирике это ты у нас специалист. Но я тебе одно скажу: возьми его и носи. И чтобы без выкрутасов! – Меркулов пригрозил мне пальцем.
– Но…
– Никаких «но»! – С этими словами Меркулов открыл свой бумажник, извлек алюминиевый цилиндрик – тот самый, который показывал на «Сухуми» – и протянул его мне. – Только бумажник я себе оставлю. Пригодится.
– Даже не знаю, как благодарить, – растроганно сказал я.
– До завтра что‑нибудь придумаешь… Тут одно кафе поблизости есть, вон за тем углом. «Белый карлик» называется. Жду тебя там завтра. В пять!
– Но…
– Никаких «но»!
Не сказав «до свидания», он развернулся на сто восемьдесят градусов и пошел по своим делам. В спину Меркулову полетел озорной детский снежок. Он мягко врезался в его куртку с желтой трафаретной аббревиатурой «ВКС» на спине и рассыпался в льдистую, радужно искрящуюся пыль.

Вообще‑то я не хотел являться к Тане без звонка. А может быть, и хотел, но это желание лежало чересчур глубоко в моем подсознании.
Конечно, я знал: являться без звонка неприлично. И опасно! Можно увидеть то, что ты видеть совершенно не планируешь: застиранный халатик любимой, ее небритые подмышки или того хуже – недовольное лицо развалившегося перед визором соперника.
Нет, я честно собирался позвонить! Однако служебный мобильный мой был уже несколько дней как мертв и реанимации не подлежал, а на проходной лайнера «Велико Тырново» не оказалось работающего автомата. Если быть точным, на проходной вообще ничего и никого не оказалось – ни коменданта, ни даже сварливой, во все суюшей свой нос уборщицы. Заходи кто хочешь, бери что хочешь.
Какое счастье, что я знал, в какой каюте живет Таня! В противном случае отыскать ее в этом гражданском попугайчатнике было бы невозможно.
Я остановился возле нужной мне двери и постучал.
Чтобы как‑то сгладить дерзость своего поступка, я напустил на себя развязный вид. Мне долго не открывали. В какой‑то момент я даже подумал, что Тани нет. В конце концов, ведь у нее тоже могут быть дела! Но вскоре за дверью послышались шаги и мне отворили.
Только зайдя в ее крохотную двухместную каюту (к счастью, соседка была в отлучке), я понял, насколько мой визит к ней напоминает ее визит в комнату лейтенанта Юхтиса. Да и не просто «напоминает» – служит его зеркальным отражением!
С той лишь разницей, что в Таниной каюте оказалось как‑то нереально чисто (в буквальном смысле – ни одной неприкаянной пылинки!). А сама Таня словно бы целый день ожидала гостей – одета во все новое, волосы заплетены в две косы, губы накрашены розовой блестящей помадой.
Не успел я извиниться за свою вольность и усесться за откидной столик, как Таня немедленно принесла мне горячий земляничный чай. Поставила передо мной вазочку с вафлями. И с самым невозмутимым видом уселась напротив.
Мне стало не по себе. А вдруг она ждала не меня, а кого‑то другого? И ради него все это было затеяно? А я просто подвернулся к случаю?
Думать о таинственном «другом» мне не хотелось. Скажу даже больше: думать о «другом» мне было противно. Поэтому я принял деловитый вид и, очертя голову, бросился в обсуждение связавшего нас вопроса.
– Вот, Таня, прошу вас. – С этими словами я протянул ей распечатку. – Здесь вся информация, которую наши воендипы смогли выкачать из вашего глоббура.
– Воендипы?
– Ох, извините. Служба! Весь язык этими дикими сокращениями облеплен… Воендипы – это военные дипломаты. Уверен, глоббур сумело бы прочесть ГАБ, – я привычно понизил голос, – но с этими ребятами меня лишний раз общаться не тянет… Да и вы ведь просили, чтобы я не очень афишировал… Так что я пошел к командиру своего авиакрыла – авиакрыло это, считайте, дивизия. И он мне подкинул идею, до которой я сам, признаться, не додумался бы и за неделю.
– Так вы сказали своему командиру, откуда у вас глоббур?
– Нет. Ему, конечно, было интересно. И если бы мы, скажем, воевали с чоругами, пришлось бы мне выложить всю подноготную – как‑никак у меня присяга. Но чоруги нам сейчас кто? Да никто! Не союзники, не противники – нейтралы, одно слово! Так что я сказал командиру просто: вопрос личный, хотя и важный. Так вот, он – Бердник его фамилия – посоветовал мне обратиться в военно‑дипломатический отдел при генеральной комендатуре Города Полковников. Такие отделы есть на всех наших крупных базах. В них сидят тихие интеллигентные майоры, на настоящих кадровых офицеров совершенно непохожие. И имеют они, по сути, одну‑единственную обязанность: следить, как бы из‑за неосторожного рукопожатия не началась война с инопланетянами…
Тане, наверное, было трудно понять – серьезно я или нет насчет инопланетян. Но и спросить ей было неловко. Мне же меньше всего хотелось выставиться этаким фанфаронистым воякой, который разворачивает перед нею, «штафиркою штатскою», мировые астрополитическиё проблемы. Поэтому я поспешил закруглиться:
– Но к черту эти подробности, да? Вам, наверное, не терпится узнать результаты!
– Нет‑нет, Саша, погодите! Это действительно интересно… А что, наша армия всерьез полагает, будто война с инопланетянами возможна?
– Ну, это крайности… На самом‑то деле никто толком не знает, зачем нужны военные дипломаты. И они сами – в том числе. Ведь в случае, скажем, с джипсами военные дипломаты сразу оказались сбоку припека, флоту пришлось драться без лишних слов – и еще как!.. Но вот что может быть – и, насколько я понимаю, действительно несколько раз случалось – это появление «темных чужаков»…
– Как здорово! – Таня даже зажмурилась от удовольствия. – «Темные чужаки»…
– Да‑да! – Я воодушевился. – Представьте, в окрестностях вашей базы появляется звездолет. И этот звездолет не принадлежит Великорасе. И чоругам не принадлежит. Он вообще – непонятно чей. Страшно?
– Страшно интересно!
– Это вы хорошо сказали. Именно: и страшно, и интересно… Ну и летит себе этот звездолет… скажем, прямиком сюда, в Город Полковников. Что делать? Пробуют с ним связаться так и этак – не отвечает. Какие у него намерения – один Бог ведает…
– И вот тогда оркестр играет туш и на арене появляются… военные дипломаты! – продолжила мою мысль Таня.
– Да. По крайней мере им бы так хотелось. Воендипы думают, что если «темный чужак» когда‑нибудь любезно приземлится под окнами их кабинета, они выйдут к нему с Декларацией Прав Разумного Существа и теоремой Пифагора на осмиевой пластинке… Ну и вот на тот случай, если экипаж «темного чужака» соизволит показать свои щупальца и педипальпы из звездолета, чтобы знаками испросить дорогу до ближайшего квазара, наши интеллигентные майоры держат самое лучшее оборудование отечественного производства. А заодно и коммуникационную аппаратуру уже известных нам инопланетных рас. У них там, в отделе, целая кунсткамера… И отнюдь не только переводчики! Там все есть, даже мелианитский трицикл! Невесть за каким… э‑э… чертом.
– А они, эти майоры, вам вопросов не задавали?
Хотя кому‑то Танино беспокойство по поводу сохранения тайны ее драгоценного глоббура могло бы показаться смешным, я ее понимал очень хорошо. Все‑таки моя мать была доктором наук. Помню, когда мне было лет девять‑десять, редкий ее разговор с отцом обходился без хулы в адрес некоего профессора Валаамского, который, как выражалась моя мать, «питается мозгами аспирантов».
Разумеется, она имела в виду, что Валаамский ворует у них плодотворные научные идеи и присваивает себе совершенные ими открытия, но мне в детстве очень живо представлялся профессор с серебряной ложечкой, который ест мозги, как мороженое, – сняв с черепа очередного аспиранта устроенную специально для удобства крышку. Вероятно, потому Валаамский мне и запомнился, образ уж больно яркий…
В общем, я знал, что у них там, в академической среде, нравы еще те. И не удивлялся, что Тане повсюду мерещатся экспроприаторы ее интеллектуальной собственности.
– Может, они их и задавали бы… – ответил я, хитро улыбнувшись. – Но явился я в дипломатический отдел не один, а в компании Бердника. И вот представьте себе: сидят два майора‑москвича, пьют чай и ругают клонов, которые, видите ли, везде бросали свои пра‑а‑ативные бомбы и чуть московских майоров не заброса‑а‑а‑али. – При этих моих словах Таня хихикнула. – А к ним заходит командир гвардейского авиакрыла, капитан первого ранга, то есть в армейских званиях – полковник. Человек, о котором в последнем выпуске писала «Небесная гвардия», который с клонами рубился от первой минуты сражения за Восемьсот Первый парсек и до последней. И говорит: «Мужики, чем штаны просиживать, а прочтите‑ка мне глоббур!» И какие после этого могут быть вопросы? Да они нарадоваться не могли, что к ним такой герой заявился!
– Саша, вы замечательный. Я, честно говоря, не задумывалась, что в моей скромной аспирантской судьбе примет участие такая знаменитость, как этот ваш гвардейский полковник… Спасибо вам огромное, даже и не знаю, чем вас отблагодарить!..
– Да ладно, чего уж… То есть на здоровье. Я тоже не прочь узнать, какие именно планеты, по мнению чоругов, имеют отношение к останкам джипсов.
Мне и в самом деле было чертовски интересно. По той простой причине, что после Наотарского конфликта джипсы заняли первое место в списке вероятных противников среди всех инопланетных рас. Но это так – к слову.
– …Но тут вот какое дело, Таня… Наверное, я вас немного разочарую… А, впрочем, смотрите сами.
С этими словами я наконец развернул распечатку.
Несгораемо‑непромокаемая халкопоновая пленка содержала схемы планетных систем и сопутствующую информацию. А именно: координаты оных систем (пересчитанные из чоругских в наши – солярные и галактические), звездно‑планетные формулы, гравитационные лоции и выписку‑комментарий из Астрографического Реестра.
– М‑м‑м‑м… простите… Я не понимаю… – Таня посмотрела на меня с трогательной беспомощностью. – Что это такое?
«Планетная система утеряна в результате взрыва сверхновой»?.. «В Астрографическом Реестре не значится»?..
Я сделал такое лицо, будто сочувствовал ей в безвременной кончине горячо любимого песика.
– В том‑то все и дело, Таня… Давайте‑ка я прокомментирую для вас кое‑что, тут много сокращений… Первая система – это известная нашим астрографам ЗН‑7513. Как явствует из справки, вторую и третью планеты системы посещала плановая экспедиция Главдальразведки, в 2538 году. На обеих планетах была обнаружена атмосфера – потому там и высаживались. Но на поверхности не сыскалось ничего примечательного. Ни признаков жизни, ни ксеноследов… Систему каталогизировали, сняли гравитационную лоцию, признали совершенно бесперспективной и больше там наши звездолеты не появлялись. В августе 2619 года, то есть совсем недавно, обсерватория на Трайтаоне обнаружила, что центральное светило ЗН‑7513 изволило взорваться. Конкордианские ученые поделились этой информацией с нашими… Учитывая расстояние между Трайтаоной и ЗН‑7513, можно заключить, что сверхновая вспыхнула в 2554 году. Это, впрочем, уже лишние подробности…
– Ну и что с того, что сверхновая? Система‑то большая! Пятая, например, планета вполне могла уцелеть! – Таня явно не желала признавать очевидного.
– Увы, сверхновая – это серьезно. Планеты, возможно, сохранились в виде сгустков раскаленного вещества, но их поверхность полностью выжжена, а твердь скорее всего расплавлена на многие километры вглубь… Но перейдем ко второй планетной системе… Кстати, Таня, может быть, ваш друг, чоруг, объяснял: отчего обе планетные системы имеют совершенно одинаковые формулы?
– В смысле?
– Ну, в обеих системах – по шесть планет. И ладно бы, но: первые планеты систем располагают двумя спутниками, а шестые – тремя. Больше спутников нет – что, кстати, редкость. Но и на этом совпадения не заканчиваются! Массы соответствующих по номерам планет и спутников приблизительно равны. То есть, как говорят пилоты‑навигаторы, системы имеют подобные гравитационные лоции. А это уже большая‑пребольшая редкость! Честно говоря, у меня голова кругом пошла, когда я это обнаружил… Разве такое может быть совпадением?!
– А это и не совпадение, – сказала Таня. – Более того: иначе и быть не могло.
Вслед за чем она поведала мне весьма неожиданные подробности своей космической одиссеи, отдельно остановившись на посиделках с чоругом по имени Эль‑Сид на борту планетолета «Жгучий ветерок». Ведь во время первого нашего разговора, на Вечере Легкого Пара, она в основном сосредоточилась на бегстве с Вешней, героизме их пилота (забыл фамилию) и тяготах космической заброшенности. А вот о куче удивительных и необычайных предметов, которую они там, на планетолете «Счастливый», назвали Коллекцией, Таня мне рассказывала совсем скупо.
Так я узнал о «меоне», «дятле» и «хвоще». И о том, что «хвощ», по мнению Эль‑Сида, служил овеществленной формулой планетной системы, которая и была взята по Таниной просьбе в качестве ключа поиска по чоругским базам астрографических данных.
– Ага, – сказал я, – теперь понятно. Кстати, вполне нормально, что у чоругов устаревшая информация насчет ЗН‑7513. Звезда взорвалась по космическим меркам совсем недавно. На Земле вспышку сверхновой можно будет зафиксировать инструментальными средствами только через тысячу девятьсот лет. А чтобы излучение достигло ближайшей обитаемой планеты чоругов, потребуется вдвое больший срок…
– Саша, я уже смирилась с мыслью, что про ЗН‑7513 можно забыть, – грустно сказала Таня. – Но почему напротив второй планетной системы написано: «В Астрографическом Реестре не значится»?
Я тяжело вздохнул и ответил:
– Таня, тут мы подходим к самому неудобному моменту. Перед нами тот случай, когда отрицательный результат вообще не является результатом. С одной стороны, данные по второй планетной системе могут оказаться еще более устаревшими, чем по первой. Скажем, система реально существовала, но мы, Великораса, в отличие от чоругов ее уже в добром здравии не застали. Не застали даже и в виде газопылевой туманности, которая остается после взрыва сверхновой. Только не спрашивайте меня, как это возможно, я сам не знаю… С другой стороны, система, может быть, реально существует и числится в нашем Астрографическом Реестре. Но предложенные чоругами координаты могли безнадежно устареть, из‑за чего невозможно идентифицировать систему ни с одним из известных нам астрообъектов. Вы знаете, что такое галактический дрейф?
– Да. Мне кое‑что рассказывал Нарзоев, пилот нашего планетолета.
– Здорово. – Я и вправду считал, что это здорово. Вряд ли на Земле сыщется столь уж много археологов, пусть даже ксено‑археологов, которые знают, что такое галактический дрейф. – Ну то есть вы понимаете, Таня, что если чоруги снимали данные о планетной системе, скажем, тысячу лет назад и параметры движения звезды относительно ядра Галактики оценили неправильно, то мы при пересчете их координат в наши получаем некую точку пространства, в которой к настоящему моменту ничего нет? По крайней мере по нашим данным?
– Да, это более‑менее понятно. Но скажите, Саша, а почему нельзя предположить самое простое? Что планетная система в указанном месте все‑таки есть, а наши составители Реестра ее попросту проморгали?
– Таня, я правда очень не хочу вас расстраивать… Но звезды, наличествующие в нашем рукаве Галактики, учтены в Реестре с относительной плотностью девяносто шесть – девяносто восемь процентов. Говоря проще, теоретически на каждую сотню звезд приходятся только две – четыре неучтенные. Ведь Реестр пополнялся: экспедициями Главдальразведки – раз; за счет обмена данными с Конкордией – два; при помощи астрономических наблюдений – три. Тысячи оптических и радиотелескопов в десятках колоний Великорасы смотрят и слушают, сравнивают, перепроверяют и интерпретируют наблюдения. Должно возникнуть совершенно невероятное сочетание условий, чтобы все наши обсерватории проморгали звезду, тем более такую представительную, как предлагают чоруги!
– А в чем ее представительность?
– Ну, если верить формуле системы, это довольно жирная звезда. Восемь с половиной масс Солнца…
– Может быть, она чем‑то закрыта от наблюдений из освоенной нами части пространства? – предположила Таня. И, выказав неплохие познания в астрономии, предположила: – Скажем, плотной пылевой туманностью? Или звездным скоплением в сочетании с туманностью, как обычно и бывает?
– Вероятность этого мала, но, конечно, какая‑то есть… Но вот чего я не понимаю: исходя из предложенных чоругами координат, наша загадочная планетная система находится в ближнем приграничье Конкордии. От Объединенных Наций это, правда, весьма далеко, зато до конкордианской колонии Тэрта – рукой подать, восемьдесят парсеков. Я не верю в то, что на Тэрте нет хотя бы одной хорошей обсерватории. В радиусе примерно сто – двести парсеков хорошая обсерватория за несколько десятков лет работы в состоянии обнаружить и изучить, пожалуй, вообще все астрообъекты. Не прямыми, так косвенными методами! И вот не могу я себе представить причин, по которым Конкордия стала бы скрывать от нас данные о банальнейшей планетной системе… Есть же старая договоренность по обмену астрономической информацией! Мы – им, они – нам, до войны это была нормальная практика…
– А может, система была не такая уж банальная? С их, конкордианской, точки зрения?
При этих словах Тани во мне шевельнулось смутное чувство… Где‑то, с кем‑то, при неких совершенно неуместных обстоятельствах я уже обсуждал…
Что обсуждал? Чоругов? Нет, не чоругов…
Обсуждал Реестр… Всплывала не так давно тема обмена данными в области астрономии и астрографии…
Ну, всплывала… И что?
С кем я говорил? С Колькой? Меркуловым? Тылтынем?
Черт, я не мог ухватить воспоминание за кончик хвоста, чтобы вытащить его на поверхность, чтобы рассмотреть как следует! Оно ускользало от меня, как вьюн, как угорь!
И я, дубина, махнув рукой, ответил:
– Да нет, ну что в ней такого небанального? Даже если там когда‑то водились джипсы, клонам‑то откуда об этом знать? А формула системы… Да, она не вполне стандартна, но в конечном итоге ничего выдающегося! Вот висела бы там дюжина черных дыр, этакое Тяжелое Ожерелье номер два… Кстати, Тяжелое Ожерелье в свое время именно клоны открыли. И сразу же нашим рассказали, пригласили к совместным исследованиям. У нас же были очень хорошие, по‑настоящему добрососедские отношения. Конкордианцы и в наших военных академиях учились. Табунами целыми по коридорам бегали…
Ах, как же ей не хотелось сдаваться!
– Саша, но ведь можно послать туда корабль? И посмотреть на месте – есть звезда с планетами или нет?
– Конечно, можно. Только ведь война, Таня. Корабли Главдальразведки сейчас переданы в ведение военных. А военфлот не станет рисковать звездолетами и жечь дефицитный люксоген ради проведения разведки с совершенно неопределенной оперативной выгодой…
– Есть еще научная флотилия РАН!
– Есть. И что вы думаете: хотя бы один достойный упоминания звездолет РАН сейчас не мобилизован?
– Выходит, все было зря? Да, зря? Вы так считаете?!
Таня поглядела на меня так, будто я, лично я был главным волокитчиком из Академии Наук, в надцатый раз начертавшим резолюцию: «В прошении отказать, звездолет для разведки не выделять, впредь гнать эту Таньку с ее сумасбродными идейками взашей!»
Я промолчал, чувствуя неловкость.
Мне приходилось констатировать, что я переборщил. Нельзя так с людьми! Всему виной моя проклятая честность, мое безыскусное прямодушие…
Нет бы: «Конечно, вы совершенно правы! Именно так! Флотилия РАН вам поможет! Сейчас вернетесь на Землю, напишете обстоятельный доклад, попросите снарядить что‑нибудь солидное, астроразведчик типа «Восход» или «Академик Мстислав Келдыш»… А тем временем мы тут войну по‑быстренькому выиграем! Все станет проще, откроется гражданская навигация через Конкордию! Вам, Таня, дадут звездолет! Вы полетите! Найдете древний джипсианский город! Напишете докторскую! Получите госпремию! Возглавите отдел!.. А там, глядишь, под вас и персональный институт откроют, джипсоведения и смежных дисциплин! Станете его директором! Звездой! Луи Пастером ксеноархеологии!»
Но не умею я так щедро врать – особенно тем людям, которые мне симпатичны.
Войне не видно ни конца ни края. Вся логика Таниных доводов висит на волоске. Не даст ей никто ни «Восхода», ни «Келдыша», ни даже рейдовой говновозки…
Сказать ей еще и это? Сказать? Чтобы она, несмотря на всю мою правоту, возненавидела меня до конца жизни?
Таня тоже молчала, и по всему было видно, что думы одолевают ее самые черные…
И не только о многочисленных угрозах ее открытию (действительно серьезному), которые неожиданно возникли при сопоставлении чоругских данных с нашим Реестром, но и о соблюдении светских приличий. В самом деле, ведь разговор‑то наш полностью исчерпал себя! И потому лейтенанту Пушкину, по хорошим делам, надо бы откланяться и покатиться колбаской по Малой Спасской в направлении мест постоянной дислокации. А он, этот постылый лейтенант, краснеет, мнется, но не уходит.
Что прикажете делать?
«Ладно, и впрямь пора оставить Таню наедине с ее учеными думушками… А то еще расплачется и, снова же, возненавидит меня за то, что я стал свидетелем ее слабости», – решил я. Раскрыл уже было рот, как Таня вдруг сказала:
– А, к черту. Гори оно все синим пламенем! Спасибо, хоть мы вообще живы остались – тогда, на «Счастливом»… Отдавайте, Саша, глоббур обратно. Закажу для него красивую подставку, поставлю на письменный стол. Будет мне амулетом и заодно напоминанием о несостоявшемся открытии.
«Час от часу не легче!»
– Ваш глоббур, Таня, оказался одноразовым. Майоры‑дипломаты объяснили, что и такие бывают. Уж не знаю почему чоруг, с которым вы подружились, сделал именно такой… Может быть, это имело для него особый символический смысл…
– Так что, глоббура больше нет?
– Полная деструкция в процессе чтения, абсолютная. Вот тут уж точно она могла разреветься!
«Ну, Пушкин, спасай положение! Говори что хочешь, только не молчи! И немедленно меняй тему!»
– Кстати, Таня, насчет амулетов! Я только что встретил одного своего приятеля, тоже пилота. Мы вместе воевали… И вот он мне подарил такую штучку! Прелюбопытную! Вам, как ксеноархеологу, наверняка будет интересно. Никогда не угадаете, что это и откуда взялось!
Не дожидаясь ее реакции, я достал амулет Меркулова, открыл его и, вытащив содержимое, разложил на столе все сокровища: дюралевый цилиндрик, крышечка, маленький свиток.
Мой расчет оказался верен: профессиональный интерес переборол в Тане уныние – по крайней мере временно.
– Да, любопытно… Но это всего лишь фарси!.. На обороте – арамейский… Если свиток и старый, в чем я сомневаюсь, он по всем признакам принадлежит Великорасе, а не ксеноцивилизации… Материал, правда, любопытный… Несомненно, пергамент, но из кожи какого животного?..
– Я не знаю – насчет кожи. Зато мне известно, кто его написал. А вам – нет. И вы ни за что не угадаете! Спорим?
Таня улыбнулась мне снисходительной улыбкой – именно такая и пристала настоящим профессионалам, когда праздные невежды подвергают сомнению их компетентность.
«Да что ты можешь знать об этом свитке, сын звезды, чего я, дипломированный специалист, не раскусила бы за две минуты?» – вот о чем сияла ее улыбка.
– На что будем спорить? – елейным голоском осведомилась Таня.
– М‑м‑м… На интерес?
– Не годится. Давайте так: если я угадаю автора, вы поклянетесь быть моим… как бы это сказать… главным свидетелем. То есть в какой бы инстанции мне ни пришлось отстаивать аутентичность астрографической информации, полученной от Эль‑Сида, вы в устной и письменной форме подтвердите, что она была получена заслуживающим доверия образом.
«Станет такая плакать… ага, рыдать и рвать на себе волосы… Нет, Пушкин, у этой девушки акулья хватка и хризолиновые нервы! Она будет писать проекты и пропозиции, доказывать и спорить, дойдет до Председателя Растова, но не отступится!»
И мне это понравилось, очень понравилось.
– Таня, честное слово, я и так готов помогать вам словом и делом. Так что просите большего!
– Нет, большего – не надо. Меня устроит и так.
– Хорошо. Но что, если спор выиграю все‑таки я?
– Если вы? Хм. Если вы, то я разрешу вам… разрешу вам… – Таня игриво закатила глаза к потолку, точнее, подволоку, ведь мы находились в каюте корабля, – пригласить меня на обед!
– На обед или на ужин?
– На обед.
– Что ж, сочту за честь!.. Итак, Таня, вопрос: кто же автор свитка? Я даже поставлю его точнее и честнее: к какой этнической или религиозной группе принадлежит автор?
– Первый приходящий на ум ответ, что автор – зороастриец из Конкордии, является неверным? Иначе бы вы и не загадали загадку – ведь так?
– Так.
– Хорошо. В таком случае сейчас я включу чайник, а заодно принесу одну вещицу, без которой дальнейшие разыскания лишены смысла.
– Вы пойдете за универсальной отвечалкой?
– Я пойду к соседям за «Сигурдом». Кстати, чтобы мне не ходить, может быть, у вас есть? Это, я слышала, военная модель?
– Да. Но мы, пилоты, обычно обходимся бортовыми переводчиками. На руки нам «Сигурды» просто так не выдают.

Я ради интереса засек время.
Через семь минут сорок две секунды Таня взяла в руки листок с точным переводом свитка, основанном на взаимном сличении двух вариантов текста: на фарси и арамейском.
Внимательно перечитала – то хмурясь, то загадочно улыбаясь.
На второй секунде девятой минуты она безапелляционно заявила:
– Автор текста – манихей.
– Таня, я убит наповал. Я преклоняюсь перед вашей эрудицией! Я – ваш рыцарь навек! Вы угадали!
– Ну еще бы. Шесть семестров обшей истории религии, отдельный курс по авраамическим религиям плюс три спецкурса – в том числе по зороастризму. И два семестра обшей теологии, само собой.
– И все равно, если не секрет, как вы определили, что автор текста – именно манихей? Что, по вашему мнению, тут однозначно манихейское?
– Легко. В свитке упомянут Ангра‑Манью – значит, сектор поиска уже сужен донельзя: либо зороастризм, либо зороастрийская ересь. Но на ортодоксальный зороастризм не похоже, потому что ортодоксы не оперируют греческим философским термином «эон». По понятной причине: исторический зороастризм возник совершенно независимо от древнегреческой философии. Значит – позднейшая ересь. А какая? Их, собственно, две знаменитые: зурванизм и манихейство. Читаем текст, обнаруживаем типично манихейские риторики насчет того, что «узилища души отворятся», – и ответ готов.
– А почему не зурванизм?
– Зурваниты, во‑первых, почти обязательно должны были упомянуть собственно Зурвана или Зервана – не важно. И, во‑вторых, «узилища души», «мучилища для ослепленных» – совершенно не характерные для зурванитов акценты.
– Да. – Я вздохнул. – Завидую белой завистью. Вы считаете очевидными такие вещи, которые с моей точки зрения – темный лес…
Я взял в руки перевод, прочел.
«Знаю, когда стала плоть и когда стала материя, разлилась повсюду Тьма. Тридцать два эона Свет был потерян. Свет нашел себя в тридцать третий эон. Свет нашел себе благую обитель. Обитель не чиста вполне, но среди всех светил ложного света Ангра‑Манью, среди всех узилищ души, мучилищ для ослепленных, она хороша вполне.
У обители Света шесть управителей. Первый управитель – золото и жизнь, второй управитель – железо и зодчество, третий управитель – медь и густой воздух, четвертый – свинец и дыхание земли, пятый – ртуть и свобода, шестой – серебро и удвоение.
У второго управителя – два управителя, у шестого – три управителя.
Знаю, управителей шесть, управителей управителей пять. Знаю, Свет огражден, дурное не пройдет, злое не пройдет. Знаю, Свет родил Сыновей. Знаю, я Сын Света. Жду освобождения в жилище Света. Придет пятый управитель, прольется ртуть, случится освобождение. Свет покинет жилище, сожжет Тьму, освобождение станет везде. Светила ложного света погаснут, узилища души отворятся, ослепленные прозреют».
Да, а Меркулов‑то какой молодец! Правильно перевел тогда на «Сухуми»! И без всякого «Сигурда»! Потерял пару нюансов, а так… Вот может же не быть идиотом – когда хочет!
– Скажите, Таня, а вот «благая обитель Света», о который здесь написано, это тоже типичная для исторического манихейства риторика? Я почему спрашиваю: дело в том, что свиточек‑то не старый. Максимум – прошлого века. Он составлен конкордианскими ренегатами, которые ведут партизанскую борьбу на планете Глагол.
– Глагол?
– Условное название. Планета совершенно засекреченная. Нам неизвестны ни официальное конкордианское, ни манихейское названия. Так вот про «благую обитель Света»?..
– Не знаю. Как и в любом уважающем себя религиозном тексте, здесь может быть несколько слоев смысла… Лично я не думаю, что имеется в виду буквально какое‑то место в пространстве… Или вы считаете, что эти ренегаты‑партизаны имели в виду конкретно Глагол?
– Вот сейчас подумал, что, наверное, да.
– Ну если да, то кто такие, по‑вашему, эти «управители»? – спросила Таня.
Моему интеллекту был выдан незаслуженный аванс. Я бы и сам с удовольствием спросил у нее, что она думает по поводу «управителей» и «управителей управителей».
– Не знаю. Ангелы, демоны, что‑то такое?..
– Может быть. Но вот что меня смущает: полное отсутствие симметрии и традиционных четных, троично‑девятичных, пятеричных или семеричных нагромождений. Знаете ведь, как обычно в мистике? У эона девять престолов, у престола девять архонтов и вся нумерология в таком духе… А тут – такие странные числа! Вот это, например: «У второго управителя – два управителя, у шестого – три управителя».
– Ну почему же? Какую‑то сопоставимость можно обнаружить и здесь. У второго – два, у шестого– три… В первом случае четность, парность, во втором – кратность обоих чисел тройке…
– А почему у первого или третьего управителей нет вообще? Так в мистике не бывает! Это больше похоже по своей произвольности на что‑то вроде конкретного человеческого гороскопа, нежели на универсальную…
И тут она замолчала.
И я понял, почему она замолчала.
И мы посмотрели друг на друга.
Нужные слова – «секретный», «неизвестный», «Астрографический Реестр» – наконец‑то набрали критическую массу, стоило только Тане заикнуться о гороскопе…
А потом тот, кто выше нас, нажал на небесный спусковой крючок. И мы оба заговорили взахлеб, перебивая друг друга, спеша выговориться, нащупать истину быстрее, чем сияющая волна наития схлынет и мы возвратимся в серый туман обыденности.
– Не нужно быть астрологом, достаточно слышать хоть какой‑то звон, чтобы знать: ни один земной гороскоп не обходится без центрального светила и планет Солнечной системы!
– А если мы допустили, что «обитель Света» – планета, то кто же ее «управители»?..
– И почему бы тогда не предположить, что управители – именно они: центральное светило и планеты?!.
– А «управители управителей»?..
– Это спутники соответствующих планет! У второй планеты – два спутника, у шестой – три!
– Но ведь такая же формула у планетной системы в распечатке с глоббура! Шесть планет, пять спутников!
– Да, только номера планет со спутниками были другие! Почему?
– Потому что «первый управитель», Саша, это не планета! Это звезда, центральное светило системы! Го‑ро‑скоп!
– Ч‑черт… Вот черт… Неужели?!
– Да! Иначе и быть не может!
– Тогда, выходит, планетная система, которую вы ищете, не только существует, но я там еще и провел целый месяц! И десятки других наших офицеров тоже!
– Как?!
– В плену, Таня, в плену… Ох, у меня в голове не укладывается… Послушайте, вы хоть понимаете, что это значит?! Для нас, для военфлота?!
– Не вполне.
– Вы, сами того не ведая, доставили в Город Полковников разведывательную информацию уникальной важности. Теперь мы знаем координаты Глагола! Вы сделали больше, чем ГАБ и военная разведка, вместе взятые!
– Правильно ли я поняла, Александр, что вы намерены нарушить данное мне обещание и поделиться этой информацией со своим начальством? – холодно спросила Таня, стремительно трезвея. – Я не знаю, что такое Глагол для вас, но для меня это – сокровищница новых научных знаний. А мы, археологи, очень не любим, когда в таких местах появляются военные. Если бы вы только знали, сколько бесценных памятников культуры стали жертвами вандализма вояк всех национальностей и цветов кожи, вы бы меня поняли!
Протрезвел и я.
«Эге… Если я сейчас заведу волынку о присяге, формальная моя правота будет неоспорима. Но ведь так нельзя! Пожертвовать дружбой такой прекрасной девушки ради карьеры?.. Не‑ет…»
Нет – оно, конечно, нет. А с другой стороны…
«Гвардии лейтенант Пушкин! Очнись! От информации такого масштаба сейчас, в условиях войны, зависят жизни десятков тысяч людей! А может быть, миллионов! Это не тебе решать, и не Тане!»
И тогда – откуда только взялись нужные слова? – я сказал:
– Нет, Таня, без вашего разрешения я своему начальству ни о чем докладывать не буду. Однако позвольте вам задать один вопрос: сколько, по‑вашему, продлится война с Конкордией?
Она ответила нехотя, не скрывая своего раздражения:
– Не знаю. Месяц, два? Я слышала, флот Конкордии разгромлен?
– Но и наш не в лучшей форме. Почти все ударные авианосцы требуют ремонта, многие вымпелы погибли. Сейчас установилось относительное затишье, которое продлится еще долго, пока заводы не дадут новую технику и синтетический люксоген. После этого наши перейдут в наступление. Рано или поздно эскадры Объединенных Наций появятся над Трайтаоной и Тэртой, Паркидой и Вэртрагной. И поскольку в руки разведки будут попадать все новые клонские документы, местоположение Глагола раскроют! Но – без вас и без меня! Какой‑нибудь капитан Семипяденко‑Лбов из ГАБ получит за свое открытие майорские погоны и отпуск в Несебре. Правда, произойдет это года через два‑два с половиной, потому что война ожидается тотальная, а о начале мирных переговоров я что‑то не слышал… До того момента вы о своих джипсах можете забыть по объективным причинам. А после – по субъективным, потому что изучать Глагол будут без вас.
– К чему вы клоните?
– К тому, что есть лишь один путь надежно закрепить за собой первенство в обнаружении Глагола. И более того, для вас существует шанс – небольшой, но все же – слетать на Глагол еще до окончания войны. Может быть, даже прямо в этом году.

В течение двух дней мы с Таней подготовили обстоятельнейшую докладную записку на имя Святополка Даромировича Тылтыня. Адмирал, хотя и получил пару царапин в бою за Глетчерный, оставался в строю. Добиться у него личной аудиенции мне не удалось, но в конце концов я смог передать адмиралу папку с запиской (которая являлась таковой только по названию; документ занимал пятнадцать страниц, не считая приложений: копии манихейского свитка с переводами, а также некоторых документов Таниной экспедиции, например, полной описи Коллекции).
После этого началось ожидание.
Через три дня меня разыскал один из ординарцев Тылтыня и сухо уведомил, что Святополк Даромирович благодарит за информацию и обещает ознакомить с ней компетентные органы в самое ближайшее время.
Как именно наша информация переваривается в компетентных органах, я не знал. Но понимал, что это дело не одного дня. А вот Таня, которая совершенно не представляла себе масштабов нашей военной машины, во всем уподобляющейся Божьим мельницам, вскоре закручинилась.
Где‑то через неделю вслед за ней начал скисать и я. Больше всего смущало то, что ни военная разведка, ни ГАБ не проявили ни малейшего интереса к нашим личностям. Не было вызовов, подписок о неразглашении, разговоров с липовыми военмузыкантами и военмедиками, переселений в «безопасное место»…
Все, от меня зависящее, я уже сделал. И от осознания того, что любое мое обращение к начальству не возымеет ни малейших результатов, я впадал в беспросветное уныние Ильи Муромца, которого князь после победы над Тугарином отправил в приказном порядке обратно на печь.
Ко всему прочему – я не летал. Битва за Восемьсот Первый парсек закончилась для меня на борту «Ксенофонта». Только когда в небе над Городом Полковников рассыпался неярким фейерверком последний клонский истребитель, мне разрешили перелететь на Глетчерный. Я покинул кабину «Дюрандаля» вечером 17 марта и с той поры меня к флуггерам не подпускали – впрочем, как и всех уцелевших пилотов‑истребителей нашего авиакрыла. Мотивировалось это тем, что матчасти мало, она нуждается в ремонте, да и палить зазря топливо – роскошь, которую могут позволить себе сейчас только дежурные эскадрильи на орбите.
Официально нас вывели из боевого состава первой линии на отдых и переформирование. Но реально пока что был один сплошной отдых и никакого переформирования. В самом деле, офицерский досуг нетребователен к кадрам и люксогену, боеприпасам и запчастям. А вот для того чтобы возродить боеспособное авиакрыло, было необходимо очередное пополнение с Земли: новые флуггеры, новые экипажи… Да и новый авианосец не повредил бы! Тоже вот – мелочь, а важно.
Впрочем, если бы командование Второго Ударного всерьез решило дожидаться нового авианосца, я успел бы пустить корни и врасти в койку Юхтиса, как мелианитский флорозойд.

В один прекрасный апрельский денек, который на планете С‑801‑7 мало чем отличался от, скажем, ненастного ноябрьского, ко мне пришел Бабакулов. С бутылкой вездесущего «Абрау‑Дюрсо», конкретнее – каберне.
Вообще‑то вездесущим оно было только в Городе Полковников и только с недавнего времени. После Битвы Двухсот Вымпелов его подвезли с Земли в количестве неимоверном для космических субмарин Иноземцева, которые пока что продолжали нести боевое дежурство на орбите. На Х‑крейсерах «Абрау‑Дюрсо» выдавали за вредность из расчета одна бутылка‑сутодача на троих. Я же считал, что простому пилоту иметь это божественное вино у себя на столе в военное время – не очень прилично. Ведь в Арзамасе и Сарапуле, Рыбинске и Рославле эвакуированное население мегаполисов питается бледными куриными (так сказать) сосисками, а фляжка ординарного коньячного спирта стоит как подарочная трехлитровка «Арарата» в мирное время!
Впрочем, перехватив мой взгляд, Бабакулов мою совесть успокоил:
– Саша, извини, не предлагаю. Я от тебя Цапко встречать пойду, он сегодня из Колчака прилететь должен. Ему, сам понимаешь, нужнее. После всего, что ему выпало… Месяц комы!
– Так его не комиссовали?! – Я был готов зареветь от счастья. Лично мне Цапко был не очень симпатичен, но разве же дело в симпатиях? Главное: наш, родной.
– Этого комиссуешь… Ладно, Саша, слушай дело. Меня окончательно утвердили, теперь я комэск, без «врио».
– Поздравляю!
– Спасибо. А тебя будем ставить моим замом и командиром полуэскадрильи.
– Э‑э… Я, может… Погоди, Ибрагим, а почему меня? Ведь Кожемякин же! У него опыта!.. – Я осекся. – Или он… тоже? Но ведь на балу я его… Что с ним?!
– Да не бледней, Саша, не бледней. Для Кожемякина вакансия поинтереснее открылась. Его в первую направляют, комэском. Там всех кадровых выбило вчистую. Бердник уже утвердил.
– А Цапко? Ты сказал, сегодня прилетает?
– Ему истребители теперь заказаны. Летать он будет. Но скорее всего на «Асмодее» или «Андромеде». Максимум, что ему светит, – штурмовик. Через месяцок, когда окончательно оклемается.
– Да‑а‑а… Выходит, больше некого? И никого со стороны нам на укрепление кадров не пришлют?
– Именно. Одни мы с тобой остались и полагаться будем только на себя. Бердник твою кандидатуру поддерживает. В авиакрыле тебя знают и ценят. Так что, Саша, надо.
– Ну раз надо – значит, надо, – без энтузиазма сказал я.
– Вот и отлично. Завтра в одиннадцать ноль‑ноль встретишь на четвертой площадке «Огюст Конт» – это воентранспорт из мобилизованных магистралов. С ним прибывают новые машины в контейнерах и орава пацанов из Подольска.
– А что там – в Подольске‑то?
Бабакулов тяжело вздохнул и потер переносицу. В вылет он обычно надевал линзы, но в небоевой обстановке предпочитал очки, которых, кажется, имел в запасе две дюжины.
– В Подольске вообще‑то малоафишируемое училище, где почти весь наш осназ готовят. Есть у них и свой космодром. В первые же дни войны на его базе развернули Подольскую Военно‑Космическую Школу.
– Школу? Конверсия гражданских пилотов, что ли?
– И не только пилотов. Туда загребли всех, кто хоть каким‑то боком имел отношение к полетам на воздушно‑космических аппаратах. В штабе травят байки, будто брали даже стюардесс пассажирских флуггеров. Чушь, конечно, но какие‑то женщины там точно есть.
– Лишь бы не черти с рогами. Ну, встречу я их, а дальше?
– К «Огюсту Конту» прибегут «купцы» от других эскадрилий и полков, так что придется подшустрить. Полагаюсь на твою интуицию: отбери десять человек с виду поживее. Отведешь их к центральному капониру, его уже местами подремонтировали. Тебе укажут, где их поселить. И сам будь готов переселяться. С послезавтрашнего утра снова переходим на казарменное положение. Пора работать.
– Лады.
– Чего ты грустный‑то такой?
– Да как тебе сказать, Ибрагим…
А дело было в том, что именно «Огюсту Конту» предстояло, согласно обнародованному неделю назад эвакорасписанию, вывезти Таню из Города Полковников на Землю. Заодно с большинством других обитателей «Велико Тырново». Но только согласно тому же расписанию «Конт» ожидался не так быстро, дней через пять. А теперь вот оказалось: завтра…
«Что ж… Такая, видно, у нас судьба», – подумал я.

Глава 10
Вара‑8

Апрель, 2622 г. 
Лавовый полуостров 
Планета Фелиция, система Львиного Зева 

Светило ослепительное полуденное солнце, когда Эстерсон, Полина и сирх Качхид выбрались из моторной лодки на пристань конкордианской базы Вара‑8.
Пришвартовавшись, Эстерсон помог выбраться своим спутникам – вначале с галантной улыбкой извлек из лодки Полину, а затем подал руку помощи Качхиду. Инженер ни на минуту не сомневался в отменной ловкости сирха, анатомия которого давала ему карт‑бланш на самые головокружительные акробатические трюки, однако помнил: ничто так не радует дурашку, как человеческое внимание. В этом отношении сирх мало чем отличался от обычного домашнего кота, которого чем больше гладишь – тем лучше.
Поначалу Эстерсон был против того, чтобы брать Качхида на базу, поскольку опасался, что сирх замучает их рассуждениями о Скрытой Каче и своими стихами, до чтения которых он, как и всякий непризнанный гений, был не в меру охоч. Однако сирх наотрез отказался оставаться на «Лазурном берегу». Дело дошло даже до имущественных споров.
– Это я нашел лодку, на которой вы будете плыть. Значит, лодка моя! – возмутился сирх в ответ на вежливое предложение Эстерсона посторожить хозяйство. Шерсть на мордочке сирха пошла коричнево‑оранжевыми волнами, выражая обиду. – Качхиду, владельцу лодки, нужно побывать в доме однолицых бесцветиков!
– Но эту лодку ты нашел на нашей биостанции! Возле нашего дома! – лукаво улыбаясь, парировал Эстерсон.
– Ну и что?
– Сам подумай: кому принадлежит капуста, выросшая в моем огороде?
– Капуста принадлежит тебе.
– Значит, и лодка, найденная на моей земле, тоже принадлежит мне!
– Но лодка не растет! – вскричал Качхид.
– Не ссорьтесь, братья по разуму, – к разговору присоединилась Полина. – Эта лодка принадлежит клонам. Они ее сделали, они ее привезли сюда. Они ею владеют, хотя их здесь и нет! Можете считать, что мы взяли лодку в аренду. И вообще, если Качхид хочет плыть с нами – пусть плывет. Места нам не жалко.
– Да я просто волнуюсь за него! Он такой нежный, ранимый, – сказал Эстерсон, ласково глядя на сирха. – Мало ли что увидим мы там, на базе?
Сирх воспринял слова Эстерсона близко к сердцу.
– О горе мне! – вскричал он и его шерстка стала медно‑красной. – Влюбленные бесцветики считают меня несмышленышем, не видевшим Железной Колесницы Жизни! Они зовут неженкой Качхида, который своими глазами видел Закат Западного Края! Который заглядывал в Черную Пасть Перводварва! И даже в хрустящую пасть Поедающего Все!
– Кстати, о дварвах, – будничным тоном заметил Эстерсон, перебивая Качхида. – Не повышает ли использование лодки риск быть атакованными дварвом? Может быть, лучше поплывем на скафе? Знаешь, после того, как я наблюдал «Дюрандаль», увлекаемый на дно щупальцами этой гадины…
– Побережем ресурс скафа. Мало ли что нас ждет в будущем? А насчет дварвов, уверяю тебя, милый, в это время года для тревоги оснований нет, – уверенно заявила Полина. – По моим наблюдениям, девяносто процентов опасностей, которые подстерегают людей на других планетах, носят антропогенный характер.
Первые же минуты на клонской базе доказали правоту Полины.
Вара‑8 была разорена. Перепахана взрывами. Изуродована и сожжена. И гигантские дварвы тут были вовсе ни при чем.
Кстати, именно со стороны океана Вара‑8 выглядела наиболее презентабельно. Лодки были вытащены на затянутый изумрудной тиной песок, перильца на пристани обновлены белой краской, имелось даже небольшое кафе с крытыми тростником беседками. Кафе называлось непритязательно: «Место отдыха». Со всех же остальных сторон…
Первым, что увидели Эстерсон, Полина и Качхид, была высокая деревянная арка в начале пристани, своего рода символические ворота. Над аркой чванился лозунг «Колонизация дальних планет – почетная обязанность каждого ашванта!» И подпись: «Народный Диван».
На крашеных опорах арки белели свежие пулевые отметины, словно предупреждая: «Ничего хорошего, путник, тебя тут не ждет».
Вара‑8 представляла собой изрядный комплекс построек, состоящий из комендатуры, четырех каменных коробок‑казарм, утыканной трубами пирамиды хозблока, спортплощадки и гигантской бетонной заплаты космодрома с массой сопутствующих строений.
Было видно, что комплекс выполнен по типовому проекту. База строилась блочно‑поточным методом, из строительных панелей, отлитых из низкокачественного пенобетона. Вместо того чтобы зрелищно разрушаться, оставляя после себя острые клыки руин – как разрушаются города в исторических фильмах, – строения, выплевывая кубометры ядовитой пыли, разваливались прямо по швам на прямоугольные блоки, как домики детского конструктора, на которых злой шалун натравил промышленного робота‑уборщика.
Исходя из характера повреждений, Эстерсон установил: базу накрыли с воздуха.
Качхид подтвердил это предположение.
– Здесь был огонь с неба. Много огня и грома!
От комендатуры остался лишь фасад – на удивление белый, почти не измазанный копотью. Казармам повезло больше – там уцелел даже нехитрый войсковой интерьер.
Именно фасад комендатуры и уцелевшие казармы создавали видимость того, что база в относительном порядке.
В одну из них Полина с Эстерсоном все‑таки зашли – обнадеженные отсутствием мух и сладенького запаха трупного тлена. Нужно сказать, казармы Вары‑8 были гораздо ближе к представлениям Эстерсона о таковых, нежели солдатские обиталища на биостанции «Лазурный берег». В казармах – наконец‑то! – были обнаружены вульгарные фотографии волооких клонских красавиц.
Правда, одну из картинок – томную брюнетку, прижимающую к тесно облепленной черным шелковым платьем груди взъерошенный букет пионов – почему‑то перечеркивала размашистая надпись, выполненная бордовой краской из пульверизатора: «Исчадие Ангра‑Манью».
Да и под соседней кокеткой было начертано осуждающее: «Блудница».
Надписей в казарме вообще оказалось много – угловатых и аккуратных, меленьких и разлапистых. Чересчур много…
Возникали серьезные сомнения в том, что оставлены они проживавшими в казармах солдатами. Ведь те были чистюлями, а писавшие… Белоснежные подушки на нескольких кроватях были измазаны красно‑коричневой грязью. Очевидно, на кровати, застеленные покрывалами цвета топленого молока, энтузиасты пульверизаторной каллиграфии залезали прямо в ботинках. Чужаки? Гости?
«Вещи суть зло», – прочел Эстерсон при помощи «Сигурда».
«Я, Вахрам Яш, обязуюсь освободить свой свет не позднее чем через десять дней!» – прочла Полина.
А под самым потолком чернел афоризм, каждая буква которого была величиной с человеческую голову.

ВЫХОД ЕСТЬ. ВЫХОД ЕСТЬ СМЕРТЬ. ТАК УЧИТ ВОХУР

– Слушай, какие странные все‑таки люди эти клоны! Я думала, они чистоплотные. А оказалось – свиньи похуже нас! Додуматься только – в казарме на стенах писать.
– Я сам ничего не понимаю… И, кстати, кто такой этот Вохур, который всех учит?
– Спроси меня что‑нибудь полегче, Роло. Про клонов я мало знаю – кроме того, что они не пьют нефильтрованное пиво и не едят мой любимый сыр «Дор блю», поскольку всякая муть и плесень суть зло. А тут вот написано, что «вещи суть зло». Все вещи, что ли?.. Не перебор? Может, это вообще не клоны писали? Как‑то на них это непохоже… Клоны, конечно, чокнутые. Но чокнутые в какую‑то другую сторону.
– Здесь были грязные однолицые бесцветики. Они приплыли из бездны, – сообщил Качхид. – Я видел их немного. Они похожи на дварвов в Дни Пузырей.
– Что еще за Дни Пузырей? – вполголоса спросил Эстерсон у Полины.
– Качхид хотел сказать, что они похожи на дварвов в период спаривания. Когда дварвы спариваются, а они всегда делают это у самого берега, вода бурлит и пузырится… Вид – сюрреалистический, сумасшедший. Таким образом Качхид хотел сказать, что клоны, написавшие эти лозунги, были похожи на бешеных дварвов. Но в языке сирхов нет слова «бешеный», как, кстати, и слова «свободный» – вместо него употребляют выражение «отринувший ценности своей общины». Поэтому он выразился так сложно.
– Понятно. То есть это были бешеные клоны, – задумчиво пробормотал Эстерсон. – Правда, как по мне, это все равно что сказать «холодный снег». Потому что снег всегда холодный.
– Когда‑то моя мать рассказывала мне, что на одной из планет Тремезианского пояса, где она в ту пору работала, снег не холодный, а обжигающе холодный. Если попадет на кожу, будет ожог, потому что состоит этот снег не из воды, а из воды в смеси с каким‑то хлористым соединением. Это я к тому, что у безумия тоже есть свои градации, тебе любой санитар из дурдома подтвердит.
– Хорошо. В таком случае, хотел бы я знать, – мрачно заметил Эстерсон, – куда подевались нормальные клоны?
Ответ на этот вопрос Полина, Эстерсон и Качхид узнали меньше чем через полчаса, во время осмотра спортивной площадки. Она располагалась позади плаца, на котором в гигантской посеребренной чаше, установленной на возвышении, полагалось вечно гореть Священному Огню.
Но…
Ступеньки, ведущие на возвышение, были полуразрушены, а низверженная с постамента чаша сиротливо лежала у подножия, символизируя крушение высоких идеалов зороастризма на отдельно взятой военной базе. Эстерсон, Качхид и Полина не смогли побороть искушение и взобрались на жреческие места. С этой своеобразной трибуны открывался некоторый вид – с претензией на значительность.
– Слушай, Роло, а какого цвета этот их Священный Огонь? – поинтересовалась Полина, усаживаясь в высокое жреческое кресло.
– Не знаю… Может, обычного. А может, какого‑нибудь синего или кроваво‑красного… В зависимости оттого, что именно горит.
– Синего огня не вижу, – отозвался Качхид, по‑обезьяньи устраиваясь на спинке соседнего кресла. – Зато вижу синюю воду! Целую яму синей воды! Там! – Сирх указал вдаль.
– Это не яма, Качхид. Это бассейн. Люди в нем плавают, – пояснила Полина, присмотревшись. – Люди любят плавать! Даже однолицые бесцветики!
– Глупое занятие. Если бы люди меньше плавали, однажды у них выросла бы такая же красивая и умная шерсть, как у нас, – назидательно заметил Качхид, как и все сирхи ненавидевший водные процедуры.
– Действительно бассейн, – подтвердил Эстерсон. – Но что за странный цвет у воды?
Вскоре они уже стояли у бортика. И не могли вымолвить ни слова от ужаса и отвращения.
Даже шерсть Качхида приобрела трагический сталисто‑сиреневый отблеск – свидетельствуя о крайней эмоциональной подавленности.
Вовсе не водой был залит бассейн на разгромленной базе, но ядовито‑голубым, застывшим до каменной твердости строительным клеем. Установка для производства этого популярного вещества для работы с пенобетоном и другими стройматериалами стояла у самого края резервуара. Ее множественные кольчатые хоботы спускались вниз, где и врастали намертво в ядовито‑синюю субстанцию.
В прозрачной же глыбе клея, словно мушки в янтаре, застыли мертвые тела.
Они будто парили – как парашютисты в затяжном прыжке.
Некоторые трупы были явственно тронуты тлением.
Некоторые казались совсем свежими.
Глаза иных мертвецов были закрыты, других – вытаращены, как если бы из своей вечной глубины несчастные тщились рассмотреть недосягаемое небо. Некоторые же глядели искоса, будто исподволь следили за тем, что происходит наверху, ожидали новостей…
С десяток мертвецов были облачены в офицерскую форму – такую же, какую носил фанфарон Вариз Мир‑Мирое (Эстерсона передергивало от отвращения, когда он думал о том, что Вариз, возможно, тоже парит здесь, в окаменевшей синеве).
Большинство других было одето в скромные светло‑песочные робы рядового состава.
Некоторые же были наги. Тягостное, тошное зрелище.
Эстерсон закурил. Полина же была так напугана, что даже от сигареты отказалась.
– Страх склеил ей горло, – прокомментировал ее отказ Качхид.
Полина недоуменно посмотрела на Эстерсона, нашла своей рукой его руку и тихим, скучным голосом спросила:
– Роло, что это?
– Массовое захоронение.
– Захоронение?
– Да.
– Почему так?
– Ты разве не знаешь, что клоны не предают своих мертвецов земле?
– Нет.
– Теперь будешь знать. Так вот, в земле они не хоронят, чтобы не осквернять землю, которая для них священна.
– Значит, кремируют?
– Ты что! Кремировать нельзя, поскольку сжигать нечистый труп означает осквернять чистый огонь. Кремировать трупы категорически запрещено.
– Что же тогда с ними делать?
– Зороастрийцы древности отдавали трупы птицам и диким зверям. Те объедали мясо с костей, а сами кости потом находили и хоронили родственники покойного… Как‑то так… Но вскоре стало ясно, что трупов много и что птиц и зверей на всех не хватит… Тогда трупы начали закатывать в цемент. А потом в специальный состав, не помню как называется. Здесь для этой цели использовали строительный клей. Для клонов ведь что главное? Чтобы труп ни с чем не соприкасался, ничего не осквернял…
– Умгу, – кротко кивнула Полина и, помолчав, добавила: – И после этого инженер Эстерсон, который запросто читает лекции о зороастризме, спрашивает у меня , кто такой Вохур.
Лицо Полины стало бледным, черты его заметно заострились. Так всегда бывало, когда Полина из последних сил пыталась держать себя в руках.
Зато Качхид быстро оправился от шока. Возможно, оттого, что трупы принадлежали не его обожаемым соплеменникам, а всего лишь однолицым бесцветикам.
– Когда происходил Закат Западной Земли, Качхид видел вещи страшнее! В сорок четыре раза страшнее! – заявил сирх.
– Может объяснишь наконец, что такое этот твой Закат Западной Земли? – раздраженно спросил Эстерсон. – А заодно – где его можно увидеть?
– Закат Западной Земли может увидеть любой сирх, который станет дышать дымом листьев качага!
– Гм… От курения этих листьев возникают галлюцинации? Видения? Сны? – оживленно предположила Полина. Эстерсону было ясно, что астроботаник просто мечтает сменить тему.
– Верно! Сны! Такие черные, бурые, шершавые сны!
– Качхид, неужели ты не видишь принципиальной разницы между сном и реальностью? – поинтересовался Эстерсон, увлекая Полину и сирха прочь от страшного места.
– Нет! – отозвался простодушный Качхид. – Однажды я видел такой ужасный Закат Западной Земли, что потом девяносто шесть дней не мог есть! Девяносто шесть дней не мог пить! Я увидел, как умерли все‑все‑все сирхи! И все бесцветики! И все вообще! Как будто весь мир утонул в испражнениях дварва! – В глазах сирха светился неподдельный, первобытный ужас такой силы, что Эстерсона пробрало.
Конструктор почувствовал, как вдоль его позвоночника поползли колкие мурашки, предвестницы неведомой жути. Вероятно, нечто подобное почувствовала и впечатлительная Полина.
– Знаете что, дорогие мои, – твердо сказала она. – Давайте‑ка лучше молча поищем центр связи. Пока не начались сумерки…
«А что его искать, если вон он, стоит целехонек? По антеннам его за десять километров узнать можно. И по трубе водозабора», – промолчал Эстерсон. Ведь попросила же Полина искать центр связи молча.

Центр связи на Варе‑8 – как и на всех прочих конкордианских базах, расположенных в прибрежной зоне – жался к воде. Эстерсон никогда не видел других конкордианских баз, но в свое время читал секретную докторскую диссертацию о средствах Х‑связи вероятного противника.
Из этой диссертации, в частности, явствовало, что чонкордианцы охотно применяют в Х‑передатчиках системы охлаждения с внешним водяным контуром. Решение это, дикое с позиций прогрессивного технического мышления, имело свои плюсы: дешевизну и надежность.
Дополнительной причиной «водолюбивости» клонской наземной Х‑связи было иррациональное стремление инженеров Конкордии всенепременно утопить капсулы с отработанным люксогеновым шлаком. Желательно в море, а еще лучше – в океане. Именно утопить, а не уложить в могильники, стандартизованные еще триста лет назад международными экологическими нормативами. Имелись ли на то у клонов очередные религиозные соображения или всему виной были лень и привычка экономить на всем, в том числе на моторесурсе экскаваторов, – Эстерсон не знал.
Между тем вот что он знал совершенно точно, спустя всего лишь четверть часа после начала осмотра:
(а) труба водозабора аккуратно вскрыта взрывом накладного заряда по всей видимой длине от аппаратного бункера до уреза воды;
(б) небольшой люксогеновый танк‑термос продырявлен подрывниками, тоже весьма аккуратно и умело, вследствие чего люксоген вытек на грунт и частично испарился, частично спекся;
(в) все узлы и компоненты Х‑передатчика находятся в полном здравии.
Что из этого следовало?
Что, несмотря на (в), Х‑передатчик работать не будет ни при каких условиях. Потому что (а) и (б).
– Так почему же, собственно, не будет? Поясни, – потребовала Полина.
– Потому что некто, хорошо разбирающийся в средствах дальней связи, вывел из строя два самых дешевых, но очень важных элемента комплекса. Х‑передатчик не будет работать без люксогена. Он физически не сможет работать без него, потому что только это вещество и позволяет отправлять сообщения через Х‑матрицу на тысячи парсеков.
Полина нахмурилась.
– Ну допустим. А трубу они зачем раскурочили?
– Дублирующая диверсия. Положим, немного люксогена все‑таки есть. Он мог бы остаться, в размерах одной‑двух порций, скажем, в промежуточном жиклере. Так вот, чтобы было невозможно отправить отсюда даже короткую записку, неведомые диверсанты уничтожили водяное охлаждение Х‑передатчика.
– Более‑менее понимаю… Но скажи, Роло: разве тот прибор, который надо охлаждать, не сможет проработать некоторое время, если сломается система охлаждения?
– Сможет, конечно. Но он будет работать только до тех пор, пока сам не сломается, не загорится или не взорвется. Х‑передатчики, например, взрываются.
– Это само собой. Но ведь клонский передатчик нам нужен, чтобы послать именно короткую записку! Вот пошлем, и пусть взрывается, нам бы главное передать! Разве он успеет так уж перегреться за те несколько секунд, которые потребуются для отправки сообщения?
– Не успеет. Но и включить нам его не удастся.
– Но почему?! Ведь ты сам сказал, есть такой промежуточный жиклер, где наверняка застоялась пара порций люксогена?!
– Я сказал, что там может остаться люксоген. Проверить это довольно сложно. Но дело не в этих чертовых остатках люксогена, а в автоматической блокировке. Если во внешнем контуре не циркулирует вода, то блокировка просто не позволит подать напряжение на Х‑передатчик! Еще раз повторяю: тут постарались люди, отлично знавшие болевые точки клонской стратегической связи.
Полина быстро выходила из себя, когда слышала слишком уж много технических терминов в минуту.
– Так, ладно, хватит с меня деталей. Говори по‑простому: мы можем связаться с Землей? Да или нет?
– Нет.
– А с другой колонией?
– Нет.
– И даже с Кларой?
– Даже с Кларой.
– Впрочем, какая Клара, там же клоны… А что, трудно починить водопровод?
– Я уже десять минут об этом думаю. Понимаешь, даже если бы я нашел такую же точно трубу, резак и сварочный аппарат, то отсутствие люксогена…
– Никаких подробностей! Короче говоря, сверхсветовой связи у нас нет… – (От уютного слова «сверхсветовой» на Эстерсона пахнуло чем‑то безнадежно далеким, земным, книжным.) – А как обстоят дела с обычной?
– Ты только не смущайся, дорогая, но…
– Тоже сломана?! С виду же все целехонькое?! – Полина скроила трогательную гримаску отчаяния.
– Питания нет. Понимаешь, основой энергетики у них здесь была мобильная ТЯЭС с лазерной детонацией, она вроде целая. Но пусковое напряжение для нее обеспечивалось…
– Ни‑ка‑ких. Боль‑ше. Под‑роб‑нос‑тей.
– Хорошо. Если без подробностей, то радио нет и в обозримой перспективе не будет.
– Но хоть свет ты можешь дать, Роло? Вечер на носу!
– Без подробностей? Не могу. – Эстерсон демонстративно сложил руки на груди.
– А если с подробностями? – Полина примирительно улыбнулась.
– Надо поискать карманные фонарики.
– Нас ждет романтическая ночь! Разгромленная база, духи мертвых клонов и гаснущий карманный фонарик!
– Это была твоя идея: плыть на базу.
На некоторое время они замолчали. Темнело. Полина досадливо покусывала нижнюю губу.
Эстерсон делал вид, что думает, хотя на самом деле сосредоточиться на чем‑либо у него никак не получалось.
Мысли галопировали по кругу.
«Связь – на кой черт она нужна? – ТЯЭС не запускается – потому что пусковой генератор сломан – а на кой черт нужна ТЯЭС? – для радиосвязи достанет любого внешнего источника киловатт на десять – через час будет совсем темно – внешний источник это, скажем, флуггер – а где ты видел у флуггера выходы для других потребителей? – был бы флуггер, можно было бы думать».
Наконец Эстерсон сказал:
– Знаешь что, зови Качхида и поплыли, наверное, назад. На биостанцию. Как раз к темноте поспеем.
– Ты океан слышишь? Не слышишь, так погляди в окно.
– Ой.
– Вот то‑то же.
Волны за узеньким, похожим на бойницу оконцем с толстенным бронестеклом были как раз такими, чтобы сказать: не‑ет, на моторной лодке лучше даже и не пытаться…
«В таком случае пошли искать этот javla фонарик!» – приготовился уже в сердцах воскликнуть Эстерсон. Разумеется, без «javla».
И воскликнул бы, но тут перед ними совершенно бесшумно возник Качхид. Вид у него был торжественный, загадочный и очень‑очень довольный.
– К нам плывет большая летающая лодка, – сказал Качхид. – И поскольку я первый ее увидел, эта лодка уж точно моя.
Эстерсон глянул в окно, но ничего не увидел.
– Тебе не кажется, мой друг, что это противоречие: «летающая лодка», которая «плывет»? Либо нечто – «лодка», тогда летать оно не может. Либо нечто летает, тогда зачем ему плавать и называться лодкой? – заметил инженер, ни на секунду не сомневаясь, что у сирха припадок поэтического вдохновения. А вдохновение у сирхов, как известно, сопровождается безудержным, хотя и совершенно безобидным враньем.
– Ты прав, бесцветик Роланд. Но все‑таки это летающая лодка, – вздохнул Качхид.
«Летающая лодка?! Боже, я идиот! Это гидрофлуггер! Так ведь гидросамолеты еще в XXI веке и называли: летающие лодки! Но где он?!»
Эстерсон вскочил.
– Качхид, они видели тебя?!
– Кто?
– Клоны!.. Ну, однолицые бесцветики?
– Они все мертвы.
– Те, которые в гидрофлуггере!
– Роло, ты чего разорался? – попыталась вмешаться Полина.
– Подожди! Качхид, еще раз спрашиваю: видели они тебя?!
– Очень громкий бесцветик, – сказал Качхид с достоинством и направился к выходу.
Эстерсон между тем продолжал вести себя, со своей точки зрения, вполне адекватно сложившейся ситуации.
А именно: опередив Качхида у двери, он обернулся, сделал страшные глаза, приложил палец к губам, крадучись вышел за порог и, все еще таясь, выглянул из‑за угла здания.
И впрямь, примерно в полукилометре от берега, в южной части залива покачивался на высоких волнах гидрофлуггер. Ветер и течение гнали его к берегу.
Подобная картина, будучи осмыслена поэтически, у любого народа служила бы символом неприкаянности, заброшенности и, возможно, мирской тщеты. Однако на аэрокосмического инженера – а Эстерсон в глубине души никогда не переставал им быть – вид невероятно сложной инженерной задачи, блестяще решенной конкордианскими коллегами в металле, подействовал в самом мажорном ключе.
Одновременно с приливом воодушевления Эстерсон вспомнил множество разных вещей: название этого гидрофлуггера; цвет глаз своего коллеги, инженера Грузинского; бодрящий, кисловатый привкус воздуха в залитых бестеневым рабочим освещением цехах «Боливара»; травянистый запах свежего хризолинового напыления; мнемоническую формулу для первых ста семнадцати знаков числа «пи»; вкус водки «Абсолют»; номер своего банковского счета; писк имени «Роланд», переданного азбукой Морзе.
Эстерсон вдохнул воздух полной грудью и посмотрел на гидрофлуггер взглядом укротителя мустангов.
«Я должен обладать им», – вот какая по‑ветхозаветному основательная мысль посетила инженера.
– Смотри‑ка, действительно флуггер, – сказала у него за плечом Полина.
– Да, напрасно я тревожился. – Инженер обернулся к ней. – Машина, похоже, беспризорная. Ни один пилот не позволит гидрофлуггеру дрейфовать бортом к волне так близко от берега…

«Сэнмурв» – так они назывались.
Гидрофлуггеры были пионерами клонской колонизации Фелиции. Эти машины появились над планетой в декабре прошлого года. Они сели на воды залива Бабушкин Башмак и привезли с орбиты первые партии военных строителей, первые тонны цемента и первый Священный Огонь.
Позже, когда были вырублены качаговые рощи и засыпаны суходолы, когда на еще куцую бетонированную площадку космодрома начали прибывать машины потяжелее, а за ними и транспортные суда, «Сэнмурвы» потеряли статус единственных челноков на линии «орбита – планета».
Большинство гидрофлуггеров улетело с Фелиции до конца января. Из пяти оставшихся три погибли под обстрелом с орбиты во время освобождения балерин с яхты «Яуза» российской эскадрой.
Из двух оставшихся «Сэнмурвов» один исчез бесследно.
И, наконец, их «Сэнмурв», подарок местных морских богов, под крылом которого Эстерсон с Полиной пили чай и обсуждали дальнейшие планы, оказался последним. Во всех отношениях последним клонским флуггером на Фелиции.
– И как ты его оцениваешь? – поинтересовалась повеселевшая Полина. – Можно даже с умеренными техническими подробностями.
– Никаких подробностей, dusha moya! Невероятно, но машина находится в идеальном состоянии! Аккумуляторы заряжены! Вспомогательная силовая установка на ходу! Реактор запустился с полпинка! Топлива полные баки! Кстати, флуггерное топливо есть в одном из бункеров космодрома, заправок десять… В общем, наш с тобой флот из моторки и скафа теперь обзавелся достойным флагманом. Можем плыть хоть вокруг экватора. И шторм нам не страшен, потому что «Сэнмурв» абсолютно герметичен!
– Плыть?
– Ну, видишь ли… – Эстерсон замялся. – Лучше не злоупотреблять…
– Злоупотреблять чем?
– Благосклонностью судьбы. Я же не пилот, я инженер… Так, на средней тяге, без отрыва от поверхности воды – это пожалуйста. Километров двести в час могу дать в открытом море. Но лететь куда‑то… Я бы остерегся.
Инженер поднял глаза и посмотрел на Полину. «Тьфу, черт. Снова что‑то не то сказал».

Все следующее утро они спорили. Ругались, расходились в разные стороны от «Сэнмурва», как дуэлянты, бросали друг на друга испепеляющие взгляды…
Полина:  если флуггер есть, значит на нем надо летать. И точка.
Эстерсон:  логики ноль; это как сказать, что если есть женщина, то ее надо… Ой, извини.
Полина:  летать совершенно необходимо; и не важно, что приемник «Сэнмурва» ни на каких диапазонах ничего не ловит, кроме солнечного ветра; надо все равно лететь в Вайсберг, искать своих.
Эстерсон:  вряд ли «свои», даже если они там почему‑то остались, будут рады, когда им на голову упадет флуггер; а «Сэнмурв» именно упадет, потому что аккуратно посадить его на бетонку космодрома выше скромных сил твоего… гхм… гражданского супруга!
Полина:  а я привыкла в себя верить! И в тебя верю, как правило!
Эстерсон:  а я слепую веру привык поверять рассудком!
Полина:  идиот!
Эстерсон:  аналогично.
Качхид между тем осваивал «свой» флуггер. Именно так. По аналогии с клонской моторной лодкой он считал «Сэнмурв» своей собственностью по праву первообнаружителя, причем на этот раз Эстерсон с Полиной были лишены козырного аргумента относительно территории, на которой состоялась находка. Океан‑то был ничей, а побережье залива Бабушкин Башмак так и вовсе принадлежало общине сирхов.
Итак, имущественные права на «Сэнмурв» были де‑юре закреплены за Качхидом.
Разжившись на клонской базе цветными маркерами, он покрывал борта гидрофлуггера длинными змеистыми узорами, из которых «вдруг», «совершенно неожиданно» складывались очертания дварва. Притворно пугаясь каждого очередного чудища, Качхид ронял маркеры, бормотал проклятия, иногда даже убегал, но раз за разом вновь возвращался к творчеству. На то, чтобы в таком темпе полностью разрисовать хотя бы один борт флуггера, требовалось, по оценке Эстерсона, дней сто.
К полудню Качхид умаялся.
– О чем спорят бесцветики? – спросил он у Полины.
– Я пытаюсь уговорить Роланда куда‑нибудь слетать.
– На чем?
– На летающей лодке.
– А она высоко летает?
– Роло, она высоко летает? – Полина переадресовала вопрос Эстерсону.
– Полмиллиона километров от Фелиции хватит?
– Так она и в космос выходит? – удивилась Полина.
– Само собой. Это же флуггер.
– Насчет космоса ты мне не говорил.
– Насчет космоса ты не спрашивала. А что, есть идеи? Напоминаю для астроботаников: космос это такое место, где нет ничего. Ни воздуха, ни воды, ни людей.
– Спасибо, что напомнил.
– Зато там есть звезды, – заметил Качхид.
– Это ценно. – Эстерсон, по инерции прений с Полиной, упивался ядом сарказма. – Что еще?
– Там есть солнце. Две луны… – Сирх на секунду задумался. – Падающие звезды… Летающие звезды…
– А чем отличаются падающие звезды от летающих? – спросила Полина.
– В летающих звездах больше качи, – предположил Эстерсон.
– Роло, имей совесть! Так чем же, Качхид?
– Падающие крупнее, – ответил Качхид.
– И все?
– Но летающие звезды не падают.
– А что же они делают?
– Летают.
Тут инженер наконец сообразил, что сообщение Качхида насчет «летающих звезд» не является чисто натурфилософским трюизмом. Раз уж он специально отличает летающие звезды от падающих…
– И много их летает на небе, Качхид? – спросил Эстерсон.
– О! Много! Когда пришли однолицые бесцветики, их стало вот так… и еще так…
Дети показывают числа при помощи растопыренных пальцев. Сирхи, если речь идет о небольших числах, в пределах двадцати одного – при помощи лица. Шерсть темнеет вертикальными черточками, количество черточек обозначает число. Сирх показал сперва «семь», потом «четыре». Итого – «одиннадцать».
– А потом?
– Потом был первый громовой огонь с неба. Здесь все тряслось на оба горизонта. В одну ночь я видел семьсот семь летающих звезд! Некоторые становились падающими! Было весело. Но после этого летающих звезд сделалось вот так…
Качхид показал «пять».
– Русские, когда напали в конце января, сбили часть клонских спутников раннего оповещения и связи, – быстро пояснил Эстерсон Полине. – Я так думаю… Ну а сейчас, сейчас их сколько?
– Не спеши. Интересно только то, что рассказано в линию. А линия не любит, когда ее рвут… Потом, как ты видел, их стало пять. Потом был второй громовой огонь с неба, короткий. И летающих звезд не стало вовсе. Но недавно небо опять изменилось.
– И сколько их теперь? Сколько? – Эстерсон молитвенно сложил руки.
«Одна», – показал Качхид.
Когда сирхи хотят сделать сильное смысловое ударение на единице, они показывают ее хвостом. Что Качхид и проделал. Хвост его, выпрямившись, как палка, указал точно в зенит.
«Это знак», – подумал Эстерсон.
– А теперь для необразованных астроботаников, пожалуйста, – попросила Полина.
– Что‑то летает на орбите. Если Качхид все правильно рассказал – звездолет.
– Клонский?
– Понятия не имею.
– А откуда Качхид это знает?
Сирх тем временем вернулся к своим дварвам, поэтому некому было ввернуть «Качхид знает всё».
– Видишь ли… – Эстерсон смущенно улыбнулся. – В отличие от нас с тобой ему еще интересно смотреть на небо. Если бы мы в последние месяцы чаще обращали свой затуманенный заботами взор к звездам, мы бы его тоже увидели. Не забывай, что спутники, а тем более звездолеты, которые находятся на низких орбитах, ночью хорошо различимы даже невооруженным глазом. В виде звездочек, пересекающих небосклон.
– А почему тот звездолет, о котором ты говоришь, не ведет никаких передач? Ты ведь прослушивал эфир приемником «Сэнмурва»?
– Два варианта. Либо он действительно ничего не передает, а почему – бог весть. Скажем, зачем‑то соблюдает радиомаскировку. Либо в то самое время, когда я прослушивал эфир, звездолет находился вне пределов прямой радиовидимости. Ведь из слов Качхида явствует еще и то, что все спутники связи исчезли. Именно они должны были бы ретранслировать…
– Не важно. Так давай сейчас снова приемник включим, а вдруг?..
– Давай.
Стоило им вернуться в кабину «Сэнмурва» и включить приемник, как оттуда разнеслись залпы взволнованной клонской речи. Эстерсон инстинктивно убавил громкость.
Быстрее, чем они успели настроить «Сигурд», передача закончилась.
Но через минуту началась снова. Звездолет вел трансляцию в автоматическом режиме.
«Говорит Нуман Эреди… эскадренного буксира… Терплю бедствие… неопознанным противником в системе Секу… Выходил из‑под удара… Х‑матрицу… повреждения… баллоны и регенератор…»
И в следующий раз повторилась та же запись, только теперь прозвучали некоторые «потерянные» слова, а часть слов, наоборот, выпала.
«…Эреди, старший лейтенант флота… «Мул‑19»… семь часов девятнадцать минут по ста… удара на предельной скорости… получил повреждения… уничтожены кислородные балло…»
После этого они смогли расслышать только «…помощи… таюсь верным сыном…» и в эфире воцарилось молчание.
– Очень плохой прием, – пожаловался Эстерсон. – Как ты слышала, с интервалом в несколько секунд выпадали фрагменты.
– Может, запись повреждена?
– Нет, запись цела – иначе откуда бы брались слова, которых раньше не было? Единственное, чем я это могу объяснить, – корабль не стабилизирован относительно вектора своего движения. Он вращается вокруг главной оси или, возможно, кувыркается по орбите. Поэтому его антенна делает «мазок» радиоволнами по поверхности Фелиции, а следующие несколько секунд ведет передачу в открытый космос. Примерно так, я полагаю.
– Ты‑то понял, что у них стряслось?
– В общих чертах. Некий клонский эскадренный буксир был атакован в системе Секунды. Если ты знаешь, там находится планета Грозный с кучей наших поселений.
– Клонские газеты пишут, что Грозный оккупирован.
– Логично. Если бы Грозный не был оккупирован клонами, зачем там нужен был бы эскадренный буксир?
– А что такое эскадренный буксир?
– Это такой небольшой звездолет. У него, несмотря на скромные размеры, очень мощные люксогеновые двигатели с гигантским лямбда‑фактором…
– Роло!
– Ну, в общем, хорошие двигатели. Благодаря таким двигателям буксир может взять, скажем, большую орбитальную крепость и перетащить ее через Х‑матрицу на пятьсот парсеков. Или, скажем, эвакуировать корабль, который почему‑то остался без хода. Такие буксиры еще называют «стратегическими». Если ты в свое время смотрела «Товарищ Космос»…
– Не смотрела. Я такую галиматью вообще не смотрю… Давай дальше, что там на нашем буксире стряслось?
– Атаковал его противник… Заметь: неопознанный! Они от него решили убежать через Х‑матрицу. Неопознанный противник их основательно повредил. Буксир почему‑то сюда прилетел, на орбиту Фелиции. Хотя выбор странный… Может, были проблемы с астропарсером? В общем, буксир из Х‑матрицы вышел. Начал звать на помощь. А клонов‑то больше на Фелиции нет! Экипаж буксира этого явно не знал.
– Большой, кстати, на этих кораблях экипаж?
– Не‑ет. Там и четырех человек хватит.
– А двух хватит?
– Чтобы что?
– Чтобы лететь.
– Видишь ли, я по флуггерам специалист, а не по звездолетам…
– Хорош прибедняться. Все ты знаешь.
– Не знаю. Мне кажется, двух должно хватить. Собственно, один человек нужен в ходовой рубке, чтобы нажимать кнопки на астропарсере. И еще один – в двигательном отсеке, чтобы по команде из ходовой рубки запустить люксогеновый двигатель.
– А что, прямо из рубки его нельзя запустить?
– Где как. На наших звездолетах обычно можно. Но, представляя себе вкусы клонских инженеров, я бы не удивился, если бы оказалось, что там вообще три рубильника в разных выгородках и все три нужно рвануть одновременно.
– Зачем?!
– А чтобы ни один, ни двое психов не смогли звездолет угнать куда им вздумается. Там еще и ключики всякие могут быть. Для каждой приборной панели отдельный ключик, и к каждому ключику свой офицер приставлен… Слушай, а ты что, серьезно хочешь слетать на орбиту, к этому чертову «Мул»? – неожиданно для самого себя спросил Эстерсон.
Полина посмотрела на него длинным, испытующим и, как заключил инженер, восхищенным взглядом.
– Роло, ты делаешь успехи в телепатии, – сказала она. – Я очень хочу слетать на орбиту, к этому чертову «Мул». Более того: я очень хочу улететь на нем с этой чертовой планеты. Очень.
Если женшина три раза повторяет слово «очень», то мужчине категорически рекомендовано к ее словам прислушаться.
И тогда Эстерсон понял, что все так и будет.
Нужно освоить пилотирование «Сэнмурва»? Что же, значит, освоим.
Пару раз наложить в штаны в ходе стыковки? Что же, значит, постираем штаны.
Придется иметь дело с трупами клонских пилотов, умерших от удушья? Ерунда, всего лишь трупы.

Глава 11
Новое назначение

Апрель, 2622 г. 
Город Полковников 
Планета С‑801‑7, система С‑801 

На следующее утро меня разбудил «Лебедь» Сен‑Санса в исполнении симфонического оркестра Новосибирской Государственной филармонии – душка лейтенант Юхтис зарядил свой будильник отборной слезоточивой классикой.
Просыпаться под «Лебедя» совершенно не хотелось.
Напротив, необоримо тянуло спать дальше. Спать вопреки всему, спать и видеть сны – пастельные, прозрачные, как юбочки балерин. Сны, лучащиеся бриллиантовым светом несбыточной мечты, еще больше самых лучших, самых волшебных снов, и так до самой смерти…
Кстати, о смерти. «Лебедя» обожала моя покойная мать. Неудивительно, что ее растушеванное памятью лицо я и увидел перед своим мысленным взором, когда видеосвязь прогундосила: «Лейтенант Пушкин, вас вызывают!»
И лишь когда звуки виолончели угасли под низким потолком моей лилипутской комнаты и на смену им пришло буравом ввинчивающееся в мозг пиликанье вифонного вызова, я открыл глаза и, на ходу прилизываясь, подскочил к экрану.
– Лейтенант Пушкин? Как поживаете? – На меня смотрело востренькое недоброе лицо молодого офицера, обладателя щита и меча ГАБ в петлицах.
Вопрос был странным. Не только неуставным, но и совершенно не соответствующим суровым реалиям военного времени. Как может «поживать» офицер во время войны? Только хорошо. В смысле, жив – и то хорошо.
– Все в норме, – сказал я.
– Вас просит к себе генерал‑майор Колесников, – сообщил офицер. – Ровно в полдень. Сегодня. Вас устраивает время?
– М‑м… – Я просто‑таки сомлел. В кои‑то веки кто‑то интересовался моим комфортом! Причем этот кто‑то представляет ГАБ – организацию довольно неучтивую, которая предпочитает не «просить к себе», а «настоятельно требовать» и «предписывать».
– От вас требуется однозначный ответ, – поторопил меня востренький.
(«Вот‑вот! Требуется! Это уже ближе к теме».)
– Мне‑то… лично мне удобно. Но сегодня в одиннадцать ноль‑ноль я должен принимать пополнение для своей эскадрильи. Боюсь, комэск Бабакулов…
– Об этом забудьте. Товарищ Бабакулов уже вошел в ваше положение.
«Когда успел?.. Ах, нуда… ГАБ!»
– А по какому вопросу меня… м‑м… просят?
– Об этом вам сообщит генерал‑майор лично.
– Куда именно мне следует явиться?
– Район 12‑2, строение 17, комната 1801. На входе сообщите свою фамилию. Этого будет достаточно. И постарайтесь не опаздывать!
Экран погас, а я скорчил презрительную гримасу, дескать: «Поучи жену щи варить!»
Уж чему‑чему, а пунктуальности я научился еще в родной Академии, где за опоздание в десять минут без уважительной причины могли преспокойно отчислить даже отличника. Как говорится, невзирая на. Да ведь и верно. Тому, кто не чувствует каждую секунду хребтом, в пилотах делать нечего.
Однако в тот день словно бы какой‑то мелкий бес путался у меня под ногами, желая во что бы то ни стало посрамить меня перед ГАБ – интеллектуальным щитом Отчизны!
Я загодя узнал местонахождение района 12‑2 и прикинул, сколько времени мне потребуется, чтобы добраться до него на своих двоих, А как иначе? Штатный монорельс разбомблен, полагаться на попутку неумно, а личного транспорта лейтенантам не положено!
Вышел с запасом в двадцать пять минут. Однако сюрпризы начались прямо у дверей офицерского общежития. На улице работали саперы, весь район был оцеплен, из здания никого не выпускали: в соседнем квартале на глубине пятьдесят метров, под руинами, нашли три неразорвавшихся линкорских снаряда. Дело серьезное.
Выбираться на улицу пришлось окольным путем, через подземный аварийный выход. Десять минут – коту под хвост.
Погодка тоже не подвела. Жаровня Небесного Грузина тлела сегодня зловеще‑алым, потусторонним светом. Дул пронизывающий ледяной ветер такой исполинской силы, что гудели на низкой ноте стальные арматурины и дребезжали остатки кровли разрушенных складов. Я продвигался с максимальной скоростью два километра в час, сгибаясь едва ли не до земли. Пожалуй, кабы не одна добрая душа на штабном мобиле, которая подбросила меня до места, на встречу я и вовсе не попал бы…
– Гвардии лейтенант Александр Пушкин! – выплюнул я в лицо сержанту на проходной. – Мне назначено.
– Между прочим, вы опаздываете, – ехидно заметил сержант, сверившись со списком. – На двенадцать с половиной минут!
– Да знаю я, знаю, – досадливо проворчал я, растирая ладонями окоченевшие щеки.
Наплевав на условности, я трусцой побежал через чинный вестибюль Территориального Управления ГАБ по Восемьсот Первому парсеку к лифту, который должен был доставить меня на минус восемнадцатый этаж, к месту встречи.
Тоже вот, мистика интеллектуального щита Отчизны! Клоны разбомбили почти все капониры, накрыли командные пункты ПКО, перепахали хранилища люксогена (почти пустые, хвала Пантелееву!). Но ни бомба, ни ракета, ни снаряд не отыскали скромное строение 17.
Все у них там было. Исполинские бегонии в кадках. Зеркальные деревоплиты на полу. И даже колесный поломойник гостиничной модели, который погнался за мной, истребляя каждое пятнышко грязи, каждую пылинку.

Я, конечно, догадывался, что мой вызов связан с «делом Тани». Но когда среди сидящих я увидел перепуганную большеглазую ксеноархеологиню, улетучились последние сомнения.
«Значит, все‑таки Глагол».
Помимо Тани, ради такого случая нарядившейся в серое платье с белым воротничком, в кабинете генерал‑майора Колесникова обнаружились: осанистый каперанг с большим желтым лицом, представившийся Кролем; похожий на высушенного кузнечика генерал‑полковник Долинцев; некто в штатском, отрекомендовавшийся Иваном Денисовичем; и сам хозяин кабинета, собственно Демьян Феофанович Колесников – грузный простоватый мужчина пятидесяти лет.
Нужно ли говорить, что присутствующих, кроме, конечно, Тани, я видел впервые в жизни? Слышать о них мне тоже не доводилось. Впрочем, на то они и генералы ГАБ – о таких не сочиняют анекдотов. И по каналу «Победа» не показывают.
Меня представили (к счастью, обошлось без выволочки за опоздание).
Мне поднесли кофе по‑венски и шепнули: «Будьте как дома!»
Меня усадили в кресло перед длинным овальным столом. И Демьян Феофанович продолжил свой экскурс в историю секты манихеев (нашей земной, исторической), прерванный моим появлением.
Я обнял онемевшими пальцами горячую фарфоровую чашку и невольно залюбовался. Из моего кресла открывался отличный вид на широкий, ухоженный орнитариум, вмонтированный в стену.
За толстым стеклом хлопотали над цветущими кустами граната переливчатые крохи‑колибри. Порхали луллиш – конкордианские птички величиной с тех же колибри, но только в отличие от колибри снежно‑белые, с ярко‑красными гребешками и затянутыми слепыми бельмами глазками, «птички‑слепышки».
Их очень любила Исса, все собиралась завести себе таких, когда мы поженимся…
В орнитариуме светло и пестро – как в раю. И казалось, что не в мертвых недрах чужой, неприютной планеты собрались все мы, а на дивном острове Мадагаскар, у широкого окна в тропическое лето.
Не секрет, что интерьер кабинета может многое рассказать о его хозяине. Но самое веское слово о хозяине всегда говорит аквариум, орнитариум или террариум. Чем они больше – тем персона значительнее.
Но это еще не все.
Злочев когда‑то целую лекцию мне на Глаголе прочел на эту тему, от нечего делать. По его наблюдениям – а кабинетов он повидал побольше моего, – аквариумы держат тихие зануды высокого полета: стратеги, штабные операторы, любители кропотливой работы. Террариумы обожают силовики, эксперты по диверсиям и ликвидациям. (Злочев мечтал именно о террариуме.) А орнитариумы, штуку дорогую и редкую, устраивают в своих подземных и надземных обиталищах те, кто работает с эксклюзивными, подчас непроверенными сведениями, с дерзкими проектами и инновациями. Те, кто пытается управлять будущим из дня сегодняшнего.
В кабинете Колесникова – орнитариум. Что же это получается, мы с Таней – «инновация»?
Полюбоваться птичками всласть я не смог. Стоило мне отдышаться и сделать первый обжигающий глоток, как Колесников повернул шишковатую голову белорусского фермера в мою сторону и сказал:
– А теперь оставим в покое манихеев и обратимся наконец ко второму вопросу, то есть к лейтенанту Пушкину.
Я весь напрягся. Вставать, не вставать? Что делать‑то, когда обстановка, что называется, формально неформальная?
– Во‑первых, я хотел бы воздать должное Александру Ричардовичу за проделанную работу. Благодаря вашей бдительности, Александр Ричардович, благодаря остроте вашего ума мы получили в свое распоряжение ценнейшую информацию, связанную с местоположением планеты, которую вы в своих отчетах назвали Глагол. Кстати, мы решили поддержать вашу инициативу. С некоторых пор в нашей документации эта планета проходите таким же названием. – Колесников сделал паузу, словно бы приглашая меня сказать слово. Было видно, что ткань разговора он чувствует так же хорошо, как опытный закройщик – сукно под своим лекалом.
– Благодарю вас, товарищ генерал‑майор. Мне очень лестно слышать… насчет Глагола… Правда, это название придумал не я. Когда я прибыл в лагерь для военнопленных, другие офицеры уже называли планету именно так. А еще я хотел бы добавить, что к нашей удаче я имею косвенное отношение. Ключевой здесь была информация, полученная мною от Татьяны Ивановны Ланиной, а ею – от чоругов. Вот ей‑то и нужно сказать спасибо.
– Ваша скромность делает вам честь, товарищ Пушкин. Но вы не беспокойтесь, доцента Ланину мы уже поблагодарили. Искренне поблагодарили. – Колесников учтиво кивнул, обернувшись к Тане.
Таня потупила глаза и, как обычно, зарделась. Я уже заметил, что вогнать ее в мак может даже услышанная мимоходом солдатская шутка, не говоря уже о похвале генерал‑майора.
– Но я позвал вас сюда не только затем, чтобы петь вам осанну… Впрочем, вначале – слово капитану первого ранга Кролю, командиру Х‑крейсера «Геродот». Он лично побывал в окрестностях планеты несколько дней назад.
Каперанг с желтым лицом и мраморными глазами (уже известные мне приметы бывалого волка Х‑матрицы) поднялся и вытянулся по струнке – видимо, «будьте как дома», сказанное адъютантом Колесникова, он всерьез не воспринял. Обвел присутствующих стеклянным взглядом. И заговорил – коротко, дельно.
– Вверенный мне крейсер прибыл в указанный сектор пространства и обнаружил планетную систему с ожидаемой формулой. Четвертая планета имеет атмосферу. Присутствие конкордианских объектов в районе планеты стало очевидным с первых же секунд нашего пребывания. Эта планета, как вскоре выяснилось, и является искомым Глаголом. Помимо спутников связи и раннего предупреждения, на низких орбитах Глагола расположены крепость и четыре исследовательские станции типа «Рошни». Наблюдения за поверхностью планеты также подтвердили данные о геофизических, электромагнитных и гравитационных аномалиях, упомянутых в отчете лейтенанта Пушкина и других пленных офицеров. Помимо прочего, нашими приборами были зафиксированы эффекты, которые подпадают под определение «комплексных аномалий», то есть аномалий, связанных с отклонением от целого ряда физических законов.
– Что именно имеется в виду под «комплексными аномалиями»? – спросил генерал‑полковник Долинцев, когда капитан сделал паузу.
Но вместо Кроля ответил Иван Денисович – высокий, наголо бритый человек в строгом сером костюме, сидевший рядом с Таней. На вид ему было лет сорок пять.
– Да это как раз понятно, – шутливо бросил он. – Когда у вас падает на пол чернильная ручка и вместо того, чтобы остаться там лежать, взлетает под потолок, перед вами обычная аномалия. А когда ручка прилипает к потолку и, извиваясь, ползет в направлении Северного магнитного полюса для того, чтобы, наткнувшись на преграду в виде светильника, расплавиться и выпасть вам на голову чернильным дождиком, – перед вами «комплексная аномалия».
Присутствующие заулыбались – затейливое объяснение Ивана Денисовича всем понравилось.
Я тоже осклабился. А заодно подумал, что, несмотря на свой непритязательный штатский вид, этот Иван Денисович скорее всего большая шишка, если он осмеливается перебивать каперанга и держать за ровню генерал‑полковника Долинцева.
Тем временем Кроль продолжал:
– Научно‑исследовательская группа, которая находилась на борту вверенного мне крейсера, имела две альтернативные программы исследований. Первая предполагала более длительное, обширное изучение планеты, включая высадку на Глагол в пригодном для этого месте. Вторая – программа‑минимум – предусматривала сбор и экспресс‑интерпретацию информации, полученной от систем наблюдения. Но, само собой, в условиях плотного радарного покрытия околопланетного пространства средствами обнаружения противника мы смогли выполнить только программу‑минимум. Причем не до конца. – В голосе капитана я уловил фрустрированные нотки. – Дело в том, что к исходу первых же суток пребывания в граничном слое Х‑матрицы, отвечающем стратосфере Глагола, на борту корабля сложилась нештатная обстановка.
– «Нештатная обстановка»? – переспросил Долинцев. – Вы хотите сказать, нештатная ситуация? У вас произошла какая‑то авария?
– Нет. Не ситуация, а именно обстановка, – настоял на своем Кроль. – Под «нештатной обстановкой» я подразумеваю обстановку в первую очередь психологическую.
– Расскажите об этом детальнее, – попросил Иван Денисович, его глаза заинтересованно блеснули.
– Видите ли… Психика – дело темное… Психологи об этом расскажут лучше… – замялся Кроль. – В конце концов, имеются видеоматериалы, наш рейд полностью протоколирован.
– Ну хотя бы в двух словах! Мне интересна именно ваша оценка, – не отставал Иван Денисович, нажимая на слово «ваша». – В чем проявлялась нештатная психологическая обстановка?
– Гм… Повышенный уровень тревожности. В первую очередь у рядовых членов экипажа… Лунатизм… Навязчивые состояния… Один из моих офицеров признался, что слышал… как бишь… голоса! Сказать по совести, я сам едва умом не тронулся! Видел покойного племянника, царствие ему небесное, среди бела дня. Как живого. Эх, лучше я все‑таки об этом не буду! – нервно отмахнулся Кроль и залпом опустошил чашечку с остывшим кофе «Эспрессо», как если бы это была стопка водки.
– То есть, насколько я понимаю, гипотезу о том, что аномальные воздействия планеты Глагол на психику могут быть причиной образования секты манихеев, можно считать подтвержденной? – прокомментировал сказанное капитаном Иван Денисович.
– Здесь я не специалист, – нахмурился Кроль. – Но я вам скажу одно: кто длительно проживает на этой планете, психически здоровым оставаться не сможет ни при каких условиях!
Сказано это было так категорично, что я почувствовал себя уязвленным. Да и за товарищей по лагерю стало немного обидно. Что же это получается, мы все – того?
– Но я лично провел на Глаголе месяц! – не вставая с места, воскликнул я. – И никаких экстремальных психоэффектов на себе не ощутил! Конечно, не скажу, что наш нравственно‑просветительный, то есть, прошу прощения, концентрационный лагерь был похож на санатории Большой Ялты. Мы, конечно, и ссорились, и трения у нас были, но на диагноз наши размолвки не тянули! Нет, я не отрицаю результатов, полученных «Геродотом»! Я хочу лишь сказать, что, на мой взгляд, не следует считать Глагол этаким черным ящиком, на входе у которого – психически здоровые, полноценные люди, а на выходе – параноики, шизофреники и чокнутые контактеры.
– Выходит, вам не являлись умершие родственники? – поинтересовался Иван Денисович с лукавым прищуром.
– Нет.
– Вы совершенно в этом уверены?
И тут вдруг у меня небольшое озарение случилось. Я вдруг вспомнил… Иссу. В госпитале, на космодроме Гургсар. А ведь эффект реальности был стопроцентным. Тысячепроцентным!
Но только не с Глаголом то было связано, а с лекарствами, наркозом…
Впрочем, может, и не с наркозом вовсе? А вдруг это я задним числом решил про наркоз, чтобы как‑то оправдать свою галлюцинацию? Чтобы было мне спокойнее?
Мое замешательство не укрылось от присутствующих. Таня глядела на меня широко распахнутыми глазами, Долинцев вытянул в мою сторону свою морщинистую, черепашью шею. Капитан Кроль тоже любознательно подался в мою сторону, опершись обеими руками на край стола, а Демьян Феофанович вопросительно вздернул бровь.
Все выжидающе молчали. Молчал и я.
Но Иван Денисович отступать не собирался. И наконец повторно призвал меня к ответу:
– Так являлись или нет, Александр Ричардович?
– Однажды. Только однажды.
– Ну вот, а вы говорите – Ялта! – проворчал Кроль. В разговор вновь вступил Колесников:
– К сожалению, результаты психотестирования, проведенного нашими специалистами, свидетельствуют о правоте товарища Кроля. И хотя уровень психической устойчивости у всех разный, а у некоторых, как у лейтенанта Пушкина, даже экстраординарно высокий, все же следует признать, что особый климат планеты Глагол для психики неблагоприятен… Вызывает опасения также предположение о том, что, возможно, некоторые психические девиации, причиной которых явилось пребывание на Глаголе, еще не проявлены. И находятся в латентном состоянии. По крайней мере так говорят медики…
– То есть что будет завтра с этими военнопленными – одному Богу известно, – пессимистично подытожил Долинцев. – Э‑хе‑хе…
– Ну хотя бы есть надежда, что превратятся они не в манихеев, а в наших родных старообрядцев да иконоборцев. А это уже легче, – саркастически усмехнулся Иван Денисович и прибавил, вероятно для Долинцева персонально: – Это, разумеется, шутка.
– Шутки шутками, но необходимо признать, и тут мы вновь возвращаемся к нашей основной теме, что, хотя секта манихеев благополучно существует не один десяток лет, на выходки, подобные недавним, она никогда не дерзала. Мы бдительно следили за тем, как заотарская тайная полиция, «Аша», работает с движением манихеев. Конечно, нам доставались лишь разрозненные обрывки информации, в частности, ранее мы полагали, что манихейством заражены отдельные интеллектуалы на Тэрте. Но как бы там ни было, мы знали главное: Конкордия всегда считала манихеев девиантами. Однако она никогда не видела в них опасного врага и уж тем более существенную военную силу! Лишь в последние два года положение начало меняться, а в последние шесть месяцев, можно сказать, оно изменилось радикально. Очевидно, изменились и сами манихеи. Вероятнее всего, они и сейчас продолжают меняться! Причем, к сожалению для нас, в худшую сторону. Стал другим и масштаб их деятельности. Из мелких пакостников, захватывающих эфир Хосрова ради того, чтобы вещать о торжестве своей веры, манихеи превращаются в армию вооруженных до зубов фанатиков. Если раньше манихеи боролись лишь с государственной религией и идеологией Конкордии, то теперь им хватило дерзости бросить вызов вооруженным силам Земли! Насколько мы знаем, Конкордия уже не раз пыталась положить конец манихейскому беснованию. Однако снова и снова демонстрировала свое бессилие… В свете всего сказанного наше правительство приняло решение помочь Конкордии решить эту перезревшую проблему.
– Что же получается, мы должны решать внутренние проблемы врага, который превратил в руины нашу столицу? – негодующе спросил я. Судя по выражению лиц капитана Кроля, Тани и Долинцева, они тоже не возражали услышать ответ на этот вопрос.
Колесников сдержанно кивнул мне – дескать, вопрос понятен. Он активировал свой планшет и сказал:
– В качестве ответа, товарищ Пушкин, я позволю себе процитировать слова Председателя Растова из личного письма, полученного мною позавчера. Начало цитаты. «Решение проблемы манихейства не следует расценивать как помощь нашему врагу, государству Конкордия. Это – помощь человечеству как биологическому виду. Мы не должны позволить человеческой расе, Великорасе, деградировать. Деградация нашего врага не доставит нам радости, но, напротив, усложнит войну и поставит под сомнение саму потенциальную возможность заключения мира, ибо с манихействующими выродками конструктивных отношений у человечества Земли быть не может. Таким образом, рейд на Глагол нужно рассматривать как лежащий в контексте общегуманистических, а не узко военных интересов человечества». Конец цитаты.
Колесников закончил, в кабинете воцарилась тишина. Я, Иван Денисович, Долинцев, каперанг Кроль и Таня напряженно осмысляли услышанное. В конце концов, это же чертовски лестно, когда обстановку тебе разъясняет не какой‑нибудь Белоконь, а сам Председатель Совета Обороны. Чертовски лестно, но и чертовски ответственно.
Иван Денисович вновь первым нарушил тишину:
– Таким образом, Глагол превращается в один из самых ответственных участков фронта. Сражаясь за Восемьсот Первый парсек, мы сражались за наше сегодня. Отправляясь на Глагол, мы будем сражаться за наше завтра.
– Вы торопите события, – улыбнулся Колесников. В этот момент он больше всего походил на председателя сельхозкооператива – полное загорелое лицо, маленькие сметливые глаза, непородистый крупный нос‑бульба. – Я еще ни слова не сказал товарищам о сути дела, ради которого мы позвали их сюда.
– Уверен, интуиция уже подсказала им правильный ответ. – Иван Денисович обвел меня, Таню и Кроля лучистым взглядом. В его глазах явственно прочитывалось: «Пора заканчивать говорильню и переходить непосредственно к делу».
– Если так, длительные объяснения не потребуются. Я предлагаю вам, товарищ Пушкин, и вам, товарищ Кроль, войти в число участников специальной рейдовой операции, название которой – «Очищение» – предложил сам товарищ Растов. – Считаю нужным сообщить, что операция «Очищение» будет сопряжена с массой непредсказуемых опасностей. Мы ничего не сможем гарантировать. Именно поэтому нам необходимо ваше добровольное согласие.
– Я согласен, – сказал каперанг.
– Согласен! – без всяких раздумий выпалил я.
И вновь все смолкли. Уверен – Кроль, как и я, составлял в уме список мелких неотложных дел, которые предстоит переделать в свете данного согласия (что‑то вроде моего: «написать Колькиным родителям», «прочесть наконец Колькины письма», «навестить напоследок Меркулова», «купить три пары новых носков»…).
Из забытья меня вывел чистый Танин голос.
– А как же я? Я что же, получается, ни при чем? – спросила она, выпрямляясь во весь свой немалый рост.
– Если бы вы были ни при чем, дорогая Татьяна Ивановна, вы бы никогда не очутились в этом гостеприимном кабинете, – с усмешкой ответил Иван Денисович. – С нелегким сердцем я предлагаю вам присоединиться к операции «Очищение». Ведь все‑таки вы женщина… Молодая, красивая женщина. А женская психика – вещь особенно уязвимая…
– Я месяц провела на «Счастливом», еще месяц – в одиночном карантине. И – ничего! Разве вам не известно, что стабильность психики коррелирует со способностью человека переносить сенсорную изоляцию?
– Мне об этом известно еше с первого курса мединститута. И все‑таки если бы вы отказались, мне было бы легче… – Иван Денисович развел руками, дескать, «не взыщите».
– Я согласна, – торжественно провозгласила Таня.
Мое сердце сладко екнуло. Признаться, на такое счастье я и в самых разнузданных своих мечтаниях не рассчитывал. Война приучила меня ценить каждую минуту, проведенную рядом с человеком, который тебе симпатичен.
А здесь передо мной рисовалась не минута. И не две. А целые сотни, тысячи минут рядом с Таней.
Впрочем, значительная часть моей души была Таниным согласием опечалена. И здесь я был, как ни странно, солидарен с Иваном Денисовичем. Ведь добровольцев призывают только на самые отъявленные военные предприятия. Добровольцы востребованы там, где вероятность выжить, как правило, не превышает пяти процентов – мне ли об этом не знать? Между страхом за Танину жизнь и радостью, что рядом с Таней мне придется провести еще немало дней, был лишь один компромисс.
«Я не дам ей погибнуть. Я буду беречь ее. Любой ценой», – поклялся себе я.
– Руководителем научно‑исследовательской части операции «Очищение» назначен ваш покорный слуга, – продолжал Иван Денисович. – Стало быть, я тоже отправлюсь на Глагол. В свете всего вышесказанного прошу генерал‑полковника Долинцева дать нам добро. Так сказать, благословить нас. И пожелать нам удачных сборов.
– Все, что от меня зависит, я сделаю. Просите любую технику. В рамках разумного, конечно, – сказал Долинцев, и его стариковские, в паутинке морщин глаза как будто увлажнились.
– А «Ивана» с «Марией» дадите? – оживился вдруг Колесников.
– «Ивана» дал бы. Но зачем он вам?
– Да, в самом деле, зачем? – Иван Денисович обратил недоуменный взор на генерал‑майора.
– Надеюсь, совершенно незачем. Просто хочу сразу представить себе рамки разумного. – Колесников широко улыбнулся.
– Ох, Демьян, смотри у меня! – Долинцев шутливо погрозил генерал‑майору пальцем.
Я допил свой остывший кофе и перевел взгляд на орнитариум. Цветы гибискуса, малиново‑алые, охряно‑желтые, розовые, раскачивал искусственный ветерок. Колибри куда‑то попрятались, зато снежно‑белых «слепышей» стало как будто больше. Они выписывали беззаботные восьмерки, замирали у приветливо распахнутых им навстречу цветков, играли в свои птичьи догонялки.
– А этим и дела нет ни до каких манихеев, – проскрипел капитан первого ранга Кроль, проследив направление моего взгляда. – Им лишь бы тити‑мити свои устраивать…
Я молча кивнул ему. Моя душа набухала скорбным восторгом предчувствий, словно три ангела – Войны, Любви и Смерти – только что мимоходом задели ее краешек своими огненными крыльями…

Глава 12
Путешествие в город сирхов

Апрель, 2622 г. 
Чахчон 
Планета Фелиция, система Львиного Зева 

Шли дни. Эстерсон терпеливо объезжал норовистый «Сэнмурв» – каждый день часа по три‑четыре, пока в голове не начинало дребезжать, а ноги не превращались в бесчувственные березовые чурки.
Он проводил в гидрофлуггере так много времени, что через неделю начал испытывать к приручаемой машине нежные, почти интимные чувства – точь‑в‑точь как казак Митроха из русского сериала про Раннюю Колонизацию к молоденькому каурому псевдогиппу, будущему украшению псевдогипповодства планеты Краснокаменская (сей сериал имелся в библиотеке «Лазурного берега» и Полина его обожала). Инженер даже стал называть флуггер «дружочком» и «братом». Причем не по‑шведски, а по‑русски.
– Дружочек‑брат, мать твоя! Высоту бери, как следует бери! – приговаривал Эстерсон. Красными от напряжения глазами он глядел на приборную панель, а индикаторы ободряюще подмигивали ему в ответ.
В десять часов утра Эстерсон, судорожно вцепившись в руд, то есть РУД, то есть «рукоять управления движением», проносился в гулкой вышине над заливом Бабушкин Башмак. Он мысленно салютовал обитателям «Лазурного берега» из‑под облаков. Он осваивал основные фигуры. Нет, не высшего пилотажа. И даже не среднего. А самого что ни на есть любительского.
Округлившаяся, чистая Беатриче, самозабвенно пасущаяся на берегу, провожала конструктора ехидным взглядом. Более же никому не было до летных успехов Эстерсона никакого дела.
Качхид был поглощен исключительно духовным развитием.
Он вдумчиво вслушивался в сборник «Мелодии и ритмы XXIV века» (Эстерсон все же смог починить музыкальный центр), а по вечерам слагал поэму «Гостеприимство бездомных». Речь в поэме шла о двух влюбленных бесцветиках, мужчине и женщине, покинувших свой далекий дом Земля и обосновавшихся на чужой планете Фелиция. Бесцветики приютили в своем бедном жилище сирха, коренного жителя Фелиции, и «наполнили его душу добром». Сам собой заострялся поэтический парадокс: чужаки приютили аборигена, хотя по логике должно быть наоборот. К эпилогу вызревал и философский вывод: все мы в этом мире гости, дом – понятие условное, главное – любовь к ближнему.
Возвращаться к своим сирх, похоже, не собирался. «Сейчас там скучно. У них Сезон Детей. Сейчас у Качхида нет детей. Дети – это слишком громко, громче самой громкой музыки бесцветиков! Потому что музыка бесцветиков заходит в голову извне, а дети делают громко сразу внутри головы!» – разглагольствовал сирх.
Из расспросов Эстерсона вскоре выяснилось, что воспитанием детей у сирхов занимаются особи мужеского пола – сирхи‑самочки считают свою миссию оконченной сразу после разрешения от бремени. Вот такой радикальный феминизм! Впрочем, учитывая, что длительность беременности у самок сирхов равна четырем земным годам, а половозрелым сирх считается по достижении шести с половиной лет, выходило, что тяготы репродуктивной функции распределяются у сирхов почти поровну.
Полина же музыки не слушала, поэм не слагала. Даже клонские газеты перестала читать. Да что газеты – она даже в сад, считай, не выходила.
Полина Пушкина с головой погрузилась в заботу о себе. Зачастила в мини‑сауну, озверело вертела педали тренажера, часами раскрашивала ногти – на мизинце роспись «под Хохлому», на большом пальце – ацтекский узор. Добившись идеального маникюра, Полина смешивала маски, устраивала питательные ванночки для ног, укрепляла волосы при помощи специальных втираний и инъекций, укладывала свои кудри в сложные прически (каждый вечер прическа была новой!). По вечерам же в разговорах с Эстерсоном Полина сыпала градом непонятных слов– «пиллинг», «скраб», «кутикула», «лимфо‑дренаж»… Вскоре в Полининой комнате зашелестела клеящая машинка «Зингер» – это Полина мастерила себе новые расклешенные брюки!
В какой‑то момент это незамеченное ранее за Полиной рвение даже начало инженера тревожить.
– Если бы мы были на Земле… Ну, или не обязательно на Земле… В общем, если бы мы жили среди людей, я бы, наверное, уже задал тебе Главный Мужской Вопрос, – заметил однажды Эстерсон.
– Главный? Мужской? Гм… И что это за вопрос? – поинтересовалась Полина, с вызовом глядя на инженера. На лице Полины поблескивала иссиня‑черная маска из лечебной грязи «Чакрак» – баночку с этой маской Полина обнаружила среди вещей погибшей Виктории, жены старого ловеласа Валаамского («Там, оказывается, столько классной косметики среди вещей пропадает! Просто жалко!»). В этой маске Полина походила на негритянку, зачем‑то выбелившую себе круги вокруг глаз.
– «Полина, скажи мне откровенно, у тебя кто‑то появился?» – спросил бы я. Мне бы страшно хотелось знать, ради кого ты так стараешься!
Полина звонко расхохоталась и маска, которая взялась уже подсыхать, пошла трещинами вдоль мимических складок – на лбу, в уголках рта.
– Какие же мужчины все‑таки идиоты! – воскликнула она.
– Возможно, я и впрямь идиот, – Эстерсон ласково улыбнулся, – но… раньше ты уделяла своей внешности гораздо меньше времени. Я не понимаю, в чем причина перемен! Если хочешь, во мне говорит чисто исследовательский интерес.
– Все просто, Роло, – отвечала Полина посерьезнев. – Я вдруг очень остро почувствовала, что скоро у меня не будет ни джакузи, ни грязи «Чакрак», ни, возможно, пилки для ногтей. Совсем скоро ты освоишь этот водоплавающий флуггер, мы выйдем на орбиту, состыкуемся с этой клонской баржей или как ее там… И, если все будет хорошо, убежим отсюда! Где мы окажемся – ни мне, ни тебе пока неведомо. Но куда бы мы ни попали, у меня есть такое предчувствие, что там… на новом месте… мне уже не дадут красить волосы во все цвета радуги, мне не на чем будет клеить себе новые брюки и кофточки… Потому что там… наверняка… идет война!
– Меня всегда удивляла твоя чисто русская склонность все драматизировать, – поморщился Эстерсон. – В конце концов, мы с тобой не военнообязанные. Мы ничего никому не должны. Или ты думаешь, что стоит нам оказаться у своих, как меня сразу посадят в кабину истребителя, а тебя заставят дрессировать сусликов‑убийц для отрядов специального назначения? – Инженер очень старался, чтобы его слова прозвучали ядовито.
– Не думаю. Но я чувствую, что там, куда мы попадем, сауны у меня не будет.
– Если тебя так гнетет эта перспектива, я могу предложить отличный вариант.
– ?
– Я буду учиться пилотировать гидрофлуггер еще… э‑э… три месяца. За это время война кончится и не нужно будет никуда отсюда улетать!
– Ну уж нет! – взвилась Полина и тут же стальным голосом продолжила: – Этот вариант меня категорически не устраивает. Сколько тебе нужно времени, чтобы окончить обучение?
– Еще дня три, товарищ начальник! – смиренно отрапортовал Эстерсон, подыгрывая подруге.
– Не обманываешь?
– Никак нет, товарищ начальник! Зачем? Если желаете, можем завтра устроить летные испытания! Если вы, конечно, не боитесь, товарищ начальник.
– Я не боюсь! – запальчиво воскликнула Полина. – То есть… Я боюсь. Но все равно полечу!
– И куда?
– Куда скажешь. Мне все равно. Хоть к черту на кулички! Мне главное понять, как я восприму полет!
– Где кулички Качхид не знает, – вмешался в разговор серебристо‑малиновый от возбуждения сирх. Он был вооружен, как и Эстерсон, переводчиком «Сигурд». Увлеченные спором, ни инженер, ни Полина не заметили, как сирх вошел в комнату. – Но Качхид приглашает бесцветиков на их летающей лодке к сирхам! Если вам все равно, куда лететь, полетели в Чахчон!
– Но ты же сам говорил, это далеко.
– Идти – далеко. Лететь – близко.
– Спасибо за приглашение, милый Качхид, – тепло сказала Полина. – Но я боюсь, мы попросту заблудимся. Там, в воздухе, трудно найти правильную дорогу.
– Качхид сам отыщет правильную дорогу!
– Но это очень опасно!
– Всё, что делает сирх, ищущий знания, опасно. – Качхид горделиво приосанился и распрямил свой кожистый наспинный стабилизатор.
– Господа и дамы, я не уверен, что наша летающая лодка поднимет троих, – соврал Эстерсон, все еще не расставшийся с мечтой хотя бы день побыть наедине с Полиной. На самом деле «Сэнмурв» был рассчитан на взвод мобильных пехотинцев в полной экипировке вместе со штатными транспортными средствами.
– Нет причин для тревоги, разумный Роланд! Качхид сам видел в твоей летающей лодке три сиденья!
«Для экипажа», – мысленно добавил Эстерсон. Аргументы иссякли.
– Ты точно не боишься летать по воздуху? – спросила напоследок Полина.
– Я ничего не боюсь. И никого, – твердо сказал сирх. – И могу порвать дварва напополам! Конечно, если бесцветики подарят мне рычалку для разрывания!
– Какую еще «рычалку для разрывания»?
– Это такая громкая железная штука. Бесцветики убили рычалкой деревья возле деревни Хамм!
– Держу пари, Качхид имеет в виду банальную механическую пилу, – вздохнул побежденный Эстерсон.

Погода была чудесной, настроение – тоже. Гидрофлуггер уверенно набирал высоту. Эстерсон чувствовал себя настоящим пилотом.
Близость обмирающей от страха Полины, которую сильно мутило на взлете, придавала ему если и не самой уверенности в своих силах, то уверенности в том, что такую уверенность необходимо симулировать.
Искоса глядя на бледное Полинькино лицо за забралом летного шлема (жизненной необходимости в гермокостюме не было, но Эстерсон настоял, чтобы Полина его надела – пусть привыкает, скоро пригодится), инженер сделал круг почета над знакомым уже до каждого мыска заливом. Качхид поприветствовал этот маневр суетливым ликованием.
– Качхид– птица! Качхид – повелитель неба! – вскричал сирх. – Качхид мечтал, мечта сбылась! Теперь бы еще…
– Эй, повелитель неба, – грубо прервал излияния пассажира Эстерсон. – Так куда мы летим‑то? В Барахчу? – Барахча была единственным поселением сирхов, о местонахождении которого он имел представление.
– Нет, не в Барахчу. В Барахче никого нет. Я же тебе говорил! Сейчас Сезон Детей. Дети любят лес. Все сирхи сейчас в лесу, с детьми.
– Тогда куда?
– В Чахчон. Там много воды, много старых качагов…
– Да у вас тут везде много воды. И везде много качагов. Ты не мог бы конкретнее? Может, ориентир какой‑нибудь?
Конечно, обо всем этом следовало поговорить еще на земле. Но Эстерсон так увлекся приготовлениями…
– Чахчон здесь. – Сирх ткнул морщинистым, с белой волосистой порослью возле суставов пальцем в серо‑голубой монитор, изрезанный узорами линий. Там светилась карта местности.
– Тысяча двести километров?! Ничего себе! Ты же говорил, это близко! Зачем нам лететь в такую даль? Мы согласны посмотреть какой‑нибудь город сирхов, все равно какой! Не обязательно Чахчон!
– Но Чахчон самый лучший! Чахчон – священный! – веско сказал сирх и по цветовой гамме его шерсти Эстерсон понял, что сирх до глубины души уязвлен безразличием своих друзей. – Сегодня ночью мой друг и учитель Качак‑Чо послал вежливое приглашение двум бесцветикам. Послал тебе, послал Полине. Качхид сказал, что мы приедем втроем!
– Но каким образом твой друг послал нам приглашение?
– Радио – это игрушка. Добрые сирхи не играют в игрушки.
– Ты изъясняешься загадками. Если можно, поясни.
– Мой учитель послал свое приглашение при помощи своей головы. Я получил его при помощи моей головы, когда спал. Что тут пояснять?
– А‑а, телепатия… Так бы сразу и сказал. А насчет игрушек… Ведь, я слышал, у вас, у сирхов, есть даже самодвижущиеся паровые экипажи!
– Экипажи есть у умных сирхов, – уточнил Качхид. – У добрых экипажей нет!
– А что, разве умные сирхи не бывают добрыми? – шутливо осведомился Эстерсон.
– Спроси у Полины, она знает.
– Ничего я не знаю, – простонала Полина, не открывая глаз. Эстерсон понял – Полине сейчас не до дискуссий.
– Стыдно быть такими невежами! – Сирх сжал свои потешные лапки в еще более потешные кулачки и гневно раздул ноздри. – Ладно… Расскажу тебе. Сирхи бывают умные и добрые. Умные, как бесцветики, строят игрушки из железа, играют ими.
– А добрые?
– Добрые играют игрушками, сделанными из снов и фантазий! Умные сирхи живут на Севере. Добрые – на Юге. Они не дружат.
– Напрасно. На месте добрых сирхов я бы дружил с умными. Как показывает история моей цивилизации, когда умные злятся на добрых, они иногда делают ужасные вещи. Например, изобретают грозное оружие. Иногда настолько грозное, что оно способно стереть всех добрых с лица земли! Мораль: добрым следует бояться умных.
– Это у вас! – беспечно отмахнулся Качхид. – У нас, сирхов, умные с Севера боятся добрых с Юга больше, чем добрые умных!
– Вот как? – Удивление Эстерсона было неподдельным, уж больно все сказанное шло вразрез с его жизненным опытом.
– Да! Кача устроила так, что если добрые сирхи разозлятся на умных, они смогут уничтожить их без всякого оружия! В давние времена такое случалось.
– Очень интересно!
– Да, да случалось! Бывает, что добрые сирхи становятся злыми. Но быть злыми долго они не умеют, им становится невмоготу. Болит спина, болит хвост, быстро‑быстро стучит сердце. От зла добрые сирхи болеют. Чтобы выздороветь, они выбрасывают из себя зло. Иногда это выброшенное зло случайно попадает в головы умным сирхам. Тогда зло затапливает головы умных, как наводнение. И в этих головах ни для чего не остается места. Ни для радости, ни для ума! Когда умные перестают находить радость в своих играх, они умирают от тоски. Или начинают убивать друг друга, чтобы было не так скучно… Однажды так умерло восемьдесят восемь тысяч восемнадцать умных сирхов!
– Честно говоря, похоже на сказки, – заметил Эстерсон, обращаясь по преимуществу к Полине. – Как думаешь, а?
– Он говорит правду, Роло. Не знаю, что там насчет зла в голове, но я своими глазами видела, как умные привозят добрым своего рода дань – в основном продукты своего мануфактурного производства, – отозвалась обессиленная Полина. – И действительно привозят! А добрые только улыбаются поощрительно. Дескать, давайте‑давайте, несите, да побольше. Не то мы за себя не ручаемся! Как выбросим свое зло прямо вам в головы!
Всю оставшуюся дорогу Полина молчала. Зато Качхид трещал без умолку, живописуя город добрых сирхов Чахчон. Из его рассказа Эстерсон узнал про инопланетную цивилизацию разумных котов‑хамелеонов больше, чем за все предыдущие месяцы на Фелиции. Впрочем, раньше он был уверен, что и знать‑то о ней особенно нечего.
– Название Чахчон очень старое. Оно означает Город Беременных Самок. Я уже рассказывал тебе, бесцветик Роланд, что беременные самки не живут с самцами. У нас самки вообще не живут с самцами никогда! Мы не такие, как вы. Ты спрашиваешь про любовь? Мне знакомо это слово. Но мы понимаем его по‑другому. У нас любовь бывает только три раза в жизни. Больше не бывает. Правду сказать, даже три раза бывает не у всех. Обычно только один. Или два. У меня в жизни любовь была три раза. И все три раза я выращивал детеныша. Я очень много видел в этой жизни! Вы, бесцветики, сказали бы, что у меня было три жены. Когда приходит любовь, мы сходимся. Мы любим друг друга с утра до вечера. А потом твоя любовь уходит, твоя самка уходит… Она возвращается, только когда маленький сирх уже родился. Твоя самка оставляет маленького тебе и ты воспитываешь его. А потом он тоже уходит. И так пока не придет новая любовь… Качхиду не нравится любить.
– Интересно, почему?
– Когда любишь, хочешь обнять небо. А потом – любовь уходит и уносит с собой небо. Без неба на земле плохо. Сначала ничего не хочется, иногда даже хочется умереть. А потом тебе приносят маленького. Приходится заботиться. Доставать еду…
– В принципе у нас, у людей, что‑то похожее. Насчет неба, – покачал головой Эстерсон.
– Нет! Нет! У вас все не так! Я смотрю на бесцветиков и радуюсь за вас! Ваш сезон любви длится гораздо дольше нашего!
– А сколько длится ваш?
– Три дня. Иногда пять. Это если любовь очень‑очень сильная!
Эстерсон не удержался от ироничной улыбки. Он‑то ожидал услышать по меньшей мере о трех месяцах! Да и как быть со страстью Качхида все преувеличивать? Если он говорит, что утром видел в море десять гигантских дварвов, это скорее всего значит, что видел одного средней величины. Если утверждает, что учился выплясывать Танец Героя тридцать месяцев, значит, скорее всего речь идет о трех неделях. Но что останется от трех дней Сезона Любви, если поделить их на «коэффициент брехливости» Качхида?
– Знаешь, Качхид… Мы, люди, очень медленные существа. Мы не успеваем полюбить друг друга как следует за три секунды. То есть, я хотел сказать, за три коротких дня!
– Давай не будем говорить о любви, летающий Роланд. Когда я говорю о ней, внутри у меня становится холодно, как в логове у дварва! – вздохнул сирх. – Лучше поговорим про Чахчон… Я уже сообщил тебе, что раньше там жили беременные самки умных сирхов? Так вот, потом им там надоело. И они ушли на запад, в горы. В горах гораздо труднее строить города, а умным сирхам нравятся всякие трудности. А потом в Чахчон пришли добрые сирхи. И сделали там все как надо. В центре они сделали жертвище. Там мы до сих пор приносим жертвы Лесу. Возле этого жертвища в стародавние времена посадили первый качаг. Этот качаг и до сих пор растет там! Он способен обеспечить вкусной качей десять тысяч сирхов!
– Действительно десять тысяч? – переспросил Эстерсон.
– Ну, может, и не десять тысяч… Но тысячу сирхов – точно! Этому качагу мы кланяемся в начале каждого Сезона Еды… Мы разговариваем с ним! А он – с нами. Обычно он ругает нас. Нам это не нравится, но это справедливо. Качаг носит имя Говорящий Верное. Листья этого качага имеют желтый цвет. Они очень ценятся у сирхов. Почти так же, как у бесцветиков деньги! Рядом с Говорящим расположен мавзолей «рикуин». Это очень священное место! Слово «рикуин» как раз и значит «священное место»!
– Наверное, там похоронен основатель города? – предположил Эстерсон, влекомый общими соображениями о культуре. – Или какой‑нибудь другой почтенный сирх?
– Если добрые сирхи будут строить такой мавзолей для каждого, кто сделал что‑то хорошее для народа, они будут строить с утра до ночи. У них не будет времени на то, чтобы расти! На поэзию и музыку! На размышления! На поиск Скрытой Качи! И тогда они уподобятся умным сирхам, ставшим рабами своих игрушек! Они будут с утра до ночи выковыривать камень, рубить высокие деревья, разводить огонь, чтобы делать железо… Наш мавзолей пустой. Но очень почетный!
– Не понимаю, какой смысл в мавзолее, в котором никто не похоронен.
– Смысла много! – горячо заверил Эстерсона сирх. – Каждый достойный сирх может полежать в нем, как будто бы это его собственный мавзолей! Как будто его построили именно для него. И почувствовать, как он велик! Как он славен! Вспомнить свою жизнь, как следует ее вспомнить! А потом пойти своей дорогой, преисполнившись благими мыслями.
– И что, многие сирхи удостаивались чести полежать в мавзолее «рикуин»?
– Полежать разрешено всем! Даже бесцветикам!

Распугивая водоплавающих птиц, гидрофлуггер Эстерсона приводнился на поверхность безымянного мутно‑зеленого озера, неподалеку от города Чахчон.
На посадке Эстерсон изрядно переволновался – сказывалась накопившаяся усталость. Однако и этот экзамен инженер выдержал – вскоре вся троица уже спешила по охряно‑серым от пыли улицам в направлении мавзолея.
Город поразил Эстерсона полным безлюдьем. Или, точнее сказать, «безсирхием».
Кое какие городские строения все же казались обитаемыми – где‑то курился дымок, из иных доносились уютные хозяйственные звуки.
Возле одного домика, формой походившего на плод манго, лежал, свернувшись клубком, тщедушный, с выступающими ребрами сирх. Его летательный гребень был безвольно опущен, шерсть казалась тусклой и потрепанной. Он не обратил на чужаков никакого внимания, даже ушей не навострил. Размерами сирх был вдвое меньше Качхида.
– Это детеныш? – спросил Эстерсон. – Кажется, он заболел?
– Это не детеныш. И он здоров. Ты видишь умного сирха, который решил стать добрым. Он укрощает свой ум. Поэтому он не пошел в лес с другими, но остался в городе. Здесь сейчас скучно, скука убивает ум. Когда он станет таким же добрым, как мы, он станет большим, как я или как мой друг и учитель Качак‑Чо.
Возле соседнего домика Эстерсон приметил широкую черную лужу в оправе из жирной расквашенной грязи. «Но откуда взяться луже в такую жару? Похоже, сирхи специально доливают туда воды, чтобы лужа не высыхала. Только зачем?»
– Это лечильница, – объяснил Качхид. – Когда сирх болеет, он залезает в нее. И его болезнь проходит.
– Вот видишь, Роло! И не смей больше говорить, что мои маски – пустая трата времени! – вставила приободрившаяся Полина. – Даже сирхи знают силу лечебной грязи!
– Это не грязь. Это гнилые листья качагов. Мы собираем их, растираем между двумя камнями, пока они не сделаются как пыль. Потом добавляем той штуки, которую вы оставляете в большой белой вазе, которая стоит в туалете. Не помню, как называется… там вода журчит… И получается лечильница!
Эстерсон втянул ноздрями воздух. От лечильницы исходил гнуснейший, отвратительнейший гнилостный запах… Эстерсон подумал, что лечиться таким способом он согласился бы разве что от трижды неизлечимой болезни. Полина тоже зажала нос пальцами.
– А что, сирхи находят этот запах приятным? – осторожно спросил Эстерсон.
– Что ты! Все ненавидят этот запах! Даже болезни. Болезни ненавидят его даже больше, чем сирхи! Поэтому‑то они и уходят из тела!
«Получается, лечение у сирхов – нечто вроде травли тараканов дешевым аэрозолем. Тот же расчет – что тараканы сбегут из квартиры первыми…»
Однако этой мыслью Эстерсон предпочел не делиться. Из врожденной шведской деликатности.
А вот и мавзолей, в тени раскидистого золотого качага.
«Рикуин» имел форму правильного куба, сложенного из гладко отесанных каменных блоков. Эту громадину высотой с десятиэтажный дом, возвышавшуюся над зеленым ковром леса, Эстерсон приметил еще во время полета. Странное дело, но украшений – лепки, рельефов, фигурных окон – мавзолей был лишен начисто. Только дверной проем был облицован чем‑то вроде шишковатой перламутровой плитки. Двухстворчатая дверь оказалась отворена – заходи не хочу.
– Друг! Друг! – заорал Качхид, запрокинув голову и как‑то очень по‑человечески сложив лапки рупором.
– Кого это он там зовет? – шепотом спросила Полина.
– Карлсона, который живет на крыше, – отвечал Эстерсон и его подруга громко прыснула со смеху.
Качхиду между тем не отвечали.
– Качак‑Чо! Бесцветики пришли! – гнул свою линию сирх. И вновь – тишина.
– Как же так, телепатия больше не работает? – язвительно осведомился Эстерсон.
– Зачем пользоваться сложным, когда есть простое? – парировал сирх и продолжил вопить.
Утомленная Полина села на землю и скрестила ноги по‑турецки. Эстерсон плюхнулся рядом, нашаривая пачку сигарет в нагрудном кармане. Обоим наскучило следить за трудами Качхида. В разочарованных глазах Полины Эстерсон прочел: она почти смирилась с тем, что экскурсия окончена и пора возвращаться домой.
– Давай‑ка попросту внутрь зайдем! – не выдержал Эстерсон.
– Заходить нельзя.
– Почему нельзя? Дверь ведь не заперта!
Дверь заперта в моей голове! И этого достаточно!
Качак‑Чо все‑таки появился – не прошло и получаса. Это был матерый, изрядно заросший шерстью сирх необыкновенно крепкой комплекции, похожий на снежного человека из допотопных научно‑популярных киноальманахов, которые давали по всемирному каналу «Ретро». Он превосходил Качхида и ростом, и весом, и, так сказать, развитием мускулатуры. Причем превосходил примерно втрое. (Эстерсон и Полина уже знали, что величина физического тела сирха прямо пропорциональна уровню его духовного развития.) «Учитель и друг» вышел из дверей мавзолея и твердой, уверенной походкой направился прямо к гостям.
Полина дружелюбно помахала крепышу рукой. А вот Эстерсон не сплоховал и поприветствовал Качака‑Чо по всем правилам местного этикета.
– Наше знакомство устроено качей! – экзальтированно воскликнул он.
– И пройдет с большой миской качи! – учтиво отвечал сирх.
Эстерсон заметил, что шерсть Качак‑Чо не изменяет окраски, как шерсть Качхида, но постоянно сохраняет ровный кофейно‑серый цвет. Это навело инженера на мысль о том, что Качак‑Чо принадлежит к какому‑то другому подвиду сирхов («Тоже умный, что ли?»). Но вскоре Качхид дал объяснение и этой загадке. «Мой учитель и друг Качак‑Чо не имеет своих чувств. Он уже нашел Скрытую Качу. И теперь все чувства дает ему она. Его шерсти нечего выражать, потому что у него нет ничего своего». Этого объяснения Эстерсон не понял. Однако Качак‑Чо сразу понравился ему.
– Качхид рассказывал о вас. Вы – из рода тех бесцветиков, которые прогнали однолицых бесцветиков?
– Да, – кивнул Эстерсон, хотя он и не был уверен в том, что клонов с Фелиции изгнали именно Объединенные Нации.
– Качхид говорил мне, что вы – те самые герои, которые не склонились перед однолицыми бесцветиками, как другие, но смело и мужественно скрывались от них! И при помощи своей ненависти зажгли искру небесного огня, который спалил однолицых бесцветиков!
– Вы нам льстите, – признался Роланд. – Говоря по правде, мы лишь прятались в лесу, спасая свои шкуры. В этом было мало смелости и мужества…
– Но для небесного огня мы все‑таки сделали кое‑что полезное, – добавила Полина, имея в виду спасение летчика Николая, и озорно улыбнулась.
– Что ж… Не вижу ничего позорного в том, чтобы прятаться в лесу. Мы тоже прятались. Что еще нам было делать? В общем, я приглашаю вас, друзей народа сирхов, войти в мавзолей! – провозгласил сирх, после чего развернулся и шустрой походкой направился к дверям. Следом засеменил Качхид. Полина и Роланд переглянулись и покорно последовали за гостеприимцами.
– Я рад, что кача свела нас. И хотел бы сделать вам благодарственный дар, – сказал Качак‑Чо, когда они оказались внутри, под сумрачными сводами строения.
– Благодарственный? Помилуйте, но чем мы заслужили вашу благодарность? – недоуменно спросил Эстерсон.
– Чем? – Качак‑Чо комично отпрянул, словно бы чем‑то испуганный. – Как же это – чем? Конечно, изгнанием однолицых бесцветиков!
– Но я же говорил вам – это сделали не мы!
– Вы, не вы… Кача не видит таких мелочей! Когда кача благодарит вас, она благодарит весь ваш род!
– Роло, не упрямься. Ну хотят они сделать нам приятное, пусть сделают! – прошипела Полина на немецком. Инженеру оставалось только смириться. Он склонил голову, опустил глаза и сделал отрешенно‑сонное выражение лица – какое делал в детстве перед алтарем во время воскресных походов в церковь.
– Благодарность сирхов бывает двух видов. Неовеществленная и овеществленная. Какую предпочитаете вы?
– Мы предпочитаем… неовеществленную… – отвечал Эстерсон. «Вот разобьется кувшин с дареной качей прямо в салоне – придется потом весь вечер отмывать эту их овеществленную благодарность от приборной панели…»
– Тогда предлагаю вам выбрать. Оракул или почетное возлежание?
– Мне по душе почетное возлежание… Устал – зверски! – признался Эстерсон.
– Очень хорошо!
– Тогда мне – оракул! Я лично в кабине флуггера належалась, – отозвалась Полина. – Если я правильно понимаю слово «оракул», вы скажете мне, что со мной будет?
– Верно. Только говорить будет не Качак‑Чо, говорить будет кача! – С этими словами Качхид благоговейно воздел руки к небу, точнее, к высокому потолку мавзолея, изукрашенному примитивными геометрическими узорами.

«Каждый должен хотя бы однажды почувствовать себя почетным покойником!» – звучал в ушах у Эстерсона бархатистый голос Качак‑Чо.
Инженер оказался в особой, свитой из тонких, но прочных древесных волокон колыбели – руки вдоль тела, ноги вместе. При помощи незатейливого механизма, невесть кем или чем приводимого в движение, колыбель эта, с благословения Качак‑Чо, была поднята после того, как в нее, словно младенца, уложили Эстерсона. Причем поднята не к потолку, но в точности на половину высоты мавзолея. Так и болтался конструктор – одинаково далекий и от земли, и от неба. Словно желток в белке.
Колыбель слегка раскачивалась из стороны в сторону, под сводами мавзолея прогуливался прохладный ветерок. Пахло сыростью и отчего‑то лавандой.
Почти сразу Эстерсон ощутил непреодолимое желание посмотреть вниз – раньше он боялся совершить лишнее движение, чтобы случайно чего‑нибудь не порвать (в конце концов, ему наказали лежать смирно, как подобает мертвецу). И он посмотрел.
Высоко. Боже мой, как высоко! Сразу же закружилась голова, пересохло во рту, кровь застучала в висках… Даже основательный (для новичка) налет на гидрофлуггере не примирил Эстерсона с высотой, не избавил его от этого древнего страха.
А может быть, всему виной была поза. Ведь парить над землей хребтом вниз – это противоприродно, недаром все парашютисты, что твои кошки, спешат поскорее перевернуться животом к земле! В последний раз Эстерсон испытывал этот бодрящий комплекс экстремальных ощущений в корзине смастеренного собственноручно воздушного шара…
Внизу, в освещенном розовым светом северо‑восточном углу мавзолея, инженер разглядел свою Полину.
Полина Пушкина рассеянно раскачивалась на качелях, опершись о спинку резного сиденья. Эстерсон уже знал, что качели – самый популярный у сирхов предмет домашней обстановки. Нечто вроде стульев у людей, причем стулья (то есть качели) у них тем выше, чем выше ранг персоны, на этом стуле обычно сидящей.
Глаза Полины были закрыты. Она внимательно вслушивалась в звуки глубокого мужского голоса (снова Качак‑Чо?), иногда кивая, иногда озабоченно хмурясь. Увы, Эстерсон находился слишком далеко и расслышать слова оракула никак не мог. А ведь так хотелось!
У ног Полины, на низеньком столе, располагалась массивная, с неровными краями чаша из толстого пупырчатого стекла. Недвижимо стояла в ней густая белесая жидкость. Присмотревшись, Эстерсон заметил: жидкость исходит флюоресцирующим паром. Ни Качак‑Чо, ни Качхида рядом не было – не иначе как сирхи выскользнули на свежий воздух и лакомятся там качей, предоставив незадачливых мистов самим себе.
Лицо Полины было бледным, отсутствующим – такими, знал Эстерсон, бывают лица людей, глубоко погруженных в свои переживания. А еще – лица тех, кто испытывает сильную, на грани переносимости, физическую боль. Тотчас Эстерсона охватила тревога за Полину. «Что еще за оракул они ей подсунули?! Что за химия? А вдруг эти испарения вредны для здоровья хомо сапиенсов?»
Эстерсон принялся громко требовать, чтобы его опустили вниз. Но – безуспешно. Ему никто не внял, его попросту не слышали…
«Наверное, я слишком нервный для покойника», – заключил наконец изрядно намаявшийся инженер. Он решительно прекратил созерцание Полины на качелях, водрузил занемевшую шею на валик из сухой травы и как умел расслабился. Закрыл глаза. Сосчитал, как учил Качак‑Чо, до одиннадцати. Не успел инженер прошептать «двенадцать», как сразу же… началось!
Тело исчезло. Или скорее перестало весить. А заодно – и что‑либо для него значить. Хотите отпилить голову – пожалуйста, пилите. Полостная операция? Да хоть трепанация черепа!
Тревоги, страхи, желания – тоже ушли.
Ослабели, стерлись привязанности.
Душу покинула любовь. Даже веселый взгляд Полининых глаз перестал казаться ему божественным!
Исчезла биография – точнее, она перестала быть его биографией. И стала биографией какого‑то шведского инженера Эстерсона. У этого Эстерсона было прошлое, настоящее и будущее. Но настоящему Эстерсону, Эстерсону без биографии, без тела, без привязанностей, не было до всех трех никакого дела!
«Что со мной происходит?» – в панике спросила последняя частичка «я», оставшаяся от прежнего инженера Эстерсона. Но некому было ответить ей, некому было ее утешить.
Последними пропали чувства – он перестал что‑либо видеть, слышать, обонять и осязать.
Но самое странное, что все эти чудовищные метаморфозы заняли по внутреннему времени Эстерсона не более минуты!
Мыслимо ли – за минуту потерять столь многое? И, главное, мыслимо ли не испытывать по этому поводу сожалений? Как будто все его существо с раннего детства готовилось к тому, что однажды, на затерянной в космосе планете Фелиция, колдовство разумных лесных котов уничтожит все то, что зовется Эстерсоном!
Спустя еще минуту Эстерсон превратился в полноправную частицу Великого Ничто в огромном Океане Пустоты.
Но потом откуда‑то подул пахнущий лавандой ветер (Эстерсон был уверен, что все дело в ветре!). И все то, что было Пустотой, стало вдруг… воспоминаниями!
Воспоминания – текучие, теплые, вечные… Они простирались во все стороны, на бесконечные расстояния. Вверху и внизу тоже были они и только они. А Эстерсон был погружен в них, как эмбрион в околоплодные воды.
Некоторые воспоминания были громадными и имели форму – как правило, сферическую, и цвет, обычно синий. Некоторые казались мелкими дождинками.
Эмбрион Эстерсон протянул руку и схватил пальцами одну летящую прямо ему в лицо каплю средней величины, размерами она была не больше теннисного мяча.
Стоило его незримой руке коснуться иноматериальной голубой субстанции, как Эстерсон обнаружил себя стоящим посреди пустой аудитории родного университета. Комната залита щедрым майским солнцем. За окном щебечут птицы и поют под гитару первокурсники, празднуют окончание учебного года.
Но он, Эстерсон, серьезен и хмур, как всегда. Разве что бороды у него еще нет, бороду он отпустит несколько лет спустя. Перед ним, у исчерченной схемами доски – русский конструктор профессор Шахнов. Кумир молодого Эстерсона, да и всего машиностроительного факультета, пожалуй. Белые пышные усы, мясистый нос, красные щеки, ничего особенного. И лишь глаза – переливчатые, сияющие, васильковые, кричат: перед тобой чистый, тонко мыслящий человек большой, могучей души.
– Я смотрел ваши работы, Роланд, – говорит профессор Шахнов, перелистывая содержимое папки с личным делом студента Эстерсона. – Вы, молодой человек, действительно талантливы! Вы чувствуете технику. Понимаете ее. Но… чтобы стать выдающимся конструктором, нужно… Нужно что‑то еще!
– Что вы имеете в виду, профессор? – спрашивает молодой Эстерсон.
– Нужно любить другие вещи, не только флуггеры.
– Не понимаю… Что я должен… любить?
– Поэзию, например.
– Поэзию? Это очень неожиданно.
– Или музыку!
– Но зачем? Прошу вас, объясните мне, Ромуальд Орестович! Какую помощь могут оказать стишки в создании современного летательного аппарата?
– Не стану вам ничего объяснять, Роланд. Вы все равно моих объяснений сейчас не поймете, – улыбается профессор Шахнов. – Просто поверьте моему опыту. Однажды человек расплатится за каждое непрочитанное стихотворение. За каждую несыгранную мелодию. За каждый неотданный поцелуй. Расплатится депрессией и тоской, а если не одумается, то и самым страшным: утратой таланта…
Профессор Шахнов собрался было сказать что‑то еще, но в этот миг голубой пузырь воспоминаний лопнул и рассыпался в мелкую невесомую пыль.
Эмбрион Эстерсон, сорокалетний, видавший виды эмбрион осознал глубинную правоту профессора Шахнова и улыбнулся грустной улыбкой. Ведь по сути слова профессора о расплате за непрочитанные стихотворения стали формулой, точно описавшей его жизнь в последние несколько лет. Надо же… А ведь разговор этот вообще стерся из памяти! Как будто и не было его! И вот теперь…
Но закончить свою мысль эмбрион Эстерсон поленился. Секунду спустя он уже нырнул в надвигающееся кобальтовое облако и увидел мириады новых шаров и шариков, которые обратились целым выводком сцен и сценок, грустных и смешных, сладострастных и унылых.
Вот дядя учит его ездить на велосипеде, у маленького Роло разбиты коленки… Вот томимая жаждой первая жена пьет из фонтана во время единственного их совместного итальянского отпуска, а напоенный жасмином флорентийский ветер играет с ее волосами… Вот он стоит в очереди за билетами в синематограф, на премьеру русской психодрамы «Человек‑колобок», а в его правой руке – бутылка дешевого пива.
«Студентам скидка 20 процентов», – читает Эстерсон над окошком кассы. А вот инженера Эстерсона распекает начальник Марио Ферейра. У Марио – волосы в ушах и это ужасно смешит Эстерсона, но ни в коем случае нельзя смеяться!
Эмбрион Эстерсон быстро перебирает эти воспоминания – как монах нефритовые четки. И каждая новая косточка на этих четках делает его еще более легким, еще более свободным, еще более всемогущим!
…Люлька уже ползла вниз, когда Эстерсона волной накрыло последнее, самое яркое видение.
В дни работы в Патагонии, когда сердце его еще было исполнено чаяний и надежд, по большей части демиургического свойства, когда «Дюрандаль» летал лишь в его, конструкторских снах, Эстерсону случилось познакомиться с одним канадцем. Он носил неблагозвучную фамилию Перебейвус, звали же его Унгаро. У этого Унгаро Перебейвуса имелось пристрастие к одной гнусной психологической игре. Он играл в нее, не зная ни стыда, ни усталости.
– Так сколько, ты сказал, тебе лет, Стив? – спрашивал Унгаро у молоденького, тщедушного инженера‑филдера.
– Двадцать восемь, – неуверенно говорил тот. (Вся его научная биография была написана на его прыщавом, лишенном подбородка лице. В шестнадцать – победитель олимпиады по физике в своей голожопой субдиректории Средняя Дакота. Потом муштра на интенсивных языковых курсах, зачисление в престижный русский вуз по благотворительной программе, с отсрочкой оплаты обучения. На каждый год учебы – по блестящей научной статье, дипломная работа с замахом на Госпремию. Вместо личной жизни – виртуальные эротические туры, в анкетной строке «хобби» – красноречивый прочерк. И вот окончание университета и обретение Работы Своей Мечты. Добро пожаловать в концерн, который делает флуггеры! «Да‑да, дорогие мои мамочка Свит и папочка Бакс, настоящие большие флуггеры, которые могут летать в космосе!»)
– Ты сказал двадцать восемь? – выпучив глаза на Стива, переспрашивал Унгаро. Очень артистично это у него получалось.
– Д‑да, – несмело кивал филдер. – А что?
– Тебе двадцать восемь и ты все еще не получил должность ведущего?
– Н‑нет…
– Да Александр Македонский в двадцать восемь уже покорил полмира! А ты булки греешь тут, в этом отстойнике… Гос‑споди…
– Но ведь то Македонский, – оправдывался несчастный, стараясь унять дрожь в голосе. Комплексы неполноценности бросались на него стаей одичавших волкодавов. Этой ночью ему не уснуть! («Сегодня думал о самоубийстве. Неужели все мои достижения так ничтожны, дорогие мамочка Свит и папочка Бакс?»)
– Да не бери дурного в голову, Стив, – вдруг, словно бы что‑то для себя решив, говорил Унгаро со змеиной улыбкой. – Ты вообще большой молодец!
Филдер Стив удалялся в уборную на подкашивающихся ногах, а Унгаро начинал поиски новой жертвы.
«Сколько‑сколько тебе, Хуан? Тридцать? Ты сказал тридцать? Да в тридцать лет Наполеон был уже императором Франции! А ведь выбился из простых артиллерийских лейтенантов!»
«Не смеши меня, Сторм. К сорока годам Эдисон уже изобрел граммофон и аккумуляторную батарею!»
«В тридцать один Шекспир уже был автором «Ромео и Джульетты», Вонг. А Пушкин написал «Я помню чудное мгновенье!»…»
И так далее. Эффект был ошеломляющим. И, очевидно, без черной магии тут не обходилось. Ну кто не знал про Александра Македонского? Все знали, со школы. Но почему‑то от этого знания никому не было больно. А вот от одной фразы Унгаро Перебейвуса – больно было.
Однажды, на юбилее одного из учредителей концерна (не то Родригеса, не то Дитерхази, всем было наплевать), дошла очередь и до Эстерсона.
– Между прочим, сколько вам лет, дражайший Роланд? – осведомился Унгаро, размешивая полосатой соломинкой модный в том сезоне коктейль «Хиросима» (с добавлением экстракта термоядерного никарагуанского перца).
– Ну, сорок.
– А знаете ли вы, что в сорок лет Леонардо да Винчи…
– Не знаю и знать не хочу, – перебил собеседника Эстерсон и сопроводил свою фразу зверской улыбкой викинга, неделю не едавшего свежей человечинки. – И, кстати, в моей жизни тоже случалось кое‑что, чем я мог бы гордиться не меньше, чем да Винчи своими деревянными вертолетами.
Сказав так, Эстерсон покинул разочарованного Унгаро и отправился дегустировать вишневый бисквит сеньоры Талиты.
Однако потом долго думал над вопросом – чем же именно ему следует гордиться? Проявлял пресловутое французское «остроумие на лестнице» и вполне по‑русски махал кулаками после драки, доказывая Унгаро, что не верблюд.
На ум ему шла всякая банальная всячина: патенты… изобретения… банковские счета… сынок Эрик… Родила Эрика, конечно, жена, но он по крайней мере зачал его в поте лица своего… Вспомнился даже крупный взнос в фонд защиты какой‑то редкой сахалинской синицы… Но чего‑то такого, воспоминание о чем взорвалось бы в мозгу сверхновой и наполнило душу нематериальной, но несгибаемой уверенностью, что все было не зря ну или по крайней мере не в тысячу раз хуже, чем у да Винчи… В общем, ничего такого, как Эстерсон ни бился, вспомнить он не смог.
Это потом у него в жизни появилась Полина, случилась встреча с русским пилотом Николаем и отважный рейд за картошкой. Чуть ли не каждый день в копилке его памяти оседало еще одно драгоценное воспоминание. И все‑таки, когда люлька коснулась земли, Эстерсон вдруг ощутил всеми клетками своего усталого тела: самое главное событие его жизни, воспоминание о котором превзойдет по силе и яркости все те, что были собраны им ранее, у него впереди.
«Может, рано мне еще на пенсию?» – пробормотал Эстерсон, возвращаясь в мир живых. Всю обратную дорогу от Чахчона до «Лазурного берега» с его лица не сходила вдохновенная улыбка.

Все прошло именно так, как Эстерсон и ожидал.
Элементарный взлет. Легкий выход на орбиту. Утомительное подползание к «Мулу» по высоте (восемь коррекций орбиты!). Очень проблемное сближение: дважды чуть не въехали в стыковочный модуль буксира рылом, трижды – правой плоскостью.
Потом, выровняв наконец высоту и скорость, пообедали.
«Мул», как и предсказывал Эстерсон, вращался вокруг своей продольной оси. Сбойный импульс по неизвестной причине выдала одна из четырех ориентационных дюз, которые отвечали за управление креном. Соответственно стыковочный модуль буксира, расположенный строго в носу, но не вполне точно совпадающий с осью вращения корабля, совершал круговое движение того же типа, что и обруч хула‑хуп вокруг талии гимнастки.
– И как ты намерен стыковаться? – спросила Полина.
– Вот и пойди пойми… Хорошо хоть «Мул» не кувыркается.
– Неужели и так могло быть?
– Конечно. Достаточно импульса любой из кормовых или носовых тангажных дюз – и корабль начнет бесконечное кувыркание. В такой ситуации стыковочный модуль крутился бы в другой плоскости, причем по окружности радиусом метров семьдесят. И вот тогда точно оставалось бы только вернуться на Фелицию. Потому как попасть в дыру размером два на два метра, которая проносится мимо тебя со скоростью гоночной машины, не смог бы и пилот высшей категории.
– Может, нам нужно так же точно закрутиться, как «Мул»? Тогда мы друг относительно друга вращаться не будем…
– Теоретически безупречное предложение. Увы, на практике его реализовать сложно, а главное – практически бесполезно. По той причине, что вращение стыковочного модуля буксира, как ты видишь, имеет выраженный эксцентриситет. С другой стороны, у «Сэнмурва» модуль стыковки расположен на верхней поверхности фюзеляжа. И если придать нашему флуггеру вращение в базовой плоскости, то ось этого вращения пройдет, конечно же, невесть где… Короче говоря, наш модуль тоже будет вращаться с неким эксцентриситетом, и состыковаться все равно не выйдет… Ко всему прочему, вот это означает, – Эстерсон постучал ногтем по экрану монитора, на который транслировалось изображение верхних видеокамер «Сэнмурва», – что мы имеем дело с аварийным стыковочным узлом, к которому раньше крепился спасательный бот.
– С чего ты взял?
– А с того, что вот здесь, – он указал на распахнутый зев модуля, – должна быть вовсе не чернота, а люк с концентрической «мишенью» для лазерной юстировки. Кроме того, приличный стыковочный модуль оборудован выдвижными телескопическими штангами, приемниками для чужих штанг, желательно еще манипуляторами. Все это нужно именно для того, чтобы облегчить процесс стыковки – в частности, и в таких нештатных ситуациях, как наша. А вот когда на стыковочный узел навешивается спасательный бот– тогда, конечно, все это сложное оборудование не ставится.
– Выходит, экипаж покинул корабль?
– Надеюсь.
– Так, значит, они не умерли прямо на борту? Почему же они не сели на клонский космодром?
– Конкретно у этого типа буксиров, судя по корабельной архитектуре, нет силового эмулятора. А это значит, что пытаться войти в атмосферу на «Муле» равносильно самоубийству. Что же касается спасательного бота… Я не знаю, какую именно модель они использовали, но в Конкордии большинство ботов не имеют полноценного аэродинамического управления. Фактически их спасбот – это очень примитивный аппарат с малоресурсными двигателями для схода с орбиты, тепловым экраном и собственно спускаемой капсулой, которая оборудована тормозными парашютами. Конечно, хороший пилот, используя тепловой экран как своего рода крыло, может обеспечить приведение модуля в заданную зону поперечником километров в четыреста, но точнее – едва ли.
– И что же стало с экипажем?
– Не знаю. Спустились где‑то в джунглях, сориентировались и пошли к Варе‑8. А то, может, в океан упали… И плавают там, кукуют… А могли и в атмосфере сгореть. Если, скажем, тепловой экран бота во время нападения «неопознанного противника» получил хотя бы пару глубоких царапин, а уж тем более пробоин…
– То есть в сухом остатке у нас имеется: звездолет пуст, но проникнуть внутрь мы не можем… – Полина тяжело вздохнула. – Я правильно поняла тебя, мой речистый Роло?
– Проникнуть по‑человечески, с комфортом – не можем. Но поскольку мы с тобой сейчас одеты в полноценные скафандры, это дает нам шанс вломиться в «Мул» по‑хулигански.

Прямо над головой Эстерсона медленно проворачивался стыковочный модуль буксира. Теперь относительная скорость его вращения была совсем небольшой: инженер все‑таки воплотил им же самим первоначально отвергнутый замысел и закрутил «Сэнмурв» при помощи дюз рысканья. Конечно, скорости вращения были согласованы с точностью, не превышающей градус в секунду, но это было уже неплохо: полный оборот стыковочный модуль «Мула» совершал теперь за пять с половиной минут.
По сути, модуль представлял собой толстостенную бочку глубиной три метра, на «дне» которой находился люк, ведущий в…
Куда именно он ведет? Имелись варианты.
Если «Мул» проектировали приличные люди без оглядки на бюджет, за люком должен был находиться воздушный шлюз. Если же «Мул» создавался по принципу «корабли строятся ради пушек» – то есть инженеры экономили на каждом узле, который не относится напрямую к функциональному назначению звездолета, – тогда за люком сразу начинаются внутренние помещения корабля. И после его открывания будет ta‑akoe zrelische…
– Ну что там у тебя, Роло? – раздался в наушниках голос Полины.
– Пока ровным счетом ничего.
– А я только что твою руку на мониторе видела!
– Надеюсь, не отдельно от тела? – со смешком спросил Эстерсон.
– Типун тебе на язык!
– Я просто тут пытаюсь как‑то освоиться… Вожу руками в стороны. Открытый космос – это, знаешь ли… нечто. Ну ладно, начинаю работать, а то так можно целый день примеряться.
– Ты поосторожнее там!
– Да уж куда осторожней… Все, молчи. Не отвлекай.
Эстерсон в пятый раз подергал страховочный фал. Все нормально. Держится.
Неловко оттолкнулся и поплыл вперед.
Едва не промахнулся мимо «бочки», между прочим, – хотя казалось, промахнуться невозможно.
Судорожно вцепился в одну из скоб, грубо приваренных к внутренней поверхности стыковочного узла.
Пристегнулся вторым страховочным фалом за скобу, а первый отстегнул от скафандра и тоже навесил на скобу, соседнюю.
Все эти манипуляции были инженером тщательно обдуманы заранее, и он выполнял их теперь с педантичностью запрограммированного автомата.
Вслед за этим Эстерсон, перебирая руками по скобам, достиг «дна» стыковочного модуля, где располагался люк.
Достал молоток. Обстучал молотком внешний ручной привод люка.
Подергал за рычаг. Как он и ожидал, во время бегства экипажа на спасательном боте в привод проникли микрочастицы влаги, что привело к спайке, а потому рычаг не поддавался.
Ударил по рычагу несколько раз изо всей силы.
Дернул еще раз…
Рычаг пошел на всю длину хода!
Люк расконтрился.
Мощнейшая пневматика на борту «Мула» рывком приоткрыла люк внутрь корабля на несколько сантиметров, после чего два стальных пальца выскочили из пазов и временно подперли титанировую плиту, обеспечивая стравливание атмосферы.
Воздушный шлюз, как и подозревал Эстерсон, все‑таки отсутствовал. Внутренняя атмосфера корабля ринулась наружу. В лучах Фелиции засеребрились тучи пыли, крошечные льдинки, пронеслись крошки и несколько чудом проскользнувших в щель пластмассовых вилок. Другие, более крупные, предметы ударялись о люк с внутренней стороны и, увлекаемые потоком воздуха, ползли к щели, но вырваться на свободу удалось только чьей‑то клетчатой рубахе и шикарному бумажному ежедневнику с золотым обрезом.
Все закончилось довольно быстро. Из этого Эстерсон сделал вывод, что дверь в ближайшей герметичной переборке все же была на прощание задраена аккуратными конкордианскими звездолетчиками.
– Полина, как поживаешь?
– Отлично. Видела вилку. Она вылетела из «Мула», потом куда‑то делась, а сейчас перед камерами кружатся ее обломки. Это не опасно?
– Ерунда. Слушай, я сейчас иду внутрь буксира. Связи какое‑то время не будет. Скажем, полчаса. А может, и больше.
– Ты меня об этом уже пять раз предупреждал.
– Ну мало ли. Вдруг ты забыла и начнешь волноваться… В общем, я полез.
– Жду.
«Я люблю тебя», – хотел добавить Эстерсон, но счел пафос неуместным.
«Все‑таки не на смерть иду… Хотелось бы надеяться».

Чтобы задраить за собой люк, разобраться с переборочной гермодверью, сориентироваться во внутренних помещениях и добраться до ходовой рубки, инженеру потребовалось тридцать пять минут. Неплохой результат– учитывая, что проделать все это пришлось при свете двух фонариков (нашлемного и ручного) в условиях полной невесомости.
В рубке он выключил наконец автопередачу от лица Нумана Эреди, «верного сына великого конкордианского народа», и вышел на связь с Полиной.
– Мне вдруг стало так страшно… – Голос Полины дрожал. – Я вызывала тебя по рации… А в ответ – молчание.
– Глупая… Корпус корабля полностью экранирует рацию скафандра. Я же объяснял… И мы договаривались… Меня не было на связи всего тридцать пять минут!
– Да‑а… А кто обещал «полчаса»?
– Ну знаешь! Я тут все‑таки не с клонской газеткой прохлаждаюсь в отличие от кое‑кого!
– Тут так темно…
– Мы сейчас проходим над ночной стороной Фелиции – вот и темно.
– Какой злюка!
– Извини… Слушай, если хочешь, можешь говорить. Я тут подключился к корабельной радиосети, так что из эфира больше не пропаду. Рассказывай мне что‑нибудь, а я тем временем осмотрюсь в рубке.
– А что рассказывать?
– Ну, что хочешь… Если не знаешь что – можешь, конечно, не рассказывать…
– А ты долго еще?
– Мне нужен примерно час, чтобы понять, будет ли буксир летать. А то вдруг ему так досталось, что Х‑переход из системы Секунды был его последним межзвездным путешествием?
– Знаешь, давай я не буду мешать тебе всякими вздорными историями. Но ты пообешай, что, как только выяснишь все важное, сразу со мной свяжешься. Обещаешь?
– Обещаю.
«Важное, важное… – подумал Эстерсон. – Самое важное вот что: если допустить, что «Мул» еще на ходу и располагает достаточным количеством люксогена, то почему же его экипаж предпочел оставить корабль? Неужели критичная нехватка кислорода?»
Не прошло и десяти минут, как Полина не вытерпела.
– Роло, ну как? – спросила она.
– Кислорода нет и не будет. Это минус. Люксоген есть. Это плюс. Такая информация.
– Так, значит, можно лететь на Землю?!
– Да погоди ты… Лететь! На Землю! Дай разобраться…
– Противный! Значит, буду спать.

Полина не соврала. Когда через полтора часа Эстерсон вернулся в пилотскую кабину «Сэнмурва» и с огромным наслаждением снял шлем, ему пришлось приложить немало усилий, чтобы растолкать сопящую Полину.
– Ну ты даешь! То переживаешь, то дрыхнешь!
– Переживаю – оттого и дрыхну… У меня такая конституция. Ты почему шлем снял? Разве можно?!
– Да можно, можно…
– Ага, а мне так строго‑настрого приказал его не трогать!
– Мало ли что могло быть… Снимай, подыши нормально на прощание.
– А что такое? Мы летим на Землю? Да?
– Не хочу тебя огорчать, но на Землю мы не летим. Это невозможно.
– Почему?
– Главная, хотя и не единственная, причина в том, что координаты Земли в астропарсере «Мула» отсутствуют. Задать их самостоятельно я не смогу. Так что у нас есть выбор: попотеть часов пять и попробовать слетать на Грозный либо забыть о «Муле» и вернуться обратно на Фелицию.
– Ha Грозный я не хочу!
– Я тоже на Грозный не хочу. Но вариантов нет больше никаких. Ах нет, извини, забыл. Есть еще один вариант: слетать на Грозный, а потом – на Тэрту.
– На Тэрту? Это где?
– В Конкордии.
– Час от часу не легче! А в Объединенные Нации он что – не летает? У нас Х‑матрица какая‑то не такая?
– Х‑матрица такая же точно. Однако астропарсер «Мула» содержит координаты только трех планетарных рейдов. А именно: Тэрта, Грозный, Фелиция. При этом вся функциональность, связанная со свободным вводом координат, заблокирована. Это сделано явно для того, чтобы буксир невозможно было угнать в произвольно заданный район.
– Как‑то это глупо. Клоны что – собственным экипажам не доверяют?
– А думаешь, в наших военно‑космических силах все всем доверяют? Особенно на таких маленьких кораблях?
– Ничего не думаю… А как насчет ключиков?
– Каких ключиков?
– Ты говорил, там могут быть специальные ключи для приборных панелей. Без которых ничего нельзя завести.
– Ключей нет. Вместо них имеется машинка для идентификации пилота по радужке глаза и по отпечаткам пальцев.
– Так что же ты молчишь?! Это же значит, что полететь все равно не получится!
– Если я молчу, – инженер таинственно улыбнулся, – значит, эта машинка нашим полетам не помеха. Она отключена, причем самым грубым образом! Клонские пилоты смогли при помощи карманной электронной книги, мотка проводов и нескольких пар «крокодильчиков» включиться в управляющую цепь и эмулировать необходимый сигнал доступа. Народные умельцы, что еще сказать… Я перезарядил аккумуляторы электронной книги, включил ее обратно в цепь и у меня тоже все заработало!
– Странно… Зачем им нужны были такие ухищрения?
– Все эти системы идентификации и блокировки могут сослужить дурную службу в реальных боевых условиях. Например, в том случае, если на звездолет прибывают пилоты‑навигаторы на замену штатных и тут вдруг надо срочно совершить Х‑переход. Или само устройство идентификации выйдет из строя и перестанет признавать даже капитана корабля… Поэтому, я думаю, клонские звездолетчики еще в первые недели войны должны были прибегнуть к импровизациям. Я допускаю также, что предмет, который внешне выглядит как обычная электронная книга, является специализированным шифратором…
– Хорошо, хорошо. – Полина энергично закивала. – Уговорил. Лететь, значит, мы можем. Но только на Грозный. Верно?
– Верно. Хотя для этого тоже надо потрудиться. А именно: перегрузить с «Сэнмурва» на «Мул» хотя бы тонну топлива, баллоны с кислородом и закрепить гидрофлуггер на носовой буксирной рампе.
– И все это ради того, чтобы попасть в плен к клонам на Грозном?
– Видишь ли… ты клонские газеты внимательно читала?
– Конечно!
– Я вот тоже. Когда узнал, что буксир прилетел из системы Секунды, решил найти в газетах все, что касается Грозного. Может, думаю, удастся вычитать какие‑то намеки насчет «неопознанного противника», который атаковал «Мул». Что там вообще могло стрястись такого, что экипаж эскадренного буксира не нашел ничего лучшего, кроме как убежать на орбиту Фелиции?
– Ну и как? Вычитал?
– Нашел одну забавную нестыковку. Клонские газеты включают Грозный в число «освобожденных и надежно удерживаемых» планет. Там ведется повсеместное и успешное насаждение Возрожденной Традиции, созидаются новые храмы и так далее. Однако вдруг в номере «Хосровской зари» от пятнадцатого марта сего года в разделе «На передовой» обнаруживается крошечная заметка. Общий смысл: какой‑то «полевой заотар» подал прекрасный пример бойцам своего батальона, бросившись под гусеницы русского танка с миной в руках. Подвиг был совершен… на Грозном! Еше раз подчеркиваю: это газета от середины марта! И речь идет не о каких‑нибудь партизанах, а о русском танке. Представь: еше две недели назад на Грозном был русский танк! Если об этом вскользь упоминает конкордианский официоз, что же там на самом деле? Целая танковая дивизия?
– Может, ошибка? Или заметка два месяца в редакции пролежала, пока до нее очередь дошла?
– Все может быть, конечно… Хочешь – вернемся на Фелицию? Через час уже будем на «Лазурном берегу».
– Не хочу. И на Грозный не хочу. Вот и выбирай из двух «не хочу»… А ты что скажешь?
– Я скажу, что раз уж мы здесь, надо «Мул» хотя бы обеспечить топливом для разгонно‑маневровых двигателей. Это развлечение на несколько часов. Требуется переправить двадцать топливных баллонов из транспортного отсека «Сэнмурва» на борт буксира. А там видно будет.

Если бы Эстерсон и Полина, вместо того чтобы возиться с перегрузкой баллонов по организованной инженером импровизированной канатной дороге «Сэнмурв» – «Мул», воспользовались телескопом, расположенным в обзорной рубке буксира, то при должной подготовке во время очередного орбитального витка они смогли бы на несколько секунд разглядеть летное поле космодрома Вара‑8.
Нет ни малейших сомнений, что увиденное заставило бы Эстерсона немедленно выйти на связь. А возможно даже – без всяких размышлений и проволочек сойти с орбиты и вернуться на космодром…
На летном поле Вары‑8 стоял фрегат типа «Цепкий». Такие строились на константинопольских верфях и поступали в первую очередь на вооружение российского военфлота. Несколько единиц были проданы индусам. Два фрегата приобрел Большой Муром.
Фрегат, который совершил посадку на Фелиции, назывался «Хозяин» и входил в состав 2‑й дальноходной флотилии муромского Звездоплавательного Приказа.
Несколько человек из команды фрегата через воздушный шлюз надстройки выбрались на крышу смотрового мостика, вытащили и раскатали длинные белые полотнища. Свесившись до самой земли, полотнища явили «на оба горизонта», как выразился бы Качхид, надписи на фарси.
Вот что было написано на полотнищах:

КОРАБЛЬ НЕЙТРАЛЬНЫЙ! НЕ СТРЕЛЯТЬ!
РАБОТАЕТ ВРЕМЕННАЯ КОМИССИЯ ПО ПЕРЕМЕЩЕННЫМ ЛИЦАМ!

Для большей наглядности на надстройке были вывешены три флага: конкордианский, муромский, российский.
По трапу на космодром сошла весьма необычная компания офицеров.
Трое были в российской форме: капитан‑лейтенант ВКС, артиллерийский майор сухопутных войск и полковник с нашивками военмедика. На груди полковника рядом с медалью за выслугу лет ютился невзрачный латунный значок военной специальности: «Санконтроль».
Два офицера – бородачи в лазурных кителях с непропорционально удлиненными полами – не носили погон. Знаки различия были выгравированы на их металлических нашейных горжетах. Согласно огнистой золоченой гренаде на горжете русобородого офицера, тот носил звание хорунжего, то есть примерно соответствовал майору Объединенных Наций. Второй, с перекрещенными якорями, был кормщиком – капитаном третьего ранга.
И, наконец, еще три офицера были конкордианцами.
Все перечисленные имели широкие нарукавные повязки «Временная комиссия по перемещенным лицам».
На грузовом лифте с борта фрегата спустился взвод муромской пехоты. Пехотинцы с автоматами наперевес рассыпались по летному полю.
– Тихо. Как и следовало ожидать, – констатировал конкордианский подполковник.
«Вара‑8… Вот и вся ваша Вара‑8, сукины дети, – злорадно подумал русский майор Эйджиев. – Хорошо тут поплясали, ничего не скажешь. Жаль, меня здесь в свое время не было с моим дивизионом… Я бы подбавил жару».
Майор покосился на клонов. Это был, наверное, семидесятый по счету неприязненный взгляд, которым он наградил врагов с момента встречи на Большом Муроме.
– Где тут у вас располагалась комендатура? – спросил полковник‑военмедик у старшего офицера клонской делегации. – Или начнем с осмотра ядерного склада?
– Я полагаю, начинать надо со склада.
– Ну тогда ведите… друг мой.

Командир фрегата «Хозяин» между тем был занят своими прямыми служебными обязанностями.
Ему не нравилось задание, связанное с изрядными растратами ценного добра – люксогена. Не нравилась компания офицеров двух враждебных лагерей, которая, действуя под вывеской «Комиссии по перемещенным лицам», теперь занималась пренеприятным делом о конкордианских еретиках. А дело этих еретиков не нравилось кормщику‑старшине Гостемилу Ратиборовичу Белоярову пуше всего прочего.
С участием клонских еретиков на рейде планеты Иокаста имел место прегадкий инцидент.
Из Х‑матрицы вышел конкордианский фрегат «Киш II». Он почти сразу подорвался на орбитальных минах, но все‑таки исхитрился выпустить по линкору «Пересвет» четыре торпеды.
Торпеды имели плутониевые боевые части. Свершилось худшее из всего, что может случиться на войне: звездолетом противника было применено ядерное оружие.
Две торпеды были сбиты зенитным огнем «Пересвета» и охранявшего рейд фрегата «Огневой».
У одной торпеды не сработал дистанционный взрыватель. Она ударилась о бронепояс «Пересвета» и, не пробив его, разбилась вдребезги.
И, наконец, четвертая торпеда взорвалась в нескольких десятках метров перед носом линкора.
Вспыхнуло рукотворное солнце тротиловым эквивалентом 500 килотонн.
Весь линкор от носа до кормы исчез в ослепительной плазменной сфере.
К счастью, за секунду до взрыва «Пересвет» все‑таки успел вывести генераторы на штатную мощность и включить защитное поле.
От мгновенной гибели линкор спасло то, что дело происходило в вакууме. За счет этого отсутствовал самый страшный поражающий фактор: ударная волна.
Разумеется, все прочие прелести – световое излучение, радиация и электромагнитный импульс – обрушились на защитное поле корабля в дозах, легко вообразимых человеку с военным образованием.
Защитное поле, рассеивая львиную долю всех частиц, продержалось три миллисекунды – самые страшные миллисекунды! – после чего генераторы отключились.
Связь с обугленным «Пересветом» мгновенно пропала.
Если бы «Киш II» выпустил по линкору еще одну атомную торпеду, одну‑единственную торпеду, корабль был бы неминуемо уничтожен.
Фрегат «Огневой», к слову, защитное поле включить не успел. Но благодаря тому, что он находился в одиннадцати километрах от эпицентра, для него взрыв атомной торпеды стал лишь досадным пиротехническим эксцессом.
Поэтому, немедленно выйдя в атаку против «Киша II», фрегат обстрелял его всеми зенитными ракетами, которые оставались в пусковых установках, и приготовился добить торпедами. А если бы торпеды не помогли, командир «Огневого» был полон решимости таранить супостата, лишь бы не дать ему возможности применить ядерное оружие повторно.
В этот момент «Киш II» неожиданно вышел на связь. Некий лейтенант заявил, что является старшим «законным представителем Конкордии» на борту корабля. На фрегате имел место «манихейский мятеж» и ядерное оружие столь нерыцарственным образом применили именно мятежники‑манихеи. Теперь же «Киш II» готов сдаться на милость победителя, лишь бы только не началась неограниченная термоядерная война, от которой в конечном итоге выиграет один лишь Ангра‑Манью.
Командир «Огневого» не поверил ни одному слову врага. Учитывая, что «Пересвет» не отвечал на запросы и весь его экипаж при известном воображении в ту секунду можно было полагать погибшим, фрегат продолжил атаку и вскоре «Киш II» был разорван на куски торпедным залпом.
Такова была фактическая сторона Иокастинского инцидента в изложении сухой официальной справки, составленной российским Генштабом.
Белояров в свое время окончил Дальневосточную Военно‑Космическую Академию на Земле и хорошо представлял себе, что такое Россия. Знал он и людей «старой московской школы», в духе которой неукоснительно воспитывались адмиралы и дипломаты, политики и идеологи Директории.
«Любая планета, любое государство или иное теробразование, где находится хотя бы один гражданин Российской Директории, попадает в сферу международного и интеркосмического права в нашем понимании последнего, – чеканила вводная лекция по «Этике военнослужащего». – Военная доктрина России традиционно исходит из презумпции немедленного и сокрушительного стратегического действия в ответ на любую правовую угрозу – как явную, так и косвенную. Но именно правовую, а не какую‑либо еще. Ни прихоть отдельных лиц, ни «партии», «корпорации», «общественное мнение» и прочие кланово‑демагогические структуры и фикции не влияют и не могут влиять на принятие стратегических решений. Таким образом, гарантируется фундаментально справедливый и в то же время последовательно миролюбивый характер российской внешней политики – в том числе и войны как ее высшего проявления. Этим же положением задаются и прочные основания этики любого военнослужащего, который, осознавая, что никогда не получит приказов извне правового поля, тем самым в любой ситуации получает полное моральное превосходство над противником».
Отсюда было как дважды два ясно, что Россия – мать суровая. И уж если взялся воевать с ней, так изволь соблюдать все конвенции, правила и обычаи войны.
В ответ на четыре атомные торпеды клоны рисковали получить от русских сотни термоядерных ракет и тысячи калифорниевых снарядов. Причем – на строго законных основаниях, с «полным моральным превосходством над противником». Конечно, клоны тоже в долгу не остались бы и тогда…
Представить, что будет тогда, Белоярову не хватало воображения. Но было ясно, что Великорасе придет голубой зверь с ценным мехом.
Клоны, похоже, были шокированы происшедшим на рейде Иокасты. В ответ на яростное требование «Объяснитесь!», подписанное лично Председателем Растовым, они прислали длиннейший документ.
Основные тезисы этого шедевра обскурантизма были Белоярову также известны. В вольном изложении они выглядели примерно так:
«Приносим свои глубочайшие извинения. Мы провели расследование. Это все для нас ужасная неожиданность. Наши вооруженные силы ни в чем не виноваты. Все зло от манихеев. С той самой, известной вам теперь планеты, которую вы именуете «Глагол».
Манихеи прорвались на космодром Гургсар и угнали фрегат «Киш II». Прилетели на базу Вара‑8 (планета Фелиция). Которую мы, кстати, к тому времени уже поставили на эвакуацию за ее полной оперативной ненадобностью. Но манихеи всех убили, кто там еще оставался. Захватили на складе атомные торпеды и две термоядерные ракеты «космос‑поверхность».
Мы еще раз приносим свои глубочайшие извинения, но законы и обычаи войны пока еще не запрещают содержать ядерные боеприпасы на передовых складах. Торпеды были погружены на фрегат «Киш II». После чего фрегат прилетел сперва на нашу собственную колонию Тэрта и выпустил две ракеты «космос‑поверхность». Обе были нейтрализованы конкордианским аналогом вашей системы «Nigredo» (трансмутаторы Данко Липича) и лишь поэтому мы избежали жутких жертв.
Но фрегат мы сбить не успели и он от нас сбежал. Сами видите куда – на рейд Иокасты. Сердечно поздравляем экипаж «Пересвета» со счастливым спасением, да пребудет с ним и впредь благословение Ахура‑Мазды! А экипаж «Огневого» благодарим за изничтожение манихейских бешеных псов. Пусть и впредь!.. Еще раз поздравляем! И еще тридцать три раза извините!..
Но главное: манихеи хотят увлечь нас и вас в пучину термоядерного всесожжения! Не будем же поддаваться! Давайте создадим совместную комиссию! Прилетим на Фелицию! У нас так хорошо все получилось с обменом пленных! Пусть Большой Муром вновь будет посредником! Муромцы согласятся! Они такие добрые!»
– Мы очень, очень добрые, – задумчиво произнес Белояров вслух, прихлебнув сбитня из массивной кружки с боевитыми петухами на боках. – А вы очень, очень торопливые.
Кормщик‑старшина стоял на обзорной площадке ходового мостика. Напряжение не покидало его. Более всего тревожила поспешность, с которой проводилась инспекция. Не успели они выйти из Х‑матрицы и толком прощупать околопланетное пространство на предмет наличия других звездолетов, как члены комиссии уже погнали «Хозяин» на посадку.
Белояров, как командир корабля, имел полное право послать их к щурам и пращурам и намотать пару‑тройку обзорных витков над Фелицией. Но ведь и комиссию понять тоже можно было! Чем быстрее русские получат подтверждение манихейской версии событий, тем лучше…
Но с другой стороны: безопасность корабля и самой комиссии! А вдруг что? А если злокозненные манихеи еще каким‑то корытом разжились и лишним ядрён батоном, да как влепят с орбиты по «Хозяину»?
И тут, словно беспокойный бес тревоги, одолевавший Белоярова, обрел собственный голос, прозвучал вызов от вахтенного офицера.
Поскольку оба в свое время учились на Земле, то в служебной обстановке по привычке переходили на военный жаргон Директории и звания использовали обычные, российские. При этом Белояров ловил себя на мысли, что родной язык начинает звучать для него как иностранный, будто польский али другой басурманский.
– Тащ командир, наблюдаем орбитальную цель. Орбита 242‑11, текущая наклонная дальность 330. Скорость отвечает пассивной орбитальной. Оценка по размерам: тральщик, монитор, фрегат, эскадренный буксир.
– Понял… Госпринадлежность?
– Неопознанная. Ответ на запрос «свой‑чужой» не поступил.
– Техническая активность?
– Отсутствует… Нет, секундочку… Есть слабый сигнал! Сигнатура отвечает клонскому флуггерному радиовысотомеру 3–5.
– Так это флуггер? Как мы его могли взять радарами из такой позиции?
– Не знаю…
– Но радиовысотомер точно клонский?
– Да.
– Объявляй боевую тревогу. Сбивай любой объект, который появится в зоне безопасности 200–200. Я сейчас спущусь… Нет, погоди: попробуй связаться с ним на международном канале.
Белояров чуть помедлил.
Сбывались его худшие опасения: окрестности Фелиции оказались вовсе не столь пустынны, как уверяли клонские члены комиссии.
Если сейчас отдать приказ о взлете, «Хозяин» будет в космосе только минут через сорок – на посадке эти фрегаты сильно перегружают дейнекс‑камеру, требуется тройная продувка…
Возможности ведения боя из наземного положения – довольно ограниченные…
Перед тем как направиться к двери, он бросил последний взгляд вниз. Там по летному полю космодрома, заслышав зов тревожного ревуна, к «Хозяину» трусила перепуганная комиссия. Клонский капитан‑лейтенант уверенно обгонял русского майора.
«Ничего‑ничего, пусть пошустрят».
Боевая рубка называлась таковой только в дань традиции, а в действительности это была двухъярусная бронированная цитадель в недрах корпуса. От обзорного мостика путь туда лежал неблизкий, несмотря на наличие скоростных лифтов.
Поэтому, когда Белояров спустился из поднебесья, вслед за ним в рубку ввалился тот самый быстроногий клонский капитан‑лейтенант, которого он видел бегущим по летному полю.
– Почему посторонние в рубке?! – рявкнул Белояров.
– Почему тревога? – ответил клон вопросом на вопрос. Он говорил с сильным акцентом на русском языке, позабыв о своем «Сигурде».
– Тащ командир, на международном канале не отвечает, – некстати доложил вахтенный.
Клона тем временем взял за локоток один из операторов.
– Нельзя вам здесь. Пойдемте, пойдемте.
– Кто атаковать? – не унимался клон.
– Ладно, отпусти его, – внезапно сменил гнев на милость Белояров. – На орбите что‑то есть. Мы полагаем, ваш звездолет. Или флуггер. Или и то и другое. Ответчик молчит, пытаемся с ним связаться.
– Я могу, – безапелляционно заявил клон. Но, оценив смелость своего заявления, неловко улыбнулся и добавил: – Пробовать.
– Ну пробуй. Иван, помоги ему, – приказал Белояров связисту.
Капитан‑лейтенант пробовал минут пятнадцать, так и этак.
Один раз был получен ответный сигнал открытой сессии, по которому удалось опознать абонента: гидрофлуггер типа «Сэнмурв». Но сигнал тут же исчез – будто бы неизвестный пилот полностью обесточил всю консоль связи.
Затем цель скрылась за диском планеты.
И больше не появилась. Вышло расчетное время витка, но на орбите 242‑11 радары «Хозяина» больше не фиксировали никаких объектов.
Не было их и на других орбитах, доступных обозрению.
Белояров вздохнул с облегчением и засел за донесение для Звездоплавательного Приказа.
Комиссия вернулась к работе.

Часть вторая

Глава 1
Очень важный товарищ

Май, 2622 г. 
Недостроенное шоссе Гургсар – Котел 
Планета Глагол, система Шиватир 

– А вон там, Таня, я ел курицу. Двадцать шестого февраля сего года.
– Курицу?!
– Да. Это было как сон. Даже и не знаю как сказать иначе. Именно: сон о том, как некий лейтенант Пушкин съел курицу.
– Где же вы ее взяли?!
– Она сама взялась… Помните, я вам рассказывал, как Ферван бросил меня умирать посреди безводной пустыни? Так вот, я решил пешком возвращаться в лагерь. Примерно в этом самом месте я вышел к каньону. Сел покурить. Потом случайно оглянулся – смотрю, курица! Я пробовал ее поймать, у меня ничего не получалось, а потом ее убило пробоем. И притом очень удачно: птица не разлетелась пеплом по ветру, но превратилась в курочку‑гриль. Словно в микроволновке полежала.
– Пробой? Ах, ну да, помню… Что‑то вроде молнии.
Специальные объяснения насчет пробоя Тане теперь не требовались. Потому как сведения о наиболее распространенных аномалиях Глагола были получены ею от меня и… от Фервана Мадараспа!
С того дня, как мы с Таней сказали «да» в кабинете генерал‑майора Колесникова, прошло пять весьма насыщенных недель. Впрочем, какие еще недели бывают на войне? Даже если тебя выдернули из боевой части и переместили в закрытый учебный центр – все равно не очень‑то заскучаешь.
«Учебный центр» звучит гордо. Сразу представляются полигоны, казармы, громоздкие тренажеры боевой техники, стрельбища, просторные залы, заставленные муляжами «боевая машина десанта в разрезе». И – обязательно! – спортплощадка с лестницами, турниками и парашютной вышкой.
Это верно – для нормальных «учебок». Мы же в компании множества армейцев, военфлотцев и ученых проживали на казарменном положении и проходили занятия в двух подземных многоэтажках. Многоэтажки эти находились под руинами складов по соседству с Территориальным Управлением ГАБ в том же самом районе 12‑2.
Не скажешь, что подземные здания не пострадали от обстрелов и бомбежек. Пострадали, и еще как! Ближайшие к поверхности этажи были разрушены. Завалы мы разгребали собственноручно по утрам вместо физзарядки. Отопление работало на тройку. Вода из кранов то и дело лилась мутно‑красная. Филимонов, гражданский химик из «осназа Двинского» (о котором ниже), взял пробу этой жидкости и уверенно заявил, что перед нами вода «аш два о» с тривиальной красной глиной, которая совершенно безвредна.
Мы так и не поняли, примешалась ли эта глина к воде случайно через трещины в трубах или наши кураторы из ГАБ таким наивным образом пытались проверить психическую устойчивость прикомандированных гражданских при столкновении с элементарными «аномалиями» воды. Каковых аномалий на Глаголе ожидалось полным‑полно.
Преподавателями в учебном центре «Подвальный», как мы его шутя между собой называли, служили офицеры ГАБ и военной разведки. Те, которые ходили в начале апреля на «Геродоте» к Глаголу, и другие, аналитики, которые никуда не ходили, но обрабатывали результаты разведрейда. Меня, между прочим, тоже не раз просили выступить с лекцией – как единственного русского пилота, которому довелось не только отсидеть на Глаголе месяц, но и пройти по таинственной планете пару сотен километров на своих двоих.
Ну а кроме меня, перед почтенной публикой неоднократно читал пространные доклады капитан егерского корпуса «Атуран» Ферван Мадарасп.
Ферван оказался в числе немногих пленных, которые достались нам после сражения за Город Полковников. Наша победа принесла стратегические результаты колоссальной важности, но вот качеством трофеев и количеством пленных, увы, не блистала. Когда Х‑крейсера Иноземцева переломили ход сражения в космосе, а затем высадили свежий бронедесантный полк, среди конкордианских адмиралов и генералов началась тихая паника. Но даже перед лицом полного разгрома пилоты конкордианских флуггеров и бойцы десантных частей остались верны присяге.
Лишившись надежды вернуться на свои авианосцы, целые эскадрильи спонтанно превращались в камикадзе. Совершенно не предназначенные для таких самоубийственных эволюции клонские торпедоносцы уходили в последнее пике, стремясь взорваться вместе с нашими танками, кораблями и флуггерами на летных полях космодромов.
К счастью, лазерно‑пушечные зенитные батареи и подоспевшие «Орланы» примерно половину героев разнесли в пылающие клочья, а большинство остальных промахнулось мимо намеченных целей – оказывается, на камикадзе тоже надо учиться…
На орбите мы захватили пару изуродованных клонских тральщиков – бесполезные груды металлолома. Также благодаря счастливому стечению обстоятельств и самоотверженности осназа нам достался авианосец «Римуш». По официальной версии, «Римуш» после захвата был признан непригодным к эксплуатации и отведен на орбиту планеты С‑801‑6 (необжитая соседка С‑801‑7, имеющая выразительное кодовое название «Камчатка»), где и обретался до конца войны. Но, как я узнал позднее, клонский авианосец смогли ввести в строй и дважды привлекали к специальным операциям, подробности которых сохраняют гриф «Совершенно секретно» и по сей день.
Таким образом, «Римуш» следует признать самым серьезным трофеем битвы за Город Полковников, который, однако, никогда особо не афишировался. По крайне мере на канале «Победа», насколько мне известно, клонским авианосцем не хвастали.
Что же касается клонских десантных частей, которые были рассечены и окружены в разных районах Города Полковников, – они, поддержав почин своих пилотов, дрались до последнего патрона, а потом поднимались в штыковую атаку отчаяния. В числе прочих была брошена своим командованием на произвол судьбы и знакомая мне рота «Атурана».
Головорезы Мадараспа считали, что им несказанно повезло: их добавили в боевое расписание за три дня до начала вторжения на Восемьсот Первый парсек. Вот, казалось бы, только что они раскрошили отряд манихейских диверсантов в долине Стикса‑Косинуса, а за ними уже залетает десантный транспорт, забирает их и везет навстречу блистательной победе над главным врагом родины – русскими гегемонистами. Это ли не достойное вознаграждение за постылую контрпартизанскую возню?
Егеря распевали свои грозные песни, чистили оружие и писали восторженные письма невестам…
Вечер семнадцатого марта они встретили среди руин ремзавода на Гвардейском озере. Вместе с егерями держали круговую оборону десантники. Горели вмерзшие в свежий ледок гидрофлуггеры. Эвакуировать клонов было некому, бежать – некуда. Русские танки Т‑10 развернулись в цепь и, приняв целеуказание от беспилотного разведчика, открыли шквальный огонь из навесных минометов…
Егеря Фервана Мадараспа продержались дольше других. Они отстреливались даже на рассвете девятнадцатого марта. Наконец, их осталось не больше полувзвода. Наши в очередной раз предложили сдаться. Ферван обнажил свой палаш. «Соратники, – сказал он. – Я намерен обезглавить вас одного за другим, после чего почту за честь застрелиться над вашими телами».
Со стороны егерей, как и ожидалось, возражений не последовало. Однако благородные устремления Фервана встретили отпор со стороны наших пластунов, то есть войсковых разведчиков. Пластуны 34‑го Сибирского полка уговорили своего комбата, чтобы тот разрешил им попытать счастья в захвате клонов живьем. Не из человеколюбия, разумеется, а из чисто профессионального куража.
Егеря сняли гермошлемы, готовясь принять ритуальную смерть из рук своего командира. Но стоило Фервану занести палаш, как повсюду начали рваться светозвуковые гранаты.
Слепящая вспышка крошечного солнца, акустический удар по барабанным перепонкам, тяжесть пистолета в левой руке, отдача от двух выстрелов вслепую, подсечка, падение – таков был незатейливый набор ощущений, который оставили сибирские разведчики Фервану в память о захвате. Затем: плен, попытка самоубийства, собеседования, еще одна попытка, еще собеседования… Но в итоге – все‑таки чудо! Офицер корпуса «Атуран», преданный сын Конкордии, идейный враг Объединенных Наций, в конце концов соглашается честно и без утайки поделиться всеми доступными ему сведениями о Глаголе.
– Как же им удалось склонить Фервана Мадараспа к сотрудничеству? – спросил я в свое время Ивана Денисовича Индрика.
– Кому это «им»? – переспросил он.
– Ну, нашим… нашим вербовщикам?
Индрик поморщился.
– Вербовщики, Саша, – сказал он, – это такие люди, которые во времена наемных армий ходили по селам средневековой Европы и расхваливали прелести военной службы под знаменами какого‑нибудь герцога Фридланда… Сотрудники моего отдела называются иначе.
– Так вы имеете к судьбе Фервана непосредственное отношение? Извините, если спрашиваю лишнее!
– Ваш вопрос правомочен. Вы ведь тоже имеете к ней непосредственное отношение. – Когда Иван Денисович хотел, ему удавалось улыбнуться с неподражаемым обаянием. – Насколько я помню ваш отчет, а я его помню наизусть, вы общались с этим достойным пехлеваном хоть и недолго, но достаточно продуктивно… А я вот наоборот: общался долго и не очень продуктивно. По моим меркам. Обычно я договариваюсь с людьми куда быстрее.
«Так это вы его завербовали?! Лично вы?!» – Все свое восхищение вперемешку с удивлением я оставил при себе. Я и так обычно не произвожу на умных людей впечатления быстрого разумом Ньютона и, уверен, в глубине души Иван Денисович не раз надо мной, тугодумом, потешался. С учеными нашему брату военному вообще тяжело. А уж с учеными полковниками ГАБ!..
– Удивительно, что вообще договорились. – Это я такой комплимент попытался ему отвесить, в завуалированной форме.
Эх, Саша, нашел вуаль…
– И не с такими договаривались, – отрезал Иван Денисович. – Извините, меня ждет Двинский.
Так и побеседовали…
Кстати сказать, именно Фервану принадлежит знаменитое восклицание, которым кавторанг Дегтярев озаглавил в своей книге рассказ о гибели лучших клонских авианосцев под ударами наших Х‑крейсеров. Это было уже в апреле. Ферван изъявил желание встретиться с кем‑либо из тех командиров, которые участвовали в разгроме Группы Флотов «Гайомарт». И вот когда он увидел желтолицего и желтоглазого Велинича в компании таких же желтолицых и желтоглазых офицеров, то и дело разражающихся залпами своего неповторимого, ухающего смеха, он воскликнул: «Клянусь Ашей, вы привели демонов!»
Между тем мы стояли в тридцати шагах от каньона и я продолжал рассказывать Тане о курице, чье неожиданное явление спасло мне жизнь. Вокруг нас – позади и справа, впереди и над головой, в вылинявшем небе и на орбите Глагола – во всем своем великолепии разворачивалась операция «Очищение»…

Образцово‑показательно разворачивалась, между прочим.
Тем удивительнее, ведь с военной точки зрения операция была предельно сложной и балансировала на грани между «авантюрно» и «невероятно». Более того: в конечной редакции наш план отвечал неприлично высоким – для военного времени – стандартам гуманизма! И перенервничать в начале активной фазы нам всем пришлось ой‑ой‑ой как.
Двое суток назад «Вегнер», «Дьяконов», «Геродот» и «Ксенофонт», флагман соединения, появились в граничном слое X‑матрицы. Как и положено Х‑крейсерам, они стабилизировались «на глубине 3.07» – между трехмерным упорядоченным бытием и хаотическим Зазеркальем Вселенной. Оставаясь невидимыми для противника, мы приступили к первичному анализу оперативной обстановки при помощи масс‑локаторов.
Данные полуторамесячной давности полностью подтвердились. В околопланетном пространстве Глагола по‑прежнему находились четыре научные орбитальные станции «Рошни», крепость типа «Шаррукин» и две дюжины спутников. Боевых звездолетов не наблюдалось.
Также с помошью пеленгаторов Бруно‑Левашова удалось доуточнить координаты двух наземных станций Х‑связи. Одна находилась на космодроме Гургсар, вторая – в двух тысячах километров от него к северу, в субарктической области. Ферван Мадарасп (он состоял при нашем оперативном штабе консультантом – под неусыпным надзором вооруженных осназовцев) прокомментировать местоположение второго узла связи не смог. «Так далеко от Гургсара мне бывать не приходилось», – и точка.
– Как и ожидалось, – резюмировал на штабном совещании кавторанг Мормуль, заместитель командира «Ксенофонта», – имеем три объекта, способных в считанные минуты гарантированно связаться с другими планетными системами: орбитальную крепость и две наземные станции.
Сам командир корабля, Валентин Олегович Велинич, на совещание явиться не смог. На корабле закапризничал утилизатор люксогенового шлака и каперанг лично руководил ремонтными работами. Если бы утилизатор не удалось вернуть в строй, мы бы вскоре оказались перед дилеммой: хапнуть по пятьсот бэр на брата или экстренно всплывать в обычное пространство, чтобы вывалить за борт радиоактивный шлак – сияющий, как главная новогодняя елка страны.
– А как же «Рошни»? – поинтересовался подполковник Свасьян, командир рейдового батальона знаменитых «лазоревых беретов». С тех пор как я пересекался со Свасьяном на борту яхты «Яуза», он получил еще одну звездочку на погоны, легкое ранение и репутацию лучшего командира осназа.
– Мы обсуждали этот вопрос еще на этапе первичной проработки, – ответил Колесников. – Проект «Рошни» не предполагает наличия на станциях передатчиков Х‑связи. Установлены только приемники – да и то лишь начиная с четвертой заводской серии.
– Поразительная беспечность, – вставил я.
Еще в учебном центре мне дали понять, что привычная субординация в ходе операции «Очищение» хотя и выдерживается, но на штабных совещаниях каждый из приглашенных имеет право распоряжаться своим голосом почти столь же свободно, как болельщики на стадионе. Что, разумеется, объяснялось исключительным характером операции.
Все посмотрели на меня выжидательно. Я не думал, что мое ни к чему не обязывающее замечание покажется присутствующим офицерам зачином сколько‑нибудь содержательной речи. Пришлось импровизировать на ходу.
– Поразительная беспечность, – повторил я. – Трудно поверить, что научные станции, расположенные в таком важном, скажу даже – беспрецедентно важном районе, не были дооборудованы для дальней связи. Будь я комендантом Глагола, приложил бы все усилия к тому, чтобы смонтировать Х‑передатчик хотя бы на одной из них.
Кавторанг Мормуль саркастически ухмыльнулся.
– Да вы представляете, Саша, что такое Х‑передатчик? Его нельзя сделать из деталей конструктора «Юный звездолетчик» и запитать от батарейки! Это ведь по сути полнокровный люксогеновый двигатель! Который, правда, не в состоянии куда‑либо переместить свой носитель, зато замечательно перемещает через Х‑матрицу пакет электромагнитных волн! Со всеми вытекающими последствиями! Там минимум двадцать, а с учетом отставания конкордианской технологии – сорок тонн сложнейшего оборудования! Плюс люксоген, коммуникации, утилизатор.
При слове «утилизатор» все вспомнили, чем сейчас заняты техники «Ксенофонта» под руководством каперанга Велинича и пригорюнились. Пятьсот бэр никому не хотелось, экстренного всплытия – тоже.
– Пятьдесят семь, с вашего позволения, – пробормотал академик Двинский.
– Чего? – не понял Мормуль.
– Пятьдесят семь тонн. И, уж простите великодушно, не помню точно, сколько там после запятой… Кажется, пятьдесят семь и шесть. Такова масса самого компактного конкордианского Х‑передатчика. Из мне известных, разумеется.
– Спасибо, Константин Алексеевич, – кивнул Мормуль и вновь обратился ко мне: – Ну вот видите? К тому же мы ничего не запеленговали! Значит, все четыре «Рошни» совершенно безвредны!
Думаю, в другой ситуации я бы извинился и закрыл тему, но Мормуль со своим «Юным звездолетчиком» меня задел. Я ведь все‑таки не идиот! Я такой же офицер военфлота, с высшим военным образованием, между прочим. И уж представление о дальней связи у меня имеется!
– Товарищ капитан второго ранга, отрицательный результат в данном случае не является результатом. Разве кто‑то из нас может поручиться головой, что на научных станциях не смонтировано ни одного Х‑передатчика?
– Я – могу! – запальчиво воскликнул Мормуль.
– А вот это лишнее, – сказал Иван Денисович и мгновенно воцарилась полная тишина. Все замерли, перестали крутить в пальцах карандаши и шевелить ложечками в стаканах. Только зудела вентиляция да, заглушённый переборками до шмелиного жужжания, надсаживался в далеком кормовом отсеке агрегат обжимной сварки. – А если Александр Ричардович прав? Если одна, а то и две «Рошни» в состоянии вызвать подмогу? Поправьте меня, если я ошибаюсь, – Иван Денисович легким наклоном головы в сторону Двинского обозначил, что поправки им будут приняты лишь от академика, – но любая долговременная орбитальная станция, «Рошни» в том числе, потянет не только шестьдесят, но и двести шестьдесят тонн лишней нагрузки! Допустим, комендант Гургсара и его руководство оказались не глупее лейтенанта Пушкина и изыскали соответствующие возможности. Что тогда? Владимир, не жалко вам головы?
(Владимиром звали Мормуля.)
– Жалко, Иван Денисович, – сдался кавторанг. – Но вот, положим, лейтенант Пушкин прав. И какие выводы? Неужели будем ломать утвержденный главкомом план на лету и включать в первоочередную огневую задачу еще и все «Рошни»? Получается семь объектов на четыре вымпела. Не понимаю, как отработать подобную огневую задачу в приемлемые сроки.
Под «приемлемыми» сроками Мормуль разумел минуты полторы, в течение которых передатчики клонов не успевали и пискнуть. За те же полторы минуты торпеды и ракеты, выпущенные всплывшими Х‑крейсерами, должны были достичь всех намеченных целей и распылить передатчики на молекулы. Вместе с их операторами, естественно.
Меж тем генерал‑майор Колесников пришел в процессе длительных медитаций на чаинки в своем стакане к взвешенному умозаключению.
– Я, голуби мои, первым делом хочу вам напомнить, что властью, данной мне адмиралом Пантелеевым и лично Председателем Совета Обороны, могу перекраивать план операции «Очищение» так, как сочту нужным. За любые действия Х‑крейсеров отвечаю я и только я. Поэтому призываю вас не бояться смелых импровизаций. Я привык доверять интуиции своих боевых соратников, и если лейтенант Пушкин на пару с Иваном Денисовичем отчего‑то вдруг обеспокоились научными станциями, значит, к их мнению следует как минимум прислушаться. Итого, в практическом разрезе, перед нами два варианта действий. Во‑первых, мы можем попытаться атаковать и уничтожить станции «Рошни» наряду с другими объектами. Задача эта, спору нет, сложная. Решать ее в любом случае придется в два этапа. Но принципиальных препятствий я не вижу. И, во‑вторых, мы можем взять научные станции на абордаж позже – как и собирались изначально. Предлагаю поставить вопрос на голосование.
И кто бы возражал? Да никто! Кроме… ну разумеется, кроме академика Двинского!
– Не сочтите за труд отложить голосование на минуточку, – попросил он. – Я хотел бы сказать два слова… О научной солидарности, с вашего позволения.
О научной солидарности! При всем демократизме наших совещаний, попробовал бы кто‑то другой после предложения Колесникова о голосовании порассуждать на подобные темы!
Тут уместно пояснение.
У нас их было трое, «священных монстров», как выражалась Таня, – Колесников, Индрик и Двинский.
Командовал всеми силами нашего соединения генерал‑майор ГАБ Демьян Феофанович Колесников.
Иван Денисович Индрик, доктор психологических наук и, несомненно, тоже офицер ГАБ не ниже полковника, официально командовал «всего лишь» научно‑исследовательской частью. Однако Ивану Денисовичу всегда удавалось дать столь четкую и взвешенную оценку любой проблемы, что его мнение по большинству вопросов оказывалось решающим и охотно поддерживалось Колесниковым. Поэтому Индрика можно назвать генеральным консультантом и душой операции «Очищение».
И, наконец, Константин Алексеевич Двинский. Академик, физик, инженер, один из патриархов Технограда. Создатель теории границы, положенной в основу технологии Х‑крейсеров.
Он ничем не командовал, но никому и не подчинялся. Авторитет же его был огромен.
Вместе с Константином Алексеевичем на Глагол направлялись полсотни самых разнообразных специалистов, в компанию которых Таня со своей экзотической ксеноархеологией вписалась вполне органично. Потому что, кроме физиков, химиков, математиков, астрономов и геологов, под началом Двинского находились: пять спелеологов, два астроботаника, сейсмолог, палеолог, ихтиолог, конхиолог, семасиолог, философ‑онтолог, философ‑гносеолог и православный богослов отец Василий. Все это аморфное скопление штатской публики, располагающее, между прочим, тремя десятками единиц бронетехники и сотней солдат для охраны, в документах проходило как «Отряд 200». Однако с легкой руки Индрика это скучное поименование было перекроено в «осназ Двинского».
Что бы ни собирался сказать академик (а говорил он порой вещи совершенно неуместные или как минимум необязательные), все члены совещания приготовились послушно внимать – кто с любопытством, а кто с плохо скрываемым унынием.
– Я уже давно смирился с тем, что наша… научная экспедиция… носит не вполне обычный характер и будет сопровождаться человеческими жертвами. Что ж, это печально, но, исходя из сложившихся обстоятельств, неизбежно. Однако сейчас, если только я правильно вас понял, коллеги… товарищи военные, вы намерены поставить на голосование вопрос об убийстве нескольких десятков людей. Причем на этот раз речь идет не о солдатах врага, а о персонале научных станций. А ведь эти люди уже не первый год занимаются тем же, чем намерены заняться после их убийства и мы: исследованием планеты Глагол. Давайте забудем на минуточку о возможной военной направленности их исследований… О том, что часть конкордианских ученых, находясь под идеологическим прессингом своего правительства, мечтает о скорейшей победе над нашей родиной… Я уверен, что в конечном итоге движет ими вовсе не ненависть к Объединенным Нациям и не меркантильный расчет… Что в основе их действий лежит общечеловеческая, неизбывная тяга к познанию… Как сказал бы отец Василий, любомудрие…
«О, как они прекрасны – эти конкордианские рыцари науки, порожденные воображением академика», – вздохнул я.
– И этих людей мы сейчас замышляем убить! Прямо на рабочих местах! Вот я представляю себе подобную ситуацию… Иду я по Технограду… Скажем, из своего кабинета по направлению к… к…
– К кабинету своего заместителя? – предложил Иван Денисович.
– Да нет же! К этому… прости господи… вихревому бассейну! Готовлюсь к очередной серии экспериментов… Как вдруг все взрывается, горит, грохочет и меня вульгарнейшим образом разрывает на кусочки! Вот что я себе представляю, товарищи военные. Хочу вам сказать, что я полностью солидарен с конкордианским персоналом, который несет свою научную вахту на станциях «Рошни». И я протестую! – Двинский неожиданно и резко повысил голос. – Протестую! И готов объявить голодовку! Отказаться от участия в экспедиции! И вообше от всякого участия в подобном кровавом предприятии! Если только вы, товарищи, – заключил он тихонько, явно напуганный собственным криком, – намерены путем голосования благословить убийство безоружных ученых… и лаборантов.
В начале выступления академика Колесников пытался миролюбиво улыбаться, но вскоре стремительно помрачнел. Да, Демьян Феофанович не на шутку разозлился, о чем свидетельствовали побагровевшие щеки и побелевший кончик носа, и был готов сообщить академику нечто очень и очень резкое…
Но не успел. Иван Денисович ловко перехватил инициативу:
– Константин Алексеевич, дорогой, спасибо вам за замечательное выступление. Очень своевременное выступление! В самом деле, что‑то нас заносит… Сказывается напряжение… На войне чересчур легко сделать необдуманный шаг… В то время как научная солидарность, которая, по сути, является одной из форм гуманизма…
«Черт, да решайте уже что‑нибудь, – подумал я устало. – Давайте поскорее воевать, пока в системе нет ни одного клонского звездолета!»
От интенсивной эксплуатации Х‑крейсеров во время битвы за Восемьсот Первый парсек комфортнее и надежнее эти корабли никак не стали. Только наоборот.
Даже в «штабном зале», самом большом обитаемом помещении Х‑крейсера, было душно, влажно, сумеречно и холодно. Как мне показалось, температура за время нашей дискуссии упала градусов на пять. Безумно хотелось курить, но это строго возбранялось везде, кроме капитанского салона и крошечных тамбуров перед гальюнами.
Каждую минуту нашего пребывания в граничном слое X‑матрицы полтора кило люксогена отрабатывались в активном цикле стабилизации и превращались в шлак.
В штатном режиме шлак перемешивался в утилизаторе с веществом‑поглотителем и помещался в изолирующие ампулы, годные к многодневному хранению.
В том самом утилизаторе, который вышел из строя час назад.
На время ремонта шлак, прожигающий обычную сталь, как уголек – лист папиросной бумаги, пришлось перенаправить в аварийный бункер с хризолиновой облицовкой.
У бункера дежурили два техника в скафандрах. На вооружении у техников состояли ведра с поглотителем и совковые лопаты. Когда в бункер с вкрадчивым шипением поступала очередная порция шлака, один техник вручную отдраивал люк, а второй быстро вбрасывал в него несколько лопат поглотителя.
Поглотитель трещал и плевался струями радиоактивного дыма. Люк спешно задраивали. Затем из принесенного ручного дезактиватора распыляли «аэрозоль Д». Аэрозоль связывал частички радиоактивного дыма и оседал повсюду в виде гнусной салатовой слизи.
На подаче ведер со свежим поглотителем стояла четверть всего экипажа.
Ясное дело, продолжаться долго подобный аврал не мог. И пока Иван Денисович под тяжелым взглядом генерал‑майора восхвалял гуманизм академика Двинского, столбик температурного датчика бункера подступил к красной отметке и почти моментально перемахнул ее.
«Понимаете, Шурочка, – пояснял мне потом Вокас Суконцев, старший корабельный врач «Ксенофонта», похохатывая и притом даже как‑то подвывая гиеной, – там все светилось! Если бы не новые скафандры «Гранит‑ЗТ», техники получили бы лучевые ожоги четвертой степени! Представляете? Четвертой! Богатейшая клиническая картина! Поражение подкожной клетчатки! Даже костей! И это nihil aliud nisi чисто ожоговая симптоматика, мы не говорим о последующей лучевой болезни!»
И ладно бы речь шла только о прелестях, расписанных Суконцевым. Последствия начавшегося прогорания бункера были непредсказуемы в самом плохом смысле слова. Радиоактивное заражение корабельной атмосферы, пожары, взрыв – что угодно и притом в любых сочетаниях.
– Говорит центральный! – Голос принадлежал Велиничу, командиру корабля. – Прошу срочно явиться Мормуля и генерал‑майора Колесникова!.. Да, Свасьян, вы тоже подходите.
Тон командира не предвещал нам в ближайшем будущем легкой жизни. Не знаю кто как, но я сразу понял: утилизатор починить не удалось. Иначе Велинич ни за что не стал бы столь бесцеремонно вызывать в центральный отсек генерал‑майора Колесникова, как если бы тот был вторым замом командира трюмной команды.
– Что? Что такое? Мы ведь еще не закончили обсуждение! – всполошился Двинский.
– Ничего не попишешь, Константин Алексеевич, – со смиренным злорадством сказал Колесников. – На корабле командир – царь и бог. Если вызывает – значит, надо. Извините.
Мормуль, Колесников и Свасьян стремительно удалились.
– Ну все, начинается, – констатировал Иван Денисович.
– Что начинается?! Имейте в виду – насчет голодовки я не шутил! – Двинский никак не желал вернуться с небес на палубу.
– Не волнуйтесь, Константин Алексеевич. Держу пари: сейчас вариант с уничтожением станций «Рошни» отпадет сам собой.
Индрик был абсолютно прав. Как всегда. «3‑з‑зынь! 3‑з‑зынь! 3‑з‑зы‑ынь!»
– Внимание, общая радиационная тревога! Сработала автоматическая блокировка переборочных дверей! Без служебной необходимости каюты не покидать! По осевым проходам перемещаться только в изолирующих противогазах!
Говорил не Велинич, а Мормуль.
«А быстро они до центрального добежали», – мелькнула мысль. И еще: «Ну все теперь. Люксогеновый шлак небось через край бункера хлещет. Только бы Таня там у себя в каюте не запаниковала… Впрочем, человек она крепкий, она не станет. А почему я решил, что крепкий? Да потому что!»
Но аргументация «потому что потому» меня не устраивала – слишком хорошо я представлял себе весь спектр возможных аварий на боевом корабле. С каждой секундой мое беспокойство за Таню росло. Дорого бы я дал, чтобы оказаться в каюте, которую она занимала вместе с тремя другими женщинами‑учеными, втихаря ревновавшими молодую выскочку к своему кумиру Двинскому. (Разумеется, ревность их обреталась не в сексуальной, а в «любомудрической» плоскости.) Я бы успокоил ее, утешил, помог разобраться с противогазом, а если, не приведи Господь, пришлось бы покидать корабль – провел через хаос задымленных коридоров к спасательной капсуле…
– В крейсере по местам стоять к всплытию! Всем надеть повязки! Повторяю специально для гражданских лиц: зажмурьтесь и закройте глаза черными платками, которые находятся у вас на шее!
Это Велинич правильно уточнил. В учебном центре условные всплытия‑погружения Х‑крейсеров отрабатывались. Но то, что настоящие осназовцы, бойцы Свасьяна, усвоили мгновенно, семасиологам и палеонтологам из «осназа Двинского» давалось с трудом. Некоторые ученые по команде «к всплытию!» упорно закрывали платком не глаза, а нижнюю половину лица – сказывалась мода на вестерны, пришедшаяся на их детство (я тогда еще не родился).
Вот и Двинский, вместо того чтобы последовать приказу Велинича, невесть зачем вытаращился в дальний угол между подволоком и переборками.
– Константин Алексеевич, пожалуйста… – начал я, но Индрик жестом остановил меня, быстро встал, подошел к Двинскому и несколько раз провел рукой перед остекленевшими глазами академика. Обморок?
– Даю отсчет! Десять!.. Девять!
Не прокомментировав результаты своего эксперимента, Индрик сам натянул на глаза Двинского повязку.
– Что с ним?
– Почему‑то в ступоре. После будем разбираться. Полагаю, все дело в Глаголе. Дистанционно воздействует на психику… Давайте, Александр Ричардович, побережем теперь наши глаза.
– Два!.. Один!..
Шибанувший в ноздри озон свидетельствовал о том, что крейсер благополучно выскочил из граничного слоя Х‑матрицы.
– Всплытие! Опорожнить аварийный бункер за борт! Отсеки с восьмого по десятый – на вытесняющую вентиляцию!
Я стянул черный платок на грудь. Двинский, слава Богу, ожил.
– Что вы видели, Константин Алексеевич? – ласково спросил у него Индрик.
– Я видел человека. Вон там. – Двинский указал в ту самую точку, на которой сфокусировался его взгляд накануне всплытия.
– Какого человека?
Пока Двинский медлил с ответом, Велинич и Мормуль, сменяя друг друга, продолжали вести по трансляции наш праздничный концерт.
Мормуль:
– Отбой общей радиационной тревоги! В отсеках с первого по седьмой герметизация разблокирована!
Велинич:
– Боевая тревога!
Мормуль, мимо микрофона, но так, что слышно по трансляции:
– Валя, ты посмотри только на эту хрень…
Велинич, тоже мимо микрофона:
– Ну ничего себе тещин блин…
Велинич, по трансляции:
– Лейтенант Пушкин, срочно зайдите в центральный!
«Что это они там узрели?» – встревожился я. Позабыв об отбое радиационной тревоги, я нацепил изолирующий противогаз и, с трудом вписываясь на бегу в узкие двери, рванул на зов старшего по званию, как лосось на нерест.

– Слоник прибежал, – хихикнул у меня за спиной контролер Филипп, когда я спустя рекордные полминуты появился в центральном отсеке. – Противогаз‑то сними, Саша, вроде не горим пока.
Главный командный пункт корабля был погружен в психотически‑производственную атмосферу, наша летающая фабрика готовилась выработать некоторое количество смерти и поделиться ею с гарнизонами Глагола. Одновременно согласовывались огневые задачи с всплывшим неподалеку «Вегнером» и нацелившимся на орбитальную крепость «Дьяконовым». «Геродот» пока еще не всплыл, что наводило на щемящие сердце подозрения: а всплывет ли он вообще?
Едва успев сплюнуть в многотерпеливый космос центнер люксогенового шлака и тем самым временно закрыв тему радиационной катастрофы, «Ксенофонт» спешно анализировал обстановку.
Приказы отдавались в пулеметном темпе.
В течение одной‑единственной минуты Х‑крейсер приступил к подъему истребителей, назначил ближайшего соседа палачом приполярного узла дальней связи и выпустил ракеты «Шпиль». Одни «Шпили» наводились непосредственно на стратегические объекты космодрома Гургсар, другие были запущены на орбиту ожидания, откуда их предполагалось направлять против радаров ПКО по мере поступления разведданных.
– Саша? Хорошо, что подошел! Гляди, это что такое – Котел? – По‑дружески приобняв за плечи, каперанг Велинич подвел меня к панорамному экрану.
– Наверное, – пробормотал я. – Из космоса мне его видеть не доводилось…
Глагол занимал всю рабочую зону экрана, не помещаясь в него полностью и на треть. Терминатор рассекал видимую часть планеты почти ровно пополам. По левую руку от меня планета светилась тусклым желтоватым светом, по правую – утопала во мгле. Чуть вправо от терминатора, на черном фоне ночной стороны планеты, перемигивались багровые и фиолетовые сполохи. Сполохи складывались в пунктир, намечающий исполинскую окружность.
Я скосил глаза на масштабную сетку. Диаметр окружности около полутора тысяч километров, по размерам – вроде бы Котел, если верить Фервану. Но вот что сейчас творится на границе Котла – спросите чего полегче.
Мое «наверное» любознательного Велинича не устраивало.
– Да знаю я, что не приходилось! Ты мне главное объясни: что за вспышки? Если мы их видим из космоса – причем сквозь атмосферу, – значит, источники света имеют огромную мощность! Вот вы, когда в лагере сидели, должны были отсветы похожих фейерверков видеть за горизонтом, верно?
– Верно. Но я ничего такого не видел. Значит, не было в феврале фейерверков!
Тут Велинича отвлекли докладами.
Наши ракеты успешно поразили объекты на космодроме Гургсар. «Вегнер» вскрыл несколько позиций противокосмических ракет и начал подготовку к залпу с одновременным упреждающим маневром уклонения.
Командир «Дьяконова» сообщил об уничтожении клонской орбитальной крепости. Манера доклада была столь неформальной, что покраснели многие бывалые офицеры, в том числе и подполковник Свасьян.
Свасьян, кстати, очень переживал за «Дьяконова». Х‑крейсер перевозил большую часть его батальона вместе со всей техникой. Даже небольшие повреждения корабля могли привести к срыву высадки ударных сил десанта, а это, в свою очередь, означало бы, что надо сворачивать всю операцию.
Но аварией нашего утилизатора квота невезения на тот день была исчерпана. Молитвы отца Василия возымели свое действие и дальше все шло сравнительно гладко.
Из Х‑матрицы явился ко свету пропащий «Геродот». Это было как нельзя кстати. Согласно плану, его флуггеры должны были сбить все клонские спутники, а взамен развесить наши.
Истребители с «Ксенофонта», достигнув плотных слоев атмосферы, подтвердили, что в воздушном пространстве активность противника – нулевая.
Нам удалось повторить 9 января в миниатюре. Тогда клоны застали врасплох базы Объединенных Наций в Синапском поясе, теперь же наши Х‑крейсера, практически не встретив сопротивления, быстро подавили ключевые объекты противокосмической обороны и создали предпосылки для высадки десанта. Такому обороту дел удивляться не приходилось: где‑где, а в районе Глагола нашего нападения конкордианские адмиралы ожидать никак не могли, поскольку были твердо уверены, что координаты планетной системы русскому Генштабу неизвестны.
– Да, Саша, насчет Котла, – накомандовавшись всласть, Велинич возвратился ко мне. – Ты мне вот на какой вопрос ответь: опасно пролетать над этой штукой в космосе или нет?
– И снова же: не могу знать, Валентин Олегович!
– Ну консультант, ну светлый умище! «Не бывал», «не видал», «не могу знать»…
– А я, Валентин Олегович, еще в Городе Полковников этот вопрос ставил со всей прямотой! Относительно целесообразного использования навыков лейтенанта Александра Пушкина, то есть себя! И, если помните, рапорт писал о зачислении в летный состав «Ксенофонта»! Я же пилот! Мне, думаете, очень приятно знать, что мои коллеги на «Орланах» сейчас Гургсар причесывают, а я тут перед вами из‑за своей некомпетентности краснею…
– Не кипятись, Саша, причешешь еще, – вмешался в наш разговор Колесников, отходя от флагманской консоли. – С тем, что ты пилот и герой, никто не спорит. Но отпускать тебя сейчас в боевые вылеты мы не можем – слишком риск велик. Ты ведь у нас теперь ОВТ.
ОВТ означает «очень важный товарищ» и к людям обычно не применяется. На военном жаргоне аббревиатурой ОВТ обозначают особо ценные и притом уязвимые объекты конвоирования – скажем, люксогеновые танкеры. «Встретить ОВТ «Корсунь» там‑то», – довольно типичная директива для тяжелых истребителей. «ОВТ принят на седьмую площадку», – из переговоров диспетчеров космодрома.
– Вот‑вот, – согласился каперанг. – Ладно, Саша, раз ты знать не можешь, примем в качестве вводной, что опасно… Володя! – обратился он Мормулю. – Передай этому матерщиннику Торпилину на «Дьяконов» депешу такого содержания: «Выполнять маневр сближения так, чтобы не входить в воображаемую проекцию Котла на плюс бесконечность. При условии, что проецирование выполняется источником света, размещенным в центре Глагола». Так и передай, лысый корень, а слова «конус» не говори! Пусть голову поломает‑то над нормальными русскими понятиями! После Восемьсот Первого по‑уставному докладывать совсем разучился! Покоритель четвертого измерения желторожий, кха‑кха‑кха…
Последнее было, конечно, формулой дружеского одобрения: на Х‑крейсерах все ветераны – «желторожие».
– Не нравится мне эта штука – жуть, – пояснил Велинич, указав на Котел.
Колесников кивнул:
– Да, прямо первый круг ада какой‑то…
– Лимб, – согласился я.
– Что? – не понял Велинич.
– У Данте. Первый круг ада называется Лимб.
– О! А говоришь, ничего не знаешь! А второй?
– А второй не помню.
– Нет, все‑таки хреновый из тебя, Сашка, консультант, даже про ад ничего разъяснить толком не можешь… Да не дуйся ты, дядька Велинич шутит!
Через двадцать минут «Дьяконов» и «Ксенофонт» сблизились, заняли общую орбиту и приступили к высадке штурмового эшелона десанта.
Через час люди Свасьяна запустили с поверхности Глагола зеленые фоторакеты и продублировали по рации: «Обстановку контролируем полностью. Готовы встречать ОВТ».
А еще через полчаса десантные «Кирасиры» доставили меня, Таню, Двинского и других ученых прямиком на летное поле космодрома Гургсар.

Глава 2
Дневник генерального конструктора

Апрель, 2622 г. 
Субмарина противокосмической обораны «Иван Калита» 
Планета Грозный, система Секунды 

«День Дин месяца Фарвардин, то есть 12 апреля.
Этот роскошный бумажный ежедневник заслуживает того, чтобы рассказать о нем отдельно. Когда я открыл стыковочный шлюз клонского буксира, поток воздуха вынес из недр корабля и швырнул мне прямо в физиономию пухлую книженцию с золотым обрезом. Я и в обычной жизни не особо ловок, а уж в вакуум‑скафандре так и вовсе неуклюж. Но ежедневник сам впорхнул мне прямо в руки, так что ловить его не пришлось.
Принадлежал он капитану судна, старшему лейтенанту Нуману Эреди, и был позабыт на борту «Мула» во время поспешного бегства. Пожалуй, можно сказать, что я, как новый, хотя и непрошеный капитан буксира, имею на этот ежедневник некие богоданные права.
Все даты здесь проставлены, само собой, на фарси. Поэтому мне пришлось прибегнуть к услугам «Сигурда», чтобы привести их к родному григорианскому календарю. Этим процессом я так увлекся, что разметил блоки страниц с 1 апреля до 15 июня. А теперь вот сижу и думаю, не поспешил ли я: до 15 июня еще надо дожить…
Сегодня День космонавтики. Русские напомнили.
Для них это большой праздник. Для меня, если вдуматься, тоже. Но в Европе и Южной Америке его так широко не празднуют. И, конечно, никогда не объявляют выходным днем.
Писать я совсем разучился. Но раз уж пообещал – значит, придется.
Полина наделена даром удивительно ясного мышления.
«Ты должен вести дневник. Мы не знаем, что будет завтра. Но сегодня ты должен написать обо всем, что с нами уже случилось», – сказала она.
Выходит, к истории Полина относится куда серьезнее, чем…»

«День Ард месяца Фарвардин, то есть 13 апреля.
Много ты напишешь в День космонавтики, как же.
Вчера к нам в каюту вломилась веселая компания под предводительством самого капитана Бариева и утащила нас на общее застолье.
Пили за Гагарина, за победу, за жен и подруг, за ракеты «Зенит» и за «большие звезды» (русская идиома, означает быстрый карьерный рост офицера). В качестве выпивки выступала, разумеется, самодельная водка из разбавленного спирта, но для Полины нашлась бутылка красного вина без этикетки. В качестве праздничных блюд предлагались: полбанки свиной тушенки, маленький черный хлебец и по апельсину на человека.
Вполне представительное меню для субмарины, которая с 9 января действует в отрыве от своих баз. Как объяснил мне один из пилотов, некто Гандурин, русским транспортным флуггерам за зиму удалось дважды прорвать конкордианскую блокаду Грозного и доставить для субмарин провиант и ракеты. Без этого они полностью утратили бы боевую ценность еще в феврале.
Ну так вот. Коль уж волею Полины на меня возложена роль летописца, честь имею сообщить тебе, мой неведомый читатель, следующее.
Меня зовут Роланд Эстерсон, мне 43 года. Я родился, рос и учился в Швеции. Выучился на аэрокосмического инженера. Заключил контракт с концерном «Дитерхази и Родригес» (Южноамериканская Директория). Работал в Патагонии. Затем – на научно‑производственной базе «Боливар» (Церера, Солнечная система).
Дело моей жизни – «Дюрандаль», первый в мире истребитель с генератором защитного поля.
Если будет время, я напишу о мотивах своего бегства из концерна «Дитерхази и Родригес» подробнее. Пока что лишь голые факты.
В октябре 2621 года я угнал экспериментальный образец истребителя «Дюрандаль» и совершил вооруженный захват магистрального контейнеровоза «Фрэнсис Бэкон». Со мной был один немолодой поляк, тоже инженер, некто Станислав Пес. Силой оружия мы принудили экипаж «Бэкона» доставить нас на орбиту планеты Фелиция (система Львиный Зев).
«Дюрандаль» я утопил при посадке на Фелицию. Станислав Пес погиб вместе с флуггером, а я некоторое время вел жизнь Робинзона.
Все самое интересное в моей жизни случилось после встречи с госпожой Полиной Пушкиной… Но, я чувствую, такими темпами я никогда не перейду к главному, а именно к нашему отлету с Фелиции. Черт знает что такое! Что в начале писать, что потом?! У меня одна‑единственная, самая что ни на есть частная история – и то не ясно, как ее изложить.
Как только эти античные римляне писали свои «Анналы» и «Всеобщие истории»?»

«День Асман месяца Фарвардин, то есть 15 апреля.
Мы продолжаем движение на юг.
Сорок узлов – впечатляющая скорость, если учитывать, что «Иван Калита» держит ее на глубине девятьсот метров.
Это значит, что уже через пять дней мы прибудем к берегам Южного полярного континента Грозного. Его здесь называют без затей: Антарктида.
Надо спешить!
Итак, мы с Полиной оказались на борту конкордианского эскадренного буксира «Мул».
Буксир имел повреждения, местами довольно серьезные.
Когда я заправлял маневровые двигатели «Мула» топливом, с нами внезапно вышел на связь какой‑то конкордианский офицер.
Полина, которую я оставил в рубке, так испугалась, что мгновенно выключила все тумблеры на пультах, до которых смогла дотянуться.
Разумно: ну о чем нам было говорить с клонами?
Я своими глазами видел аккуратно выведенный из строя узел связи на космодроме Вары‑8. Значит, нас могли вызвать только с борта некоего военного звездолета Конкордии. И еще не хватало, чтобы его командир, осознав, что буксир оприходован неприятелем, решил смыть позор со славного знамени конкордианского флота, уничтожив «Мул», а вместе с ним – и нас.
Определить, где находится вызывающий нас конкордианский звездолет, мы не могли. Но легко было представить себе, как он скользит вслед за «Мулом» по орбите, впившись в буксир лучами радаров.
Стало ясно, что судьба не оставила нам выбора. Нам нужно было срочно уходить в Х‑матрицу. Но астропарсер буксира позволял переместиться лишь к двум планетам: Грозному и Тэрте. Причем Тэрта отпадала сама собой – до нее не хватало люксогена.
Полине пришлось в одиночку отправиться в святая святых буксира: отсек маршевых двигателей. Там, как я и предрекал, ее ожидали четыре больших желтых рубильника.
К счастью, не нужно было опускать их все одновременно. Достаточно было переключить рубильники последовательно, один за другим, после получения команды из ходовой рубки.
Я кое‑как захватил «Сэнмурв» носовыми буксирными манипуляторами «Мула».
Затем дал тягу на разгонные двигатели – запустились только три из пяти.
Учитывая, что буксир имел серьезные повреждения кормовой части, просто чудо, что разгонными двигателями можно было в принципе управлять с ходового мостика.
Мы сошли с орбиты и продолжили набирать скорость, двигаясь в направлении одного из спутников Фелиции со смешным названием Ухо‑2.
Невидимый конкордианский звездолет никак себя не проявлял, за что ему огромное спасибо. Как знать, может, это было транспортное или вспомогательное судно?
Когда приборы показали, что пороговая скорость набрана, я передал Полине по трансляции: «Включай!» И добавил: «Я люблю тебя».
Она ничего не ответила, и через несколько секунд мы исчезли в…»

«День Замьяд месяца Фарвардин, то есть 16 апреля.
В Х‑матрице мы исчезли.
Вчера мне снова пришлось прерваться – по подлодке была объявлена боевая тревога. Гидролокаторы обнаружили впереди по курсу неопознанный крупный объект. Все мы догадываемся, что это был за «крупный объект», но не то что говорить, даже думать об этом жутковато.
Бариеву пришлось провести энергичный маневр уклонения, после которого я начал догадываться, что значит «мертвая петля на подводной лодке». Потом меня пригласили в кают‑компанию смотреть самодельный видеожурнал «Океанская стража небес», гордость пресс‑офицера подлодки Семипятова. Вскоре накрыли ужин.
После ужина я взялся было за дневник… К сожалению, я совершенно забыл, что у меня назначена очередная лекция для русских пилотов! Но вестовой напомнил. Так и вышло, что остаток вечера я объяснял пилотам особенности применения подвесного вооружения «Дюрандаля» при включенном защитном поле. Засиделись до трех ночи. И вот я наконец выспался и теперь с чувством исполненного долга возвращаюсь к истории нашего перелета на «Муле». Когда буксир вышел из Х‑матрицы, я ахнул. Едва ли нас отделяла от поверхности Грозного тысяча километров!
Подумать только: одна тысяча! С точки зрения теории межзвездных перелетов, «Мул» вышел из Х‑матрицы не просто «близко от Грозного» – можно сказать, логически мы разбились о поверхность планеты. К счастью, истины умосозерцания и истины опыта – не одно и то же.
Полина, которая находилась в двигательном отсеке, должна была сообщить мне, что у нее все в порядке. Но она хранила молчание и на мои запросы не отвечала.
«Отправился за ней. Оказалось, Полина с трудом перенесла Х‑переход. Она в прямом смысле слова утратила ощущение реальности! Вертела головой из стороны в сторону и пыталась снять шлем скафандра.
Я поспел очень вовремя! Еще минута‑две, и ей это удалось бы. А ведь атмосфера на борту «Мула» была не самая подходящая: высокое содержание токсичных цианидов при температуре минус семьдесят по Цельсию и давлении в одну треть от нормального. Недаром экипаж «Мула» предпочел ретироваться на Фелицию, ой недаром!
Я кое‑как привел Полину в чувство и привел ее в ходовую рубку.
Включил приемник. Цифровые каналы молчали.
Переключился на аналоговые…
Сердце дрогнуло. Эфир полнился мерзкими многоголосыми пришепетываниями и щелчками.
В первую секунду показалось, что слышу искаженную человеческую речь на неизвестном языке: «Шшшап… Шапанат… Ас‑ссу… Жицт… Цт… Цт… Шшапанапат».
– Выключи немедленно, – жалобно попросила Полина.
– Что это, как ты думаешь?
– Не знаю, выключи! Я щелкнул тумблером.
– Здесь кто‑то есть, – сказала Полина.
– Здесь – это где?
– Здесь. Возле Грозного.
– Думаешь… чужаки? Может, еще послушаем?
– Ни в коем случае! Полетели отсюда, скорее!
– Не получится. Посмотри вот на это. – Я показал ей на группу топливных индикаторов. – «Мул» сжег слишком много люксогена, его теперь осталось меньше пороговой массы. Мы вообще не можем войти в Х‑матрицу.
– Хорошо. Тогда ты решай. Как скажешь – так и будет.
– Что уж теперь решать? Полетели на Грозный. Даром, что ли, флуггер с собой волокли?
Чтобы перейти на «Сэнмурв», провозились еще минут сорок. Тяжелые минуты, если учитывать, что любые страхи не казались нам преувеличенными. Все было возможно. И обстрел конкордианскими зенитными ракетами, и появление «неопознанного противника», и даже встреча с одиноким рейдером Объединенных Наций, который имел все основания расстрелять беззащитный клонский буксир.
Наконец, отправив Полину в воздушный шлюз гидрофлуггера, я задержался у внешнего люка на несколько секунд и огляделся по сторонам.
Космический горизонт был совершенно чист. Не полз по освещенной стороне Грозного черный клоп орбитальной крепости, не перемигивались маневровыми дюзами корабли вражеской эскадры, не роились звездочки флуггеров.
Конечно, если ты вглядываешься в черноту над голубым диском планеты и видишь одни только звезды, это ни о чем не свидетельствует. Как мне рассказывали знакомые пилоты концерна «Дитерхази и Родригес», уже на расстоянии в сто километров авианосец, покрытый космическим камуфляжем, превращается в точку. Догадаться о его присутствии можно лишь в том случае, если он любезно подставит наблюдателю корму и включит маневровые двигатели.
Я не показывал своего страха Полине, но меня изрядно напугало потустороннее бормотание, услышанное по рации. После него я ожидал увидеть в космосе… нечто.
И вдруг… «Шшшап… Шапанат… Асссу… Жицт… Цт… Цт… Шшапанапат».
Бормотание теперь звучало прямо в моих наушниках! На волне нашей связи!
Я мгновенно нырнул вниз и принялся лихорадочно задраивать за собой люк.
– Ты слышал это?! Ты слышал?! – закричала Полина.
– Да… Да. Ничего страшного… Это какая‑то наводка… Электромагнитная наводка… – («Только не молчать! – приказал я себе. – Говори любую ерунду, болтай без умолку!») – Не волнуйся… Чего только в космосе не услышишь… Мало ли какие здесь радиоисточники… Я когда‑то читал книгу про сигналы‑фантомы…
При этих моих словах наконец загорелся зеленый глазок: люк задраен, полная герметичность шлюза!
Я нажал на кнопку вентиляции. В шлюз хлынул воздух. Столбик индикатора давления начал расти, споро карабкаясь наверх по логарифмической шкале килопаскалей.
– Роло, – ровным голосом сказала Полина. – Роло, пообещай мне одну вещь.
– Какую?
– Если будет опасность, что мы окажемся в лапах… в лапах… этих … Ты сделаешь так, чтобы я… умерла.
– Да что за глупости! Каких этих ?
– Ты понимаешь прекрасно, что я имею в виду. Не клонов. Тех, кто бормочет в наших наушниках.
– Забудь. Уже никто ничего не бормочет.
– Это потому что люк закрыт и корпус не пропускает радиосигналы… Ты же мне сам объяснял. Но они там, вокруг Грозного. От того, что ты закрыл люк, они ведь не исчезли.
Я не знал, что ответить… Но вот и долгожданные 100 кило‑паскалей, нормальное атмосферное давление!
Внутренний люк шлюза распахнулся. «Сэнмурв» к тому времени начал казаться мне таким уютным, таким родным, будто я появился на свет и вырос на борту гидрофлуггера. Хорош фатерлянд, только подумать…
Как бы там ни было, я ликовал: мы снова дома! Правда, этот «дом» предстояло теперь не спалить в атмосфере, не разбить при посадке и не уронить на голову клонским зенитчикам.
Не буду описывать, как я гасил скорость, как входил в атмосферу, успокаивал Полину и спорил сам с собой относительно того, стоит ли включать приемник.
Скажу лишь, что за этот полет считаю себя достойным Королевского ордена Полярной звезды командорской степени первого класса. Поскольку русские таких не выдают, готов удовольствоваться скромной Звездой Героя России.
Когда «Сэнмурв» шел уже на дозвуковой скорости на высоте в полтора километра, я все‑таки включил приемник.
Я полагал, что нас в процессе снижения засекла клонская система противокосмической обороны. «Сэнмурв» должен был автоматически и притом вполне вменяемо отвечать на запрос «свой‑чужой» – поэтому клоны вряд ли стали бы сбивать нас сразу. Но связаться с нами по рации их командиры были просто обязаны. Я понятия не имел, что мы станем им отвечать, но послушать их запросы не мешало.
В эфире, однако, царило молчание, а переключаться на аналоговый тракт я не отваживался. Охота мне было лишний раз слушать царапающее нервы «шап‑шапанат»!
Мы летели почти точно вдоль 7‑й северной параллели. Океан был разграфлен бесконечными грядами волн. Гидрологическая панель «Сэнмурва» показывала 4,5 балла, автопилот любезно предупреждал, что посадка при таком шторме возможна, но нежелательна.
Я задал автопилоту курс строго на запад, откинул спинку кресла в полулежачее положение и снял шлем.
Я прожил в наглухо запечатанном скафандре всего‑то около шести часов. В эту четверть суток уложились все операции по подготовке «Мула» к отлету с орбиты Фелиции, прибытие в окрестности Грозного и последующий полет на «Сэнмурве» во всех фазах: орбитальной, суборбитальной и атмосферной. Но ощущения были такие, будто я таскаю на себе скафандр не меньше недели. Представляю, каково пришлось бедняжке Полине!
– Снимай шлем, – сказал я. – Теперь уже не страшно. На такой высоте даже внезапная разгерметизация кабины нас не убьет, так что подышим полной грудью.
– А скафандр? Скафандр уже можно?
– В принципе да… Но лучше пока не надо.
– А что такое?
– Видишь ли… Сядем – объясню. Хорошо?
– Великий инженер Роланд Эстерсон обзавелся суевериями бывалого пилота?
– Можно и так сказать.
– Куда мы сейчас летим?
– Вот это я и хотел с тобой обсудить. Если мы сейчас не изменим курс, то через полчаса увидим береговую черту здешнего центрального континента. В момент пересечения береговой линии мы будем находиться примерно в четырех сотнях километров к северу от Новогеоргиевска. В городе есть космодром. Но проблема в том, что он наверняка занят клонами.
– А космодром нам нужен? Мы ведь можем приводниться?
– Это было бы безопаснее – при моих талантах. Но на такие волны, как сейчас, лучше не садиться.
– И что же?
– Если верить карте, в ста восьмидесяти километрах к северо‑западу от Новогеоргиевска есть большое озеро. Думаю, лучше всего попробовать сесть там.
– А клоны?
– Клоны – это, конечно, неприятно. Но где‑то на обозримом расстоянии от клонов должны быть и русские танки, верно? Те самые, против которых геройствуют отважные заотары, если верить «Хосровской заре». Иными словами, если мы не хотим новой робинзонады на безлюдных задворках фронтовой планеты, нам следует выбрать посадочную площадку с таким расчетом, чтобы оказаться к русским поближе.
– Ну положим.
– Но и это еще не все. Дело в том, что к северу и к югу от того коридора сносной погоды, которым мы следуем, сейчас бушуют лютые шторма.
– Откуда тебе это известно?
– Я сужу по облачному рисунку циклонов, который мы видели из космоса.
– Вот это аргумент! – фыркнула Полина.
– Согласен. Но лучше перестраховаться. Так что самое разумное – попробовать сесть на поверхность того озера».

«День Мантра Спанд месяца Фарвардин, то есть 17 апреля.
Я посадил «Сэнмурв» без особых происшествий (хотя поплавки плюхнули очень сильно) и аккуратно повел флуггер к береговой черте.
Озеро резко, без песчаного пляжа переходило в глухой лес. Высота деревьев впечатляла – метров сто, а то и сто двадцать! Будь они еще чуть выше – и навязанная лесом крутизна посадочной глиссады не оставила бы нам шансов уцелеть.
Теперь, глядя на этих исполинов из кабины севшего «Сэнмурва», я с горечью осознал, что собственноручно загнал флуггер в западню. Взлететь вновь скорее всего просто не получится. Не вытяну я сто двадцать метров высоты от точки отрыва до леса… Но делиться этими соображениями с Полиной я не спешил.
– Ну что же, госпожа астроботаник, поздравляю с мягкой посадкой.
– Спасибо, Роло! Ты – настоящий ас!
– Пока только учусь… А теперь рассказывай, какие опасности таит природа Грозного и как с ними бороться?
– Судя по всему, мы находимся в знаменитых многоярусных джунглях с «надлеском». «Надлесок» – это паразитарная растительность, которая самочинно прописалась на огромных мясистых листьях верхнего яруса. Считается, что на Грозном самые красивые орхидеи… и единственные в своем роде птицеядные растительные виды.
– Птицеядные?
– Да. Воздушные корни паразитов, растущих наверху, обладают псевдомускулатурой. Ночью они реагируют на тепло, которое излучают птенцы. Они незаметно пробираются в гнезда и… и убивают птенцов. А потом в них укореняются и получают из их трупиков необходимые органические вещества.
– Бр‑р‑р… Веселая у тебя наука.
– Это еще цветочки. Вот на Трайтаоне…
– На Трайтаоне ягодки, – поспешно предположил я, – снабженные псевдокрыльями, которые сами заскакивают в рот, чтобы ими подавились?
Но Полина, не оценив моего блистательного остроумия, вдруг указала куда‑то вверх.
– Ой, смотри, что это?! – вскрикнула она.
Уже во время нашей посадки над озером начали собираться тучи. Теперь же, когда я подогнал флуггер насколько мог близко к берегу, небо превратилось в монолит серого мрамора, покрытый частой сетью лиловых прожилок.
Да, небо подменили! И более того, пугаюшая твердь, что нависала над нами, похоже, готовилась распасться на куски и рухнуть нам на голову.
Разумеется, я подумал, что Полина указывает именно на эту устрашающую картину.
– Сейчас мы с тобой поймем, почему планету назвали Грозным… – пробормотал я. – Надеюсь, град будет не больше арбуза, иначе я за стеклопакеты в кабине не…
– Да я не о том! – перебила Полина. – Вон туда, туда погляди!
Но не успела она договорить, как без всякого предварительного громового воркования (а может, мы его не расслышали в герметично закрытой кабине) по глазам хлестнули слепяшие бичи молний и хлынул ливень.
Лило так, что казалось, если оказаться снаружи, не разглядишь пальцев на вытянутой вперед руке. «Сэнмурв» сразу же заметно просел в воду под давлением огромных дождевых масс.
– Что ты имеешь в виду? – спросил я. – Куда смотреть?
– Вообще‑то туда… Но дождь все спрятал.
– И что там было?
– Как тебе объяснить… Я думаю, ты понял бы лучше… Но, похоже, флуггер.
– Он летел?
– Нет. Наверное, обломки… Какая‑то кривая штуковина, еле заметная, торчала из крон деревьев. Высоко.
– Ну, кто‑то кого‑то подбил… Подбитая машина рухнула на джунгли… Все может быть… Я так понимаю, этот твой «надлесок» восстанавливается быстро?
– Думаю, с такими ливнями – очень быстро… А насчет циклонов ты был прав, Роло! Сейчас мы, наверное, приземлиться не смогли бы?
– На это озеро – точно нет.
У ливня не было громовой прелюдии, не было лениво накрапывающей интермедии, громового крещендо и радужного финала. Он шел, шел, шел – и внезапно прекратился. Иссяк!
Вместе с дождем закончилось и наше блистательное одиночество.
По обеим сторонам от «Сэнмурва» из белых клубов пара, который сразу же поднялся над озером, проступили силуэты легких плавающих танков. Их спаренные автоматические пушки были направлены точно на нас.
Вид танки имели, я бы сказал, задорный.
На башне того танка, который был поближе, я разглядел серый тактический номер: 105.
– Роло, клоны?!
Я не знал, что мне делать: плакать, смеяться, скакать по кабине от радости, обнять Полину, расцеловать ее?
– Ну разве что клоны русских танкистов…
– Роло, объясни немедленно!
– Сама посуди, это же наши, ваши, европейские, русские цифры! А у клонов цифры другие! Пятерка у них, как перевернутое сердечко!»

«День Анарам месяца Фарвардин, то есть 18 апреля.
Я разрешил Полине прочитать все, что записал с 12 апреля.
Разумеется, ради этого ей пришлось прибегнуть к «Сигурду», ведь я веду дневник на шведском. (Интересно, на каком языке читаешь меня ты, дорогой читатель? Надеюсь, не на фарси.)
Полина сказала, что я наконец‑то расписался.
– А то, – говорит, – все ты комкал поначалу. И ничего не написал о том, как я помогала тебе эти проклятые баллоны по буксиру гонять!
Полина имела в виду топливо для маневровых двигателей «Мула», которое мы перегрузили с «Сэнмурва».
Хорошо, восстанавливаю историческую справедливость: Полина настоящий герой. И тоже заслуживает Королевского ордена Полярной звезды командорской степени первого класса.
Мне осталось не так и много. Мое повествование уже скоро догонит сегодняшний день и мои записки наконец‑то превратятся из сбивчивого и торопливого мемуара в нормальный дневник…
…Увидев русские танки, мы выбрались через стыковочный узел на крышу «Сэнмурва». Я на всякий случай сразу же поднял руки, а Полина закричала: «Ребята! Мы свои, свои!»
Один из танков, подрабатывая водометными движителями, подошел поближе. Люк на башне откинулся, из него выглянул невеселый бородач в танковом шлеме с небрежно пристегнутым дыхательным прибором. На шлеме были под трафарет нарисованы в ряд четыре звездочки.
Танкист что‑то грозно потребовал на фарси.
– Не понимаю! Мы русские! – заорала Полина что было сил.
– Бросайте, говорю, оружие! И руки за голову!
– Мы русские, товарищ танкист!
– Какие на хер русские?
– Более вежливо, пожалуйста! – потребовал я. – Вы говорите с женщиной!
– О! – Бородач развеселился. – И этот тип с акцентом тоже русский?
– Он швед! А я русская!
– И откуда вас таких русских на клонском ероплане принесло?
– С Фелиции. Флуггер трофейный.
– Ероплан ходит через Х‑матрицу?
– Нет. Мы прилетели на клонском буксире и притащили гидрофлуггер с собой. Буксир, кстати, тоже трофейный.
Танкист присвистнул. После чего приложил палец к крохотной кнопке на стоячем «ошейнике» своего бронежилета и сказал: «Гена, ты все слышал?»
После короткой паузы танкист пояснил своему невидимому собеседнику: «Два человека, мужчина и женщина… Нет, вроде нет. Вылезли из странной клонской колымаги… Не знаю такой. Большой флуггер с поплавками, сел на озеро. А прилетели они… Да!.. С Фелиции!.. Да… Так говорят… Я тоже не верю, я что – идиот?!. Понял, хорошо… А этой дрянью сейчас займемся… Обязательно».
Закончив разговор, он обратился к нам:
– Сейчас к вам подойдет другой танк. Переберетесь на него, станете на корму, за башней. Он отвезет вас в расположение батальона. И запомните: танкисты будут пристально за вами следить. Если ваше поведение покажется подозрительным или вы попробуете сбежать, они незамедлительно применят оружие.
– А внутрь танка нельзя? – взмолилась Полина. – Мы очень устали!
– Внутрь танка вы в таких скафандрах не втиснетесь. А ждать, пока вы их снимете, никто не будет. Не обессудьте.
Мы не стали спорить и перебрались на танк, приткнувшийся к правой скуле «Сэнмурва».
Танк отвалил от флуггера, лихо развернулся и с феноменальной резвостью помчал к берегу.
Из башенного люка показался совеем молодой сержант. Он был чем‑то похож на того русского пилота, Николая, «Дюрандаль» которого мы отремонтировали на Фелиции.
Позже выяснилось, что фамилия сержанта‑танкиста – Николаевский, так что эти две персоны, вполне возможно, связаны некой мистической связью, о которой сами не подозревают.
– С ветерком катаете, – улыбнулась Полина.
– Так вы правда русские? – Молодой танкист был настроен явно более дружелюбно, чем его командир. Он смотрел на нас во все глаза, почти с восхищением.
– Правда.
– Хотя я швед, – уточнил я.
– Тогда вот что: шлемы свои наденьте, когда в лес въедем.
– Зачем?
– Опасно… Поймете.
– Скажите, а что тут у вас творится?
– Воюем… – Сержант помрачнел. – Если честно, угораздило же вас из всех планет выбрать Грозный! Летели бы хоть куда… Да на ту же Клару! Там бы вас клоны упаковали в лагерь и сидели бы вы спокойно до конца войны, печенье жевали.
– У нас была возможность сидеть спокойно, – надменно сказала Полина. – До самого конца войны, и притом без всякого лагеря. Но в один прекрасный день я решила, что должна быть со своей страной.
Танкист вопросительно посмотрел на меня, будто бы желая спросить: «Ну подруга ваша что‑то решила. А вы что же – своего мнения не имеете? Или вы настоящий подкаблучник?»
– А я полетать хотел, – ответил я на его немой вопрос. – И мне, если честно, было почти все равно куда… А что на Грозном – так плохо? Вы ведь вроде отлично держитесь?
Не ответив, сержант оглянулся через плечо на приближающийся берег.
– Так, шлемы, шлемы… Быстро! И защелкнуть их не забудьте, по‑настоящему.
Вот и пришлось, не успев вдоволь надышаться вкусного озерного воздуха, снова закупориться в опостылевших скафандрах.
Сержант тем временем предпринял следующие приготовления. Он опустил на глаза массивные очки, приладил дыхательный аппарат и, взявшись за рукоять турельного пулемета, сказал:
– Если что – пригнетесь.
В этой части озера берег был отлогим. Танк легко выбрался из воды на узкий песчаный пляж и, лихо проскочив между двумя деревьями, ворвался в лес.
Там, под непроницаемыми лиственными сводами, царили густые сумерки. Слева и справа мелькали неохватные стволы. Казалось, некоторые из них проносятся мимо на расстоянии вытянутой руки. Дороги или хотя бы просеки не было – пользуясь отсутствием оврагов и мелколесья, танк ехал как придется.
– Держитесь крепче! – посоветовал танкист.
Совет был не лишним. Танк начал часто совершать резкие повороты, следуя маршруту, сохраненному в его бортовой навигационной системе (вряд ли живой водитель смог бы управлять машиной так ловко). Нам, бедным пассажирам, оставались только охи и ахи.
Внезапно сержант перебросил ствол пулемета на девяносто градусов влево и, скрывшись в башне по шею, открыл огонь почти вертикально вверх. Лес наполнился звоном рикошетов.
– Давай‑ка на корточки, – предложил я Полине. Очень вовремя – потому что ствол пулемета, промчавшись над нашими головами, задергался слева от моей макушки (спасибо шлему – не оглох!).
– Что же это такое, Роло?! – закричала Полина.
– Не знаю… Война!
Потом танкист отвернулся от нас и застрочил вперед.
Я проследил взглядом за пулеметными трассами. Сверху непрерывно сыпалась труха, перебитые ветки, куски коры. Но цель оставалась невидимой.
Спустя секунду крупный плевок невесть откуда взявшейся желтой дряни залепил стекло моего шлема. Я протер стекло тыльной стороной перчатки скафандра и обнаружил, что густая желтая жидкость курится дымком, как олеум.
«А если бы попало в глаза?»
Сверху свалилось что‑то пятнистое, мешковатое – оно шмякнулось на грунт прямо перед танком и исчезло под левой гусеницей. Послышался хруст и громкое неаппетитное чавканье.
Танк почти сразу остановился.
Сержант шустро выбрался на лобовой бронелист и передернул затвор автоматического пистолета с длиннейшим тонким магазином.
– Хотите посмотреть? Только осторожно! Твари очень живучи.
– Я лучше тут… – начала было Полина, но внезапно согласилась: – Ладно, погляжу… Интересно.
Прежде чем мы в своих громоздких скафандрах спустились н землю, сержант Николаевский успел разрядить половину магазина в то место, которое у поверженного монстра считалось головой.
Судить о внешности животного после всех его злоключений было нелегко. С одной стороны, по виду оно было как бы «теплокровным» и даже, не исключено, «млекопитающим» – на такие ассоциации наводил густой шерстяной покров, анатомия лап, когти на них. А пятнами своими существо и вовсе напоминало леопарда (или гепарда? – в кошачьих я не силен).
Но с другой стороны – количество этих лап! И отсутствие нормальной головы! И форма тела – широкого, но приземистого, как у краба! А голый крысиный хвост?! А пластины на брюхе? А длиннейшее ороговелое жало того же цвета, что и пластины! И еще какие‑то надстроенные над этим всем «лишние» псевдоконечности!
Существо было обильно перемазано не то желтой кровью, не то желтой слизью.
– Постойте‑ка… – пробормотала Полина. – Постойте‑постойте… На Грозном таких много?
– С середины марта появились, – ответил сержант. – Ломаем голову, откуда их принесло. Очень противные твари. Плюются ядом через вот этот хоботок. Один‑два точных плевка – и ты труп. Основательно они нам жизнь портят…
– Дело в том, что это вольтурнианский всеяд, – объяснила Полина. – Который водится, как легко понять из названия, на планете Вольтурн. А на Грозном его быть никак не должно.
– А вы откуда знаете? – Танкист мгновенно насторожился.
– Я биолог. Давайте его с собой возьмем.
– Зачем еще?!
– Давайте‑давайте. Если они вам досаждают, надо придумать, как с ними бороться. А чтобы это понять, я должна в нем поковыряться.
– Поковыряетесь – и сразу придумаете?
– Не знаю. Но попробовать имеет смысл.

Остаток пути я провел рядом с дохлым всеядом. К счастью, ехать оказалось не очень далеко и другие твари нас больше не тревожили.
Старшего офицера, с которым нам предстояло познакомиться, звали Геннадий Улянич. Он командовал одним из батальонов 4‑й танковой дивизии. Батальон стоял отдельным лагерем, придвинутым к озеру ближе других частей. Забавно, что батальон Улянича выполнял в общей структуре дивизии в основном функции провиантской команды.
Таким образом, мы, можно сказать, попали к русским трапперам от регулярной армии. В их задачи входила ловля гигантских бескостных рыб в ближайшем озере, их разделка, копчение, вяление и отправка в другие части. Также они вели сбор съедобных растений и изготавливали из сока местных орхидей очень вонючий самогон.
Батальон чувствовал себя в полной безопасности под пологом местных лесов – совершенно непроницаемым как для визуального наблюдения, так и для технической разведки. При соблюдении разумных мер маскировки, разумеется.
К сожалению, в батальоне на ходу оставалось лишь пять тяжелых танков и столько же плавающих разведывательных машин, часть из которых была встречена нами на озере. Но связано это было не столько с боевыми потерями (в последние недели батальон Улянича вообще не вел боев), сколько с недостатком запчастей.
Первый наш разговор с Уляничем вышел довольно коротким. Мы ответили на скучные вопросы: кто, что, где, зачем, почему и так далее.
– Робинзоны… Магелланы… – проворчал майор в заключение. – Потеха просто.
– Мы не врем! – в который раз заверила его Полина.
– Ладно, утро вечера мудренее. Отдыхайте.
Потом принесли ужин. Нам досталось по солдатскому котелку восхитительного рыбного супа, в котором плавали вкусные кусочки чего‑то вроде мяса кальмара. После ужина нас определили в пустующую землянку и предупредили, что мы находимся под охраной двух часовых. И что тут никто шутить не намерен, а потому часовым надо подчиняться беспрекословно.
Заниматься диверсиями, шпионажем и саботажем мы не собирались. Стоило нам добраться до тюфяков, набитых сеном, как мы сразу же уснули. Благо, после Лавового полуострова к походному быту нам было не привыкать.
На следующее утро с озера вернулись остальные плавающие танки. Они привезли с собой несколько крупных продолговатых предметов, плотно завернутых в халкопоновый брезент.
Как я узнал гораздо позже, то были обломки истребителя ягну, смытые ливнем с кроны одного из деревьев‑гигантов. Но тогда я, конечно, не знал, кто такие ягну, да и танкисты этого не знали. И даже самим фактом обнаружения обломков из загадочного материала они со мной тогда не поделились.
Не доверяли, это понятно.
Примерно через час, который мы с Полиной провели, докуривая последние сигареты, нас снова вызвали к Уляничу.
Вместе с майором в штабной землянке находился худой мужчина с ранней сединой на висках. Это был единственный человек из всех, встреченных нами до сего дня на Грозном, который не ленился бриться каждое утро. Все остальные без различия возраста и звания щеголяли кто трехдневной щетиной, кто бородой.
– Знакомьтесь, – представил нас Улянич. – Инженер‑капитан второго ранга Оберучев. Это, – майор заглянул в планшет, – Полина Пушкина, биолог… а это Роланд Эстерсон… авиакосмический конструктор. Уверяет, что сконструировал истребитель… «Дю‑ран‑даль».
– Очень приятно. – Оберучев холодно кивнул. Судя по всему, он ни на гран не верил в «авиакосмического конструктора».
– Значит, тут вот какое дело, това… господин Эстерсон, – начал Улянич. – Товарищ Оберучев хочет поговорить с вами о вашей профессии. А я хочу поговорить с вашей спутницей… обо всем на свете. Ревновать не будете?
– Нет. – Я пожал плечами (вот бы не растеряться и ответить что‑нибудь остроумное! но так всегда).
– Отлично. В таком случае мы с Полиной прогуляемся – в пределах расположения части, разумеется! – а вам я оставляю землянку… Алеша, чаю захотите – сообразишь сам, да?
– Разберемся.
Я отметил, что Оберучев был столь же нелюбезен с майором, как и с нами. Это меня, как ни странно, приободрило. Наверное, просто не с той ноги встал.
– Роланд, давайте сразу начистоту, – предложил Оберучев после того, как Полина с Уляничем вышли. – Я вам не верю. Согласитесь, это довольно странно: встретить здесь, у черта на куличках, конструктора секретной машины, о которой сам я, офицер военфлота, узнал только за два дня до начала войны. Да и то лишь в силу специфики своей должности. Так что не обессудьте, придется вам представить доказательства своей причастности к программе «Сталь‑2».
– Первый раз слышу про такую программу, – честно признался я. – Вероятно, это ваше сугубо флотское обозначение… Но «Дюрандаль» сконструировал действительно я. Послушайте, вы на нем летали?
– Увы, не довелось.
– Плохо… Как же я смогу доказать вам, что его конструировал? Вы же не знаете особенностей этой машины так, как знаю их я!
– Меня бы вполне устроило, если бы мы начали с простых вещей. Например: какая максимальная скорость отвесного пикирования «Дюрандаля» в атмосфере?
– Это параметр не паспортный, как вы понимаете.
– Понимаю. В таком случае, каков удельный импульс двигателей?
– Каких двигателей? И где?
– Маршевых. В вакууме.
Я назвал цифру. Далее, в продолжение разговора, а разговор был долгим, я назвал примерно три сотни различных цифр, а несколько раз был вынужден отделаться позорным: «Не помню точно… Порядок такой‑то, но…»
Затем поговорили о флуггерах вообще. Оберучева особенно интересовало мое мнение о «Сэнмурве». Коснулись темы истребителя «Громобой», но быстро выяснилось, что мы оба не имеем об этой полумифической машине ни малейшего представления.
– Да, давненько не говорил я с профессионалом такого уровня, – улыбнулся наконец Оберучев. – Помнить таблицу замерзания всех двенадцати типов «компонента Б» – это… это… я даже не знаю, с чем сравнить!
– А могу я, в свою очередь, задать вам один вопрос?
– Пожалуйста! Сколько угодно!
– Вы‑то сами эти цифры откуда знаете? Нет, я слышал, вы инженер‑капитан, но все‑таки… Если вы на «Дюрандале» не летали… И даже, надо думать, в глаза его не видели…
– Честно? Почти все технические параметры «Дюрандаля», которые вы перечислили, я слышу первый раз в жизни! Чтобы проверить истинность ваших утверждений, мне потребовалось бы попасть в Антарктиду!
– Куда?
– Мы так называем Южный полярный континент Грозного.
– А что там?
– К сожалению, не имею права вам это сообщать. – Оберучев снова замкнулся в броне официальных отношений.
Я, признаться, обиделся.
– «Не имею права», «не имею права»! Это я как раз не имел никакого права сообщать вам секретнейшие ЛТХ «Дюрандаля»! Вы, наверное, подозреваете во мне клонского шпиона? Так вот что я вам скажу, милейший: а почему бы мне не подозревать шпиона в вас?! А?
Не выдержав моего натиска, Оберучев стушевался.
– Господин Эстерсон, я не хотел вас обидеть… Но и вы меня поймите… Дело вовсе не в том, что кто‑то подозревает вас в шпионаже. Просто если вы вдруг попадете в руки врага…
– Живым я им не дамся! – изрек я с пафосом. И, поскольку мне самому стало смешно, смягчился: – Ладно, нужны мне ваши тайны… Расскажите хотя бы, что на Грозном творится. В целом.
– А что на Грозном, по‑вашему, творится? – спросил Оберучев и внимательно посмотрел на меня. – Вот вы, например, когда из Х‑матрицы вышли, что видели? Или, может, что‑то слышали?
– Слышали. На аналоговом канале мы поймали весьма гадкие звуки. То ли шепот, то ли пришепетывания…
– Вот такие? – спросил Оберучев. Он сделал неуловимое движение рукой и я услышал: «Шшшап… Шапанат… Цнит… Шшшап… Асссу… Жицт…»
От неожиданности я чуть не подскочил. Оказалось, Оберучев в числе прочего держал в своем «Сигурде» запись таинственных радиосигналов.
– Именно! А вам известна их природа?! Известна? – спросил я.
– Известна. Звуки имеют внеземное искусственное происхождение».

Глава 3
Лимб

Май, 2622 г. 
Карниз 
Планета Глагол, система Шиватир 

– Па‑a машинам! Ослов и ученых – на середину! – весело скомандовал Свасьян.
Приказ, разнесенный общей радиосетью, прозвучал в сотнях наших интеркомов, в кабинах вертолетов сопровождения, в башнях бэтээров и инженерных танков. А также в оперативном штабе Колесникова на космодроме Гургсар и в центральном отсеке Х‑крейсера «Ксенофонт». Между прочим, радиосвязь работала паче наших чаяний – а ведь Ферван предупреждал, что на Глаголе с этим делом бывает ой как худо.
Ослы и ученые (то есть «осназ Двинского» со всем своим транспортом) и без бонапартовского приказа Свасьяна давно утвердились «на середине» – в центре колонны. В авангарде у нас шла разведрота, в арьергарде – усиленная инженерно‑строительная рота и рота тяжелого оружия.
Кроме сухопутных сил, нам полагался вертолетный зонтик из семи «Пираний» и трофейного клонского «Ашкара». Именно так, оказывается, именовалась та модель, на которой в свое время мы с Ферваном совершили путешествие из лагеря к Карнизу. Поскольку Ферван во всем этом железе разбирался как нельзя лучше, его к «Ашкару» и приписали – вместе с нашим пилотом и тремя осназовцами.
Первыми, заслышав команду Свасьяна, поднялись в воздух вертолеты.
«Ашкар» и две «Пираньи» сразу рванули вперед, на разведку, уточняя и детализируя данные об обстановке, которые непрерывно поступали от пары истребителей‑разведчиков в вышине. Обстановка пока что была нейтральная: ничего, никого, скукота.
Оставшиеся «Пираньи», покачиваясь, наползли на центр колонны и зависли, ожидая, пока двинут вперед танки с минными тралами.
Опасаясь, что манихеи вовсю предаются таким традиционным партизанским забавам, как минирование дорог, Свасьян предпочел совершать марш в полном соответствии с тактическими наставлениями. А именно: поставил инженерные танки в голове колонны, а большинство личного состава выгнал наверх, на броню. В случае поражения бэтээра кумулятивным ядром выпрыгивающей дистанционной мины это существенно снижало потери. А при попадании кумулятивного ядра в десантное отделение могло бы и вовсе свести их к нулю: водитель и стрелок имели шансы отделаться легким испугом.
Крыши БТР «Зубр» достаточно комфортны для езды. По периметру имеются подъемные бронещитки, формирующие нечто вроде кузова грузовой машины. Есть два ряда ручек, за которые можно держаться. А если еше взять резиновые сидушки с присосками и налепить их на броню – будет вообще шоколад, как говаривал полненький астроном Локшин.
На крыше «Зубра» с подозрительно счастливым тактическим номером «303» нас путешествовало семеро: я, Таня, упомянутый астроном Локшин, семасиолог Терен, химик Филимонов и двое автоматчиков.
Недостроенная дорога, по которой я в конце февраля шел вдоль Стикса‑Косинуса, давно закончилась. По ее твердому глиняному ложу наша колонна двигалась со скоростью 40 км/ч, то есть сравнительно быстро.
Клоны прокладывали дорогу с таким расчетом, чтобы обминуть все опасные аномалии – в особенности гросы, гравимагнитные осцилляторы. Оставалась еще угроза со стороны кочующих аномалий, например, «слепней». Но пока что с борта «Ашкара» предостережений не поступало и мы спокойно пылили себе вдоль каньона Стикса‑Косинуса.
Однако после приметного оврага, на дне которого, в густой Мути, лежал разбитый вдребезги трактор‑трамбовщик, счастье закончилось и колонне пришлось двигаться по бездорожью. Наша скорость сразу же упала в три раза.
К счастью, у нас имелись подробные клонские карты аномалий, захваченные в Гургсаре. Кроме того, с борта «Ашкара» нас непрерывно информировали о ближайших гросах и «болотах».
«Болота», впрочем, были хорошо различимы и невооруженным глазом: неправдоподобно гладкие сизые пятна до сотни метров в поперечнике. По фактуре их поверхность напоминала кожу морских млекопитающих. Попав в «болото», бэтээр проваливался примерно на полметра и двигался в сизом веществе, его наполняющем, с неимоверным трудом. Затем, если водитель продолжал упорствовать, машина, продвинувшись вперед, попадала на более глубокое место, тонула до того предела, который был положен ей общеизвестным законом Архимеда, и вязла насмерть.
А не хотелось бы! Поэтому с учетом всех особенностей ландшафта был проложен извилистый маршрут, обходящий стороной все гиблые места. Конечная точка маршрута находилась на Карнизе. Причем не где‑нибудь, а в том месте, где, согласно данным Фервана (проверенным и подтвержденным воздушной разведкой), находились остатки грандиозной Лестницы Кавама – отчасти естественного, а отчасти искусственного каскада балконов и площадок, нисходящего прямиком на дно Котла.
Эти балконы и площадки были отделены друг друга десятками, а где и сотнями метров почти вертикальных скальных стен.
Таким образом, требовалось еще наладить вдоль Лестницы Кавама сложную систему лебедок и скоростных подъемников, которая позволила бы экспедиционным силам, направляющимся на дно Котла, сообщаться с лагерем, остающимся на Карнизе. И хотя вся эта машинерия обещала быть очень громоздкой, неудобной и иметь мизерную пропускную способность, положиться целиком в подобной ситуации на вертолеты и флуггеры было бы верхом преступного благодушия.
Поползли вперед танки‑тралы.
Один за другим приходили в движение «Зубры» и «Кистени» авангарда.
Тронулись «ослы и ученые». Головная машина с номером комроты «101», машина академика Двинского, «сто третий» с дополнительным автоматическим гранатометом на крыше боевого отделения, «сто четвертый», на котором путешествовал Иван Денисович, «двести первый», «двести второй»…
Наконец плавно пополз вперед и наш бэтээр, «триста третий».
До лестницы Кавама оставалось чуть больше пятидесяти километров.
– Саша, я совсем не специалист в ваших военных делах, – осторожно начал химик Филимонов, – но скажите, пожалуйста… как вы все это оцениваете?
– Что?
– Ну… все. Вам не кажется странным, что мы так свободно разъезжаем по конкордианской планете? Что они практически не дрались за нее?
– Как вам сказать, Геннадий… Во‑первых, дрались. В той мере, в какой могли. Во‑вторых, планета эта, считайте, такая же конкордианская, как и наша. Если бы здесь были построены нормальные города и заводы, размещены большие гарнизоны и базы флота – тогда, конечно, все было бы иначе. Но вы же видите: городов здесь вообще нет. Гургсар не в счет, это просто маленький космодром с хилой инфраструктурой…
– И все‑таки! – настаивал Филимонов. – Ведь, кроме Гургсара, есть и другие объекты! Вот, скажем, лагерь, в котором вы сидели. Как его там?.. «Гаянэ»?..
– Имени Бэджада Саванэ. А что лагерь? После того как нас оттуда вывезли по обмену, бараки опустели. Клоны надеялись, что лагерь вновь наполнится, причем до расчетной численности – семьсот пятьдесят человек, после захвата Города Полковников. Да вот не судьба… А цитадель лагеря, где сидит сотня клонов, мы пока даже не стали штурмовать – зачем? Прилетели наши вертолеты, сожгли всю технику. Без техники выбраться с плато невозможно. Пусть клоны пока что отдыхают и духовно просвещаются на лекциях офицера‑воспитателя Кирдэра. Если только он во время налета не погиб…
– А почему с плато выбраться невозможно? Ведь оттуда есть дорога на Гургсар?
– Ну почти невозможно. Там ведь как. Одна столовая гора, потом мост, потом вторая столовая гора. А со второй горы дорога, хочешь не хочешь, спускается в долину. И примерно километров двадцать идет через Муть, пока не поднимется на перевалы горного кряжа Зойшам, за которым уже Мути нет. Так вот, клоны ездили по этой дороге только на специальных грузовиках с герметичными кабинами и кузовами. И нас на таких возили. Добавьте к Мути полное отсутствие воды, пригодной для питья… Если нет транспорта, на своих двоих там не очень‑то.
К нашему разговору присоединилась Таня.
– Так получается, гарнизон цитадели обречен на смерть от жажды? – спросила она настороженно.
– Это вряд ли. У них должны быть резервуары… Причем довольно вместительные.
– Может, вертолеты эти резервуары тоже грохнули, заодно с грузовиками?
– Не знаю, – честно признался я.
– Так узнайте у Свасьяна. Вы же вхожи в эти круги. – Последние слова Таня произнесла с непередаваемой насмешливо‑многозначительной интонацией.
– Вы тоже вхожи, – кротко ответствовал я.
– Мне он обязательно наврет. Скажет, что воды на плато – море. А вертолеты стреляли с хи‑рур‑ги‑чес‑кой точностью. Исключительно по грузовикам. Причем только по колесам.
Мы с Филимоновым и прислушивающийся к разговору Локшин улыбнулись.
– Таня, я обязательно все узнаю. Но потом. Можно?
– Можно. Однако мое мнение таково, что, если я права, этим несчастным надо немедленно направить воду.
– Прекрасная идея. Как?
– На вертолете.
– Чтобы «эти несчастные» встретили вертолет ураганным огнем из всех видов оружия?
– Значит, надо их заранее предупредить. Что вертолет такой‑то, тогда‑то, прилетит к ним с водой.
– Вы не знаете пехлеванов. А заотаров и подавно.
– Друзья мои, – вмешался Локшин, – ваш спор носит сугубо академический характер. Поскольку отправной точкой для него служат не объективные данные, а произвольное предположение о том, что гарнизон цитадели действительно лишен воды…
Насчет академического характера астроном был на сто процентов прав. К сказанному им следовало бы еще прибавить, что проблемы, беспокоившие в тот момент Шапура, Кирдэра и их подчиненных, никак не должны были беспокоить нас. Разве что радовать. По той простой причине, что мы с ними были заклятыми врагами. Но озвучивать это «негуманное» соображение перед Таней и другими учеными не стоило.
– …Я же, друзья мои, – сказал Локшин, – хотел бы продолжить тему, заданную уважаемым Геннадием. Вы ведь, товарищи военные, – он перевел взгляд на меня, – бережете нашу хрупкую психику… не пустили нас в помещения космодрома…
– Почему не пустили? – возразил я. – Очень даже пустили! Ведь вы лично изучали отчеты гургсарской обсерватории, сидя в кресле ее директора!
– Да! Но прежде вы мариновали нас на летном поле под бдительной охраной вооруженного сопровождения! Битых четыре часа!
– Не четыре, а полтора.
– Все равно!
– А вам бы хотелось ворваться в комендатуру космодрома прямо с осназом Свасьяна?
– Нет, но…
– Значит, вам хотелось бы зайти туда сразу вслед за осназом? И получить пулю в живот из вентиляционной отдушины?
– Да уж лучше так, чем сидеть на летном поле и слушать, как добивают раненых.
– Вы о чем?! – у меня округлились глаза.
– А что это были за одиночные выстрелы? Сидим‑сидим, вдруг – бах! А через две минуты снова: бах! И через пять: бах! Это что – похоже на настоящую перестрелку? По‑моему, это были добивающие выстрелы в голову!
Ну да. Знал я. Я знал. Известно мне было, что это за «одиночные выстрелы».
Вопрос только – рассказывать правду в присутствии Тани или нет?
С другой стороны – подумаешь, трагедия… Не приведи Господь, попадем в манихейскую засаду, кого‑то из наших обязательно ухлопают – и что же? Все гражданские в шоке, вокруг обмороки, слезы – и трава после этого не расти? Нет уж, пусть лучше психологически готовятся. Все‑таки на войну попали, на настоящую войну, хотя условия пока что – тепличные.
– Если бы там и впрямь наши добивали раненых, – сказал я жестко, – вы слышали бы выстрелы парами. Потому как в подобной ситуации один выстрел производится в голову, а другой – в корпус. Но поскольку все «Нарвалы» и «шоны» осназа в этой операции снабжены глушителями, выстрелов вы скорее всего не услышали бы вовсе.
– А что такое «шоны»? – поинтересовался Филимонов.
– «Шон» – это разговорное название пистолета ТШ‑ОН, «Тульский Шандыбина, особого назначения».
– И что же мы слышали, в таком случае?
– Приглушенные разрывы гранат. Ими подрывали себя раненые клоны. Либо те, кто остался без боеприпасов и был загнан в угол. Потом бойцам Свасьяна пришлось потратить некоторое время на то, чтобы убрать останки этих героев. Нечто подобное я наблюдал на борту яхты «Яуза», в первый месяц войны…
– Как страшно, – еле слышно сказала Таня.
– Кой же черт они не сдаются… – прошипел обескураженный Филимонов.
Мы помолчали. Примерно через минуту я решил сделать организационные выводы:
– Так что, Феликс Лазаревич, вы правы. Мы действительно бережем вашу хрупкую психику. Насколько это возможно.
– Ага, да, – повеселел Локшин. – Ваша история так меня расстроила, что я утратил нить… Вот, насчет психики. Спасибо, конечно, но Сергей‑то задал свой вопрос, с которого начался наш разговор, неспроста. Мы с ним, кажется, думали об одном и том же… Вот посудите сами: наши войска обосновались в Гургсаре, крейсера – на орбите, мы с вами спокойно катим к Котлу, будто на параде, но есть же здесь другие базы? Другие места, откуда конкордианцы могут на нас напасть? Куда, в конце концов, смотрит их флот?!
– Ну это даже мне понятно. – Таня пренебрежительно махнула рукой.
Еще бы непонятно! Я немало времени потратил, пока мы в Городе Полковников сидели, чтобы разъяснить Тане все нюансы операции «Очищение».
Оно того стоило. Ведь одно дело, когда гражданский вылезает из флуггера на горячую бетонку и видит истребитель, выгоревший до самого хризолинового нутра двигателей. А рядом с истребителем – обугленный скелет пилота. Тут и закручинишься: человека заживо сожгли!
И другое совсем дело, когда тот же гражданский понимает: успели наши соколы голубчика на стоянке застать, оформили бомбой «Град», все по плану, радоваться надо! А то сел бы мерзавец в свой растреклятый «Джерид», поднял его в воздух да встретил наших на подлете ракетным залпом! Тогда бы уже по своим плакать пришлось. И плакали бы.
– Что же вам понятно, Таня? – задиристо спросил Сергей.
– Понятно, что и другие базы, которых здесь всего лишь две, – ответила Таня, – изолированы точно так же, как и лагерь на плато. Есть недостроенный космодром где‑то возле Северного полюса. И есть армейская база на западе. Больше нет ничегошеньки. Мы разбомбили там все вертолеты и флуггеры, склады горючего, наземную технику. А пешком клоны будут месяц сюда идти… Кстати, Саша, – встрепенулась она, – а как там с водой?
– В обоих местах своя собственная питьевая вода. Колодцы. Так Ферван говорил и техническая разведка его слова подтверждает, – поспешил заверить я. – Еще, чтобы окончательно просветить товарищей ученых, надо добавить, что, помимо перечисленных баз, на Глаголе имелись позиции трех дивизионов противокосмической обороны. Это большие такие ракеты, очень мощные, которыми в принципе можно было бы достать наши Х‑крейсера в космосе. Так вот: и с этими дивизионами все нормально. Сперва мы их накрыли с орбиты ракетами «Шпиль». Потом их отутюжили «Орланы». А сейчас к ним в гости ходят отдельные рейдовые группы Свасьяна. Результатами рейдов подполковник, надеюсь, вечером поделится. Мы пока не можем понять, почему из всех дивизионов пуски произвел только один – да и то всего лишь четырьмя ракетами. Честно говоря, по нормативам они успевали сделать минимум один полновесный залп. То есть в общей сложности пятьдесят четыре ракеты.
– Выходит, они все‑таки могли сбить наши крейсера?
– Могли попытаться, – уточнил я. – Засечь пуск такой орясины легко, а уклониться от нее любой крейсер может экстренным погружением в граничный слой Х‑матрицы. Что «Вегнер» и проделал. Проблемы могли бы возникнуть только у «Ксенофонта»… Хотя, думаю, Велинич тоже ушел бы погружением – ну, наработали бы килограмм десять – двадцать люксогенового шлака в аварийный бункер…
Тут я немного покривил душой. Были с экстренными погружениями при неработающем утилизаторе кое‑какие технические проблемы… Как говаривал Федюнин, начальник моего факультета, «нюансы неодолимой силы». И если бы клоны отработали по «Ксенофонту» дивизионным залпом, это еще большой вопрос, как Велинич стал бы выкручиваться.
– Так, это уже детали! – поспешно замахал руками Локшин. – Вы, Саша, дальше, дальше нас просвещайте и успокаивайте. Или вы, Таня.
– Куда уж дальше? – Мой славный ксеноархеолог улыбнулся. (Впервые за день! Вообще Таня от самого Города Полковников была задумчива, тиха и печальна.)
– А вот флот? Флот Конкордии?
– Так крейсера с того и начали, что все Х‑передатчики клонам сломали, – ответила Таня («Сломали» – как это трогательно звучало!). – Поэтому в Конкордии узнать о захвате Глагола смогут только после того, как сюда прибудет очередной транспорт снабжения. Или случайно забредет что‑нибудь военное. Но на этот случай… Погодите, Феликс Лазаревич, так нам же все это в учебном центре объясняли!
Локшин засмущался.
– Ну, видите ли, Танюша… Я не очень‑то слушал. Потому что я, признаться, до последней минуты пребывал в уверенности, что никуда мы не полетим…
– Почему?
– Ну почему?.. Отменят!
– И как же, по‑вашему, такую операцию могли отменить? – ехидно осведомился я.
– Видите ли, с самого Рождества вся моя жизнь – одна сплошная отмена, – пояснил Локшин. – Вот послушайте. Десятого января сего года я должен был вылетать на Махаон. Там как раз достроили великолепнейшую обсерваторию, мне предложили должность замдиректора. Отказаться от такого соблазнительного предложения я не мог… Подыскал на Махаоне работу жене, она у меня психиатр, определился со школой для младшего сына… Мы сидели на чемоданах, когда вдруг пошли эти ужасные сообщения по визору, все полеты отменили… Первые несколько дней я ничего не понимал, был вне себя от ярости! Помню, скандалил в кабинете у какого‑то полковника, требовал, чтобы меня переправили на Махаон ближайшим военным звездолетом. Можете себе представить? По моему мнению, наш флот был просто обязан доставить меня на Махаон! Потом наконец я услышал официальное сообщение: планета оккупирована Конкордией. В длинном ряду прочих. Я немножечко поостыл – а тем временем нас эвакуировали в Житомир. Через несколько дней меня призвали и я попал в учебный лагерь посреди приднепровской степи. Там ходили самые дикие слухи. Про какую‑то «одну винтовку на троих», с которой нас бросят на конкордианские танки под Москвой. Можете себе представить такую чушь?! Это при том, что оружия в лагере было полно! По два ствола на каждого! И нас даже учили с ними обращаться! Мне выдали форму и погоны ефрейтора! В начале марта нас три раза грузили на машины и один раз даже на флуггер. И всякий раз выгружали обратно. Что‑то все время отменялось. Так я никуда и не поехал. И не полетел. В конце концов соседний полк все‑таки увезли, а нам объявили, чтобы мы готовились к дальнему перелету. Снова поползли бредовые слухи. Армия, дескать, оставляет европейскую часть России и отступает в подводные города в Северном Ледовитом океане. А самые фантазеры уверяли, что мы вообще уходим с Земли и будем обороняться на Церере. Ну скажите, Саша, разве это не бред?
Пока Локшин делился историей своих солдатских мытарств, наша колонна проползала через очень неприятное место. Я обратил внимание Свасьяна на него еще вчера, когда мы, захватив отличные клонские карты района Гургсар‑Котел, готовили план выдвижения к Лестнице Кавама.
Мы находились в трех километрах от каньона. Местность вдоль Стикса‑Косинуса на клонских картах пестрела в этом районе гросами и, главное, «генераторами слепней» – соваться туда совсем не хотелось. Но, огибая эту зону аномалий, мы приблизились к малосимпатичной конической горе, которая выпирала из равнины неуместно и, я бы сказал, антигеологично.
Гора эта в отличие, например, от кряжа Зойшам не имела у клонов никакого романтичного названия. Карта обозначала ее кратко: В‑2.
В‑2 – что неясно?
В‑1, кстати, на картах отсутствовала. Равно как и В‑3.
Почему В‑2? Ферван Мадарасп, к которому мы с подполковником обратились за комментариями, нашу жажду знаний утолить не смог. «Не знаю, обычная гора. Много раз летал мимо. Гора настолько непримечательная, что наши при составлении карты даже слова на нее пожалели».
Так вот, подножие горы В‑2 утопало в «болотах». Аномалии, разбегающиеся веером от каньона, почти смыкались здесь с аномалиями, окружающими гору. Получалось дефиле длиной в два километра и безопасной шириной всего лишь в десяток‑другой метров.
Чтобы облегчить колонне прохождение этой узости, наши вертолеты пометили ее границы маркерными бомбами.
Я, не переставая слушать Локшина, краем глаза следил, как наши БТРы с сотыми номерами проходят горловину дефиле.
Ничего, вроде все нормально… «Сто первый» прошел… «Сто второй» с академиком Двинским прошел…
– Саша, вы меня слушаете? – спросил Локшин.
– Да, конечно… Церера!
– Так я спрашиваю, не бред ли это – отступить на Цереру и там обороняться?
– Бред, конечно. «Обороняться» на Церере – все равно что похоронить себя заживо. Да и жить там негде, десять тысяч человек с трудом ютятся. Клоны бы нам за такое только спасибо сказали.
– Даже мне это было ясно! Я же все‑таки астроном! Но только я один понимал, где эта Церера и что она собой представляет! Многие думали, что, раз слово красивое, значит, это большая планета с атмосферой у черта на куличках! А другие вообще ничего не думали! Только шептались: «На Цереру летим, на Цереру, тс‑с‑с». Однако же глупости глупостями, но, представьте, нас действительно на следующий день довозят наконец до Николаевского космодрома. Там мы видим большой, но очень обшарпанный звездолет под названием «Емельянов». На «Емельянов» грузятся настоящие солдаты, не чета нам. Ну, вроде этих, свасьяновских, вы понимаете… Сапожищами так: шарах! шарах! левой! левой! Нас выводят на поле… Ведут мимо длиннейшей пятнистой штуковины, на парикмахерскую машинку похожа… У нее пасть открыта и в эту пасть танки в два ряда заезжают…
– Танкодесантный корабль, – пояснил я.
– Да, точно, танковоз, нам лейтенант что‑то объяснял… И вот иду я мимо танков, бетон под ногами дрожит, и говорю себе: «Феликс, посмотри на Солнце. На нашу добрую, незлобивую, заурядную звездочку среднего спектрального класса. Ты видишь ее последний раз в жизни. Сейчас ты отправишься в чужой, страшный, неприютный мир…»
– Как я вас понимаю. – Таня прочувствованно вздохнула.
– И что же вы думаете? – повеселевшим голосом спросил Локшин. – Да, мы погрузились! На «Емельянов»! А через полчаса прибежал незнакомый офицер в синей форме, поругался с нашим полковником и всех выгнал! Снова нас отменили! И вот выхожу я обратно на летное поле, вдыхаю воздух полной грудью, смотрю на Солнце… А душа моя поет: шоколадно‑то так!
– И вы никуда не полетели?
– В тот раз – никуда. Только через неделю «Емельянов» вернулся, забрал нас и выгрузил в Городе Полковников. Оказалось, нам очень повезло: там какое‑то сражение было гигантское. Очень много людей, говорят, погибло.
Мы с Таней переглянулись. Я нехотя подтвердил:
– Да, известное количество…
– А вы в нем участвовали, Саша? – спросил химик Филимонов.
– В чем?
– В сражении.
– А… Участвовал.
Кажется, я сказал это не самым светским тоном, потому как Филимонов обиженно заметил:
– Я вижу, из вас слова клещами не вытянешь.
– Извините, меня эта гора нервирует. Все время отвлекаюсь.
– А чем плохая гора? – беспечно спросил Локшин, глянув направо. – Вполне шоколадная гора.
При этих словах семасиолог Терен поднял свою кудлатую голову и заскрипел фирменным академическим голосом завсегдатая научных симпозиумов:
– Вы знаете, Феликс, вот я размышляю, уже не первый час, почему вы по сто раз на дню повторяете «шоколадно», «шоколад». И вот к чему я пришел. Фонематически фамилия Локшин по сути и есть «шоколад», поскольку налицо тождественные наборы опорных звуков: «ш», «к» и «л». Однако же есть и отличие: в фамилии Локшин эти звуки расположены в обратном порядке: «л», «к», «ш». Таким образом, можно сказать, что «шоколад» дополняет «Локшина» до полностью симметричной фонематической фигуры. Ну а поскольку каждый из нас стремится воссоединиться со своей половинкой, то…
– Я женат! – поспешно вставил Локшин.
– О, бесспорно, мой друг, бесспорно, – смиренно согласился Терен, но в глазах его блеснули мефистофелевы огоньки. – Однако же как бы это вам объяснить… В том пространстве, где разлита некая метафизическая субстанция… назовем ее семантой… вам, Татьяна, нравится слово «семанта»?
– Нет, ужасное.
– Хорошо же, оставим ее безымянной. Пралогемой, нихилемой, если угодно… В этом пространстве, бесценный Феликс Лазаревич, ваша фонематическая фигура, вполне возможно и даже, не побоюсь предположить, скорее всего неполна. А полна она была бы в том случае, если бы вы носили фамилию… ну, Радар, предположим.
– Бертольд, вы меня уморите. Что это за фамилия такая – Радар?
– А вы поставьте ударение на первый слог и сразу поймете, что вполне конвенциональная венгерская фамилия…
– Саша, это Свасьян.
Я от неожиданности вздрогнул. Нельзя же так! Тут, на броне, ученые дурачатся, слева воздух как‑то подозрительно дрожит, справа «болота» поблескивают – а у тебя в ухе вдруг курлы‑курлы.
Я деликатно отвернулся от своих собеседников, прижал тангенту и вполголоса ответил:
– Слушаю вас, товарищ подполковник.
– Ты в курсе, что это за часть такая – «Хавани»?
– Часть чего?
– Воинская часть!
– Во‑оинская… Хавани… Хавани… Что‑то знакомое… Рассвет, кажется.
– Да меня ее боевой состав интересует, голова садовая! Наши только что из Гургсара запросили. Они там в трофейных планшетах копаются. Нашли журнал космодрома. А там значится: день Соруш месяца Ардибехешт – прибытие роты «Хавани».
– А по‑русски?
– По‑русски – пятое мая.
– Ну, не знаю… «Хавани»… Я‑то здесь только до конца февраля сидел. А может, Ферван?..
– Так он в марте отсюда тоже улетел. Город Полковников штурмовать.
– Все равно надо спросить.
– Спрашивал уже. Не знает. Представители разведки флота на «Геродоте» тоже без понятия…
– Да подумаешь, рота. Ну что это может быть в самом крайнем случае? Очередная порция карателей. Или оперативные работники этой заотарской спецслужбы… знаете, есть такая клонская… как бы инквизиция…
– «Аша»?
– Ну да.
– Сомнительно. Понимаешь, что смущает: роту, согласно документам, доставил танкодесантный корабль «Элан‑71».
– А разве танки на Глаголе обнаружены?
– В том‑то все и дело, что нет.
– Батя, извини, что включаюсь… – Это был новый голос. Он принадлежал командиру роты, которая осталась на орбите, занимаясь захватом клонских научно‑исследовательских станций «Рошни».
– А, Валера. Заждался уже. Говори.
– Я отключусь? – деликатно предложил я.
– Какие от тебя могут быть секреты, Саша? Оставайся в конференции.
– Так вот, мы только что взяли последнюю станцию. Без боя, все чинно‑благородно. Двадцать шесть человек научного персонала – сплошные энтли. Еще семнадцать инженеров и техников. В основном тоже энтли, но есть и демы. И один молодой заотар низкого ранга. Жертв нет. Персонал готов к сотрудничеству.
– Поздравляю.
– Но главное, не поверишь: у них был Х‑передатчик!
– Ни хера себе!.. Хм, нда… Продолжай.
– Но они им не воспользовались! Знали о нашем нападении, но решили ничего своим не сообщать! Я проверил, действительно: последний сеанс связи состоялся неделю назад.
– Значит, я был все‑таки прав, – заметил я, – когда говорил, что Х‑передатчиком могли оборудовать и научную станцию…
– Прав, прав, – проворчал Свасьян. – Что у тебя еще, Валера?
– Вроде все. Намерен приступить к допросу пленных.
– Ну давай. Привет кло…
Когда звучало слово «привет», я уже вторую секунду искал ответ на вопрос: почему бронетранспортер с номером 302 резко свернул и покатился из колонны?
БТР подставил мне левый борт.
Я увидел в его передней части, примерно на уровне кабины водителя, несколько дырок.
Маленькие черные дырки.
«Пах‑пах‑пах», – долетел отзвук пушечной очереди.
– Справа!.. Справа, твою мать! – прокричал Свасьян. Одновременно вспыхнули несколько машин в разных местах колонны.
Локшин, Терен, Филимонов как один посмотрели направо – будто расслышали крик Свасьяна в моих наушниках.
И лица у них сразу стали… вовсе не перепуганные, а недоуменные, брезгливые, будто кто‑то без стука вошел к ним в аудиторию посреди лекции, на которой они делились со студентами тайнами своих возвышенных наук.
И только Таня, моя Таня, испугалась сразу же, испугалась до смерти – и я испугался вместе с ней.
Автоматические пушки залились непрерывным лаем, выходящим на ровную, гудящую ноту.
– Вниз, с брони вниз! – крикнул я, нашаривая левой рукой автомат. – Спешиться, немедленно!
– Да вниз же! – Я грубо схватил Терена за ворот и дернул. Собственного голоса я не услышал, поэтому рефлекторно сорвал наушники. Куда там! Перекричать ураганный рев внезапно вспыхнувшего боя было невозможно.
Я пока еще не видел, что там «справа».
Я не мог даже заставить себя повернуть голову, потому что мне казалось: стоит мне упустить Таню из виду – и я уже не увижу ее никогда.
– Таня, на землю!
Я, считай, спихнул ее с крыши нашего «Зубра». Она мертвой хваткой вцепилась в поручни, нелепо повиснув на них, и никак не хотела разжать пальцы. Я бросил автомат вниз, прыгнул вслед за ним, едва не вывихнул ногу, но все‑таки удержал равновесие и, обхватив Таню за талию, буквально отодрал ее от бронетранспортера.
– Таня! Дорогая, милая! Я умоляю вас, лежите здесь! Пожалуйста! Вот, вот ваш пистолет! – Я вырвал ТШ‑К у нее из кобуры (оружие перед маршем получили все). – Держите!
Она схватилась за рукоять пистолета двумя руками и кротко кивнула.
– Так, молодец, лежите… И никуда отсюда! Терен! – Семасиолог уже был рядом. – Терен, проследите!
«Триста второй» (водитель был убит, а он все катился) на приличной скорости влетел в гравимагнитный осциллятор и рывком остановился. Я обмер: люди, сидевшие на крыше десантного отделения, не понимали ровным счетом ничего. Они продолжали грохотать по броне каблуками и прикладами автоматов, стараясь докричаться до водителя. О том, что БТР выехал далеко за ярко‑красное пятно, оставленное маркерной бомбой и обозначающее левую обочину, они вовсе не думали.
Пять, семь секунд – и грос сыграет «в ложки»! Целым бронетранспортером! С людьми на крыше!
Подхватив свой автомат, я сбросил его с предохранителя, на бегу дал вверх длинную очередь, чтобы привлечь внимание олухов на крыше «триста второго».
– За чем? За чем проследить?! – крикнул мне в спину семасиолог.
Б‑бум – удар такой, будто машину подбили снизу тысячетонной кувалдой!
«Триста второй» рывком стал на попа, стряхнув с себя людей. Кто‑то из ученых заорал от боли, широко распахнув рот, – сломал ногу?
– Убегайте, туда! – Я махнул рукой в сторону своего, «триста третьего» бронетранспортера.
Они не понимали. На колее, накатанной прошедшими впереди нас машинами, рвались малокалиберные снаряды. Инстинкт самосохранения подсказывал пассажирам «триста второго», что надо бежать прочь. Они и побежали. В глубь аномальной зоны.
Автомат снова пришлось отбросить – я подхватил под мышки ученого, сломавшего ногу, и успел выдернуть его за границы гроса до того, как напряженность поля аномалии дала еще один, роковой скачок.
Металлическая ложка, по моему опыту, должна была вылететь из гроса по красивой параболе.
Как будет вести себя в гросе двадцатитонный БТР с полной штатной боеукладкой и дополнительными гранатометами на башне, я не представлял. Что станется с людьми – и подавно.
Когда напряженность поля рывком вышла на пиковое значение, бронетранспортер взорвался. Сдетонировала вся боеукладка.
Однако разлетающиеся обломки «триста второго» пошли выше, чем подсказывал здравый смысл. Меня сбило с ног ударной волной, но – чудо! – не прибило оторванной башней, которую взорвавшийся боекомплект вышиб аккурат в мою сторону.
Башня пролетела надо мной, перепорхнула дорогу, упала в «болото», но не завязла сразу, а, вращаясь, заскользила шайбой по его упругой поверхности.
И вот только когда легкая контузия сбила с меня лихорадочное возбуждение первых секунд боя, когда я провожал скользящую башню идиотически восхищенным взглядом, я заметил противника. Благо, он и не думал прятаться.
На нас ползли многобашенные левитирующие танки «Шамшир».
Они же «летающие пагоды».
Они же «сухопутные дредноуты».
Они же «пропагандистские танки». Они же «пугала для чоругов». И многая прочая.
Прозвищ у «Шамширов» было куда больше, чем существовало в мире единиц этого уникального типа бронетехники.
Потому что существовало их ровно пять.
Правда, использовали их клоны на всю катушку. В последние годы без них не обходился ни один крупный парад, ни одна презентация конкордианской военной мощи. И когда очередному клонскому генералу требовалось сказать что‑нибудь ободряющее в дежурном интервью «Хосровской заре», он обязательно вспоминал о «Шамширах».
«Шамширы» служили и «устрашением друджвантов», и «венцом отечественного танкостроения», и «этапным технологическим прорывом», и «мощным заделом на будущее». В клонских фильмах на чоругов обрушивались сотни шамширообразных чудовищ. А на одном плакате, который по многозначительному совпадению попался мне на глаза в казармах Гургсара, раздутый воображением художника до планетарных масштабов «Шамшир» давил наши российские линкоры прямо на космодроме.
В известном смысле, гордиться клонам было чем.
Это были единственные сухопутные боевые машины, оборудованные дейнекс‑камерой – правда, слабенькой. Соответственно львиная доля их веса «вычиталась» инверсией силового эмулятора, а оставшиеся сколько‑то там тонн уже могли подняться в воздух при помощи расположенных под днищем турбонагнетателей. Таким образом, «Шамширы» отрывались от поверхности на метр‑полтора и могли лететь в любую сторону, заданную отклонением вектора воздушной тяги. Летали они, правда, как и обычные танки из древнего анекдота – очень низко и очень медленно.
Зато состав вооружения впечатлял. В главной башне «Шамшир» тянул два плазменных орудия, позаимствованных у тяжелого танка прорыва «Саласар». За ней располагалась установка вертикального пуска, набитая зенитными ракетами. Четыре башни в углах корпуса грозили врагу многоствольными автоматическими пушками. Что же касается пулеметов, то они были шедро натыканы повсюду, включая кормовой бронелист и даже промежутки между опорными катками!
Несмотря на весь впечатляющий арсенал, «Шамширы» оценивались нашими специалистами крайне низко. Как они еше могли оцениваться, если масса танка измерялась сотнями тонн, а длина – двумя десятками метров?
«Шамширы» было невозможно высадить в районе боевых действий при помощи штатных флуггеров. Только танкодесантный корабль и только при сложенной промежуточной грузовой палубе мог принять на борт такую махину. Лишь по голым равнинам «Шамшир» мог передвигаться, не рискуя застрять навеки между двумя соседними холмами. И разве что имбецил мог полагать, что этот левитирующий мавзолей продержится дольше трех минут против взвода самых обычных наших танков Т‑10.
Всё верно… И неповоротливые «Шамширы»… И медленные… И пропагандистские…
Но у нас не было взвода танков Т‑10!
А пяти взводов – по числу прущих на нас «Шамширов» – и подавно!!!
Потому что мы не готовились к такой встрече! Это же абсурд!
Откуда они здесь?!
Манихеев гонять прислали – а мы случайно подвернулись?!
Но почему их проморгала воздушно‑космическая разведка? Где они прятались?!
На опознание «Шамширов» и общую оценку ситуации я потратил секунды три. Совсем немного, но за эти мгновения взорвался еще один наш БТР, а в голове колонны задымился инженерный танк.
«Да они всех нас в мелкий мякиш раскрошат!»
Я попробовал вызвать по рации Свасьяна. Тщетно.
Остальные вызовы (Гургсар, «Ксенофонт», вертолеты сопровождения) тоже остались без ответа. Из этого следовало, что «мой» БТР‑ретранслятор выведен из строя, да и резервный, вполне возможно, тоже.
Тем временем осназ Свасьяна успел развернуться в спешенные боевые порядки и привести в боевую готовность не только ручные, но и станковые гранатометы. Все‑таки эти ребята свое дело знали крепко.
К громадам клонских танков протянулись черные дымные нити.
Два, три… семь… девять… много разрывов реактивных гранат на броне «Шамширов»!
Увы, без видимого эффекта. Только одно попадание – непосредственно в башню с автоматическими пушками – привело к пробитию всех компонентов защиты. Пушки этой башни заткнулись, зато все остальные тут же отвлеклись от погрома колонны и начали выцеливать гранатометчиков.
«Ну а ты чего ждешь, лейтенант Пушкин? Пришло время помирать – так дерись, сук‑кин кот!»
Выказав недюжинную прыть, я по‑пластунски добрался до Тани и Терена.
Рядом с ними вжались в землю и не выказывали ни малейших признаков жизни, как жуки‑притворяшки, Локшин с Филимоновым.
– Все целы? – спросил я, хотя ответ на этот вопрос был, слава Богу, очевиден.
– Да, – отозвалась Таня.
Она держалась куда лучше, чем следовало ожидать. И даже успела высадить всю обойму своего «Шандыбина» в сторону клонских танков, умница моя.
– Продолжайте в том же духе. Сейчас вернусь.
С последними словами я вскочил на ноги и пулей бросился к соседнему, «триста четвертому» бэтээру. Благо, главной мишенью клонов сейчас служили гранатометчики, а главный калибр «Шамширов», плазменные пушки, по‑прежнему молчал. Почему – стало ясно позже.
Мой план был прост, но мудр: забравшись в боевое отделение ближайшего исправного БТР, я намеревался связаться со всеми, кто в состоянии нас услышать.
Я, конечно, понимал, что не один такой умный. Сейчас все, способные держать в руках рацию, вызывают подмогу. Одни требуют вмешательства «Пираний», другие уповают на барражирующие где‑то в стратосфере «Орланы», а самые радикальные могут потребовать и удара ракетами «Шпиль» с борта Х‑крейсеров. Но зная по своему горькому опыту, сколько призывов о помощи могут остаться без ответа, я решил, что лишний офицер, знающий все позывные и могущий выдать четкое устное целеуказание пилотам «Орланов», лишним не будет.
На крайний случай я решил так. В боеукладке каждого БТР есть лишний гранатомет. Если связь закрыло полностью – хватаю гранатомет, обхожу ближайший «Шамшир» с тыла и бью в упор, четко под кормовую бронеплиту. Авось, сработает.
Но события развивались решительно и жестоко, опережая все мои импровизации.
БТР номер 304, к которому я рвался всей душой и соответственно всем телом, развалился, как трухлявая колода.
Это просто в голове не помещается, что сотворили с ним пушечные очереди прямо на моих глазах!
С левого борта вырвало одно колесо, второе… Потеряв третье, которое, отлетев, чуть не перебило мне ноги, БТР завалился набок, тут же остался без верхних люков… без боковой двери… башня лопнула от внутреннего взрыва… Вынесло лобовую бронедеталь…
Брызнули красные клочья… Мелкие обломки веером…
Я снова упал ничком – теперь уже уверенный в том, что сейчас смерть отыщет и меня. Я отлично просматривался с ближайшего «Шамшира». Любому оператору достаточно было ткнуть пальцем в мое изображение на экране, чтобы послушная спарка курсовых пулеметов оторвала мне голову.
Но пока я совершал свои перебежки, наши «Пираньи» наконец разобрались в обстановке. Они разделились на две группы и зашли на «Шамширы» с флангов. Их автоматические пушки – аналогичные тем, из которых клоны молотили по нашей колонне – заныли длинными очередями. Конкордианская броня отзывалась неметаллическими какими‑то, всхлипывающими звуками.
Приподняв голову, я понял, что «Пираньи» по преимуществу позорно мажут. Их очереди за редкими исключениями уходили в аномальные «болота», над которыми клонские танки безнаказанно парили при помощи своих эмуляторов. Пристреляться «Пираньям» не дали клонские пушки, которые сразу же перенесли огонь на докучливые воздушные цели.
«Шамширы» почти полностью скрылись в густых клубах пыли и султанах разрывов. И только центральный танк, заметно прибавив скорость, вырвался из желто‑серой тучи и попер вперед, на ходу отплевываясь от вертолетов. Из его кормы сочились струйки черного жирного дыма. Я догадался, что он стремится как можно быстрее выйти за пределы «болота», чтобы опуститься на гусеницы – похоже, у него вот‑вот должен был отказать силовой эмулятор. Все‑таки наши смогли его зацепить… Жаль, не фатально.
Два наших вертолета, спеленутых серым дымом, прекратили огонь и отвернули, подыскивая место поудобнее для вынужденной посадки. Один из них был трофейным «Ашкаром» – жаль его, уникальная машина…
Остальные вертолеты, притираясь к горе как можно ближе, пытались зайти на супостатов с кормы. Их пулеметы и пушки, увы, оказались неспособны поразить клонские сухопутные дредноуты в борт. А противотанковые ракеты на «Пираньях» в том вылете отсутствовали – все были свято уверены, что достойных целей для них не найдется.
У молодца справа от меня (то ли это был солдат, то ли ученый в солдатском комбинезоне) сдали нервы и он бросился бежать…
Разорвалась серия маскировочных гранат, выбросив непроглядные клубы ядовито‑желтого дыма…
На левом фланге взахлеб лаял автоматический гранатомет. Отличное оружие против пехоты, но что он может сделать с «Шамширами»?
И тут я понял: мы погружаемся в хаос.
Через полминуты дым и пыль сократят видимость метров до пятидесяти. Инфракрасные приборы в обстановке дневного боя почти бесполезны… Черт возьми, мы же ослепнем! И что с того, что скорее всего ослепнут и «Шамширы» – передавить всю нашу колонну можно и при видимости в десять метров!
Через минуту оставшиеся «Пираньи» будут выбиты.
А вскоре после этого все, кроме осназовцев, окончательно потеряют голову.
Неужели пора хватать Таню и бежать с ней без оглядки?
Неужели?!
Я зарычал от ярости и обиды. Я не могу, не имею права так поступать!
Но я должен ее спасти!
«Тогда дерись!»
Контейнер с гранатометом в останках разбитого (но не загоревшегося!) «триста четвертого» мне все‑таки удалось добыть.
Вспоминая инструктажи, проведенные для нас Валерой Шуваловым, любимым ротным Свасьяна, я повернул мушку вверх до упора, выдернул чеку ударно‑спускового механизма и машинально поднял предохранительную стойку. Собственно, этими тремя операциями и исчерпывалась вся подготовка к выстрелу из гранатомета РГУ‑35 «Удод».
Передовой «Шамшир» – единственный, который оставался в моем поле зрения на тот момент (остальные потонули в пыли) – благополучно преодолел «болото», опустился на гусеницы и теперь доворачивал… ровно туда, где стояла наша, «триста третья», машина!
Я мог выстрелить в танк сразу, не меняя позиции. Но, как я уже начинал понимать, этим я Таню не спасу. Бить надо наверняка. А потому я опустил предохранительную стойку обратно, собрался с духом (его оставалось немного, честно признаюсь) и со всех ног рванул вперед, нырнув в густой шлейф дымзавесы.
Перемещался я по преимуществу размашистыми прыжками, которым обзавидовался бы кенгуру.
Легко понять, что на очередном прыжке я обнаружил, что допрыгался. Мои сапоги по самые голенища погрузились в невероятно вязкую жидкость.
Я попал прямиком в «болото».
Я рванулся, но сразу же понял, что можно не рыпаться. Без посторонней помощи покинуть аномалию невозможно!
Главное теперь – не терять равновесия. То ли, падая, сломаю себе обе ноги, то ли просто влипну в «болото» всем телом, как муха в сироп…
Мое положение в ту секунду было столь нелепым, что мне оставалось только рассмеяться горьким, деревянным смехом.
«Умру стоя, гады».
Я поднял предохранительную стойку, поудобнее приладил на плече пусковую трубу.
По моим расчетам, «Шамшир» находился от меня совсем близко, где‑то по левую руку. Сейчас он должен был давить «триста третий» бэтээр.
«Ну где же? Где же ты, гад?»
Я оставался жив только благодаря дымзавесе – без нее меня вмиг срезали бы клонские пулеметчики. Ведь я вызывающе торчал, как перст в поле, на краю «болота» и не имел возможности поклониться вражеским пулям даже при всем своем желании.
Однако же сам я тоже ни черта не видел.
Вот бы что‑нибудь случилось и хоть немного проредило проклятую дымзавесу!
Я страстно желал этого. И мысль о пулях, которые разорвут мое бренное тело, как селезня – заряд медвежьей картечи, не казалась мне больше непереносимо страшной.
Только бы выпустить гранату!
И – случилось.
Взорвалось нечто, по общим ощущениям, среднекалиберное, с заметным фугасным эффектом. (Это были снаряды пушки «Ирис», подвешенной на наших истребителях, но о них я тогда и думать забыл.) Волна горячего воздуха вырвала из дымзавесы большой клок и едва не завалила меня на спину – но я все же устоял.
В образовавшемся окне я увидел именно то, на что рассчитывал: корму «Шамшира». А спарка пулеметов, установленная в кормовом листе, «увидела» меня. Стволы дернулись в мою сторону.
Я выстрелил быстрее.
Вой выпорхнувшей из трубы реактивной гранаты полностью растворился в какофонии боя.
Граната ударила в кормовой лист вблизи от шаровой маски пулеметов. К счастью, взводилась она еще в пусковой трубе, так что минимальных ограничений на дальность выстрела гранатомет РГУ‑35 не имел.
Я лишь в самых общих чертах представляю себе, что именно произошло вслед за этим.
Ясно, что тончайшая, неотразимая игла жидкого экавольфрама, пронзившая броню, сразу же повредила механизмы дистанционной наводки кормовых пулеметов. Куда она пошла дальше – я не знаю. Вероятно, к электроприводу…
Так или иначе, правая гусеница «Шамшира» сразу же застопорилась, а левая, продолжая вращаться, начала с натугой проворачивать танк на месте. Левая кормовая башня крутнулась на меня, одновременно придавая автоматическим пушкам отрицательный угол наведения…
И тут в недрах «Шамшира» что‑то ахнуло. Боекомплект пулемета? Боеукладка автоматических пушек? Что‑то более фундаментальное?
Не знаю. Но снарядов, которые непременно смели бы мою одинокую фигуру с поверхности «болота», танк выпустить не успел. Вместо этого он вздрогнул, исторг из‑под бронеколпаков вентиляционной системы тонкие синие языки пламени, присел на задние катки, перевалился на передние…
И сразу же, без паузы, на барабанные перепонки, на всю поверхность тела навалился победный рев выбирающихся из пике «Орланов». А на крыше центральной башни клонского голиафа выросли дымчатые поганки – это рвалась наружу черная гарь, выброшенная разрывами из новых пробоин.
Танк пал жертвой бронебойно‑фугасных снарядов «Ириса», замечательной тульской авиапушки.
Вот что значит – абсолютное господство в воздухе!
– Знай наших, – прохрипел я.
Я отшвырнул опустевшую трубу гранатомета и достал из кобуры пистолет.
Сейчас из «Шамшира» полезут контуженные танкисты. И я убью всех.

– Саша! Там Коллекция! Коллекция горит!
– Что, Таня? Что?! Громче!
– Кол‑лек‑ци‑я!!!
– Очень жаль! Но я! Не могу ходить! Вот Терен… Терен, вы слышите?! Да, вы, черт бы вас побрал!
– Чем могу служить?
– Меня надо вытащить отсюда! Я в «болоте», видите?
Бой закончился почти сразу после появления наших «Орланов». Истребители изрешетили «Шамширы» в верхнюю проекцию из подвесных авиапушек. И вся любовь.
Один танк взорвался. Остальные упали в «болота» и лениво горели, почти непрерывно разражаясь оглушительным треском – рвались многочисленные патроны и невесть еще какая дрянь.
Вокруг горы В‑2 кружились разъяренные «Пираньи», пытаясь обнаружить замаскированное укрытие, из которого, как голуби из шляпы фокусника, возникли клонские танки. С той же целью туда были направлены пешие разведгруппы.
Ну а я… А я стоял, как дурак, в «болоте» и озабоченно хлопал себя по карманам. Куда запропастились сигареты?
Таня была невредима.
Филимонов – легко ранен.
Локшин и Терен тоже живы.
Все гражданские моей группы уцелели!
Погиб только один солдат, ехавший с нами на броне. Ну а сам БТР был смят «Шамширом» – за секунду до того, как я влепил в него гранату.
Из «болота» меня вытащили на удивление легко. Благо, подходящих обломков и ошметков кругом валялось предостаточно, да и от берега меня отделяли всего лишь метра полтора. Терен на пару с Филимоновым притащили и уложили на поверхность обугленное водительское кресло, а поверх него – большой кусок халкопонового брезента.
Я расшнуровал свои высокие ботинки – насколько мог.
Затем мне подали ствол пулемета, за который я и ухватился. Расчет оказался верным. За счет своей большой площади брезент в аномальную среду «болота» почти не погружался и я, кое‑как вывернувшись из ботинок, упал на него и на четвереньках выкарабкался на твердую землю.
– Саша, скорее! Коллекция!
Ох уж эта Таня… Она переживала за Коллекцию с планеты Вешняя сильнее, чем за свою собственную жизнь. Хорошо хоть, ей недостало безумия броситься за ней в горящую машину, позабыв обо мне.
Кстати, это косвенно свидетельствовало о том, на что я даже не смел надеяться. А именно, что возвышенное и прекрасное чувство, которое я испытывал к ней, могло рассчитывать на взаимность…
– Хорошо, хорошо. Коллекция. Сейчас поглядим, что можно сделать… Дайте только я во что‑нибудь обуюсь… Товарищ Филимонов, вы не возражаете, если я одолжу у вас ботинки?
Возражать у него резонов не было: химик сидел, зажимая рукой рану, из которой сочилась кровь, и дожидался квалифицированной медпомощи. Посидеть он мог и босиком.
Набор загадочных инопланетных предметов с Вешней оказался при нашей экспедиции как‑то сам собой. Практическая и научная ценность всех этих «меонов» и «скрипок» представлялась в нашем деле крайне сомнительной. Но коль уж одна из этих штук, «хвощ», в свое время позволила Тане через чоруга установить координаты Глагола, было решено включить Коллекцию в грузовую легенду, раздел «Возимое научное оборудование», графа «Прочее».
Транспортировалась Коллекция в двух таких же спецконтейнерах, какими в свое время была вывезена с Вешней. На марше ее перевозил БТР номер 204, вместе с сейсмолокационным оборудованием и другим громоздким хозяйством геофизиков.
Бэтээр попал под раздачу и теперь горел.
Когда мы подбежали к нему, двое солдат, вооружившись огнетушителями, уже вступили в схватку с огнем.
– Где осназ? – спросил я у сержанта, апатично наблюдающего за действиями своих подчиненных.
– А?
– Осназ где ближайший, говорю.
– Там. – Сержант махнул рукой вперед.
– А зачем осназ? – спросила Таня.
– Затем, что нужен человек в боевом гермаке. Я же так в огонь не полезу. – Я обвел руками свой комбинезон.
– Может, вызвать по рации?
– А что, вполне своевременная мысль.
У меня на шее болтались позабытые в неразберихе боя наушники. Я воспользовался ими и сразу же удостоверился, что резервный узел связи поднялся и работает исправно.
– Здесь Пушкин, вызываю Свасьяна. Повторяю: Пушкин вызывает…
– Как тебе это понравилось? – спросил Свасьян вместо «здравствуй». «Живой!» – обрадовался я.
– Совсем не понравилось. Товарищ подполковник, возникла проблема…
– Да ну? – Сарказм Свасьяна не знал границ.
Ну еще бы, у лейтенанта Пушкина проблема возникла! Как будто вся наша растерзанная колонна не представляла собой скопища проблем – больших, маленьких и огромных!
– Да. Нужен один боец осназ. В целой боевой экипировке. Нахожусь возле «двести четвертого».
– Из огня что‑то тащить? – догадался проницательный Свасьян.
– Точно так.
– Превратили нас в пожарников, чатлах‑готверан… Ладно, сейчас будет…
Свасьян на несколько секунд исчез из эфира– отдавал необходимые распоряжения. Затем снова включился:
– Видел, они «Ашкар» сбили?
– Краем глаза.
– Все в лепешку, а Ферван целехонек. Можешь себе такое представить?
– Ну у них же в гимне «Атурана» поется, что егеря Благой Веры сделаны из кварца и стали…
– Надо бы и нам такой гимн… А знаешь, где «Шамширы» прятались?
– Никак нет.
– Разведгруппа только что доложила. В горе этой, В‑2, есть огромная аномалия типа «слепая каверна». Помнишь, ты в своем отчете о Глаголе описывал манихейское капише?..
Я помнил, конечно.
И отчет помнил, и само капище. Внешне – сплошная скала, но скала, как оказывается, проницаемая. Подходишь ближе, перед самой скалой инстинктивно зажмуриваешься… и попадаешь в пещеру, наличие которой невозможно заподозрить! Ведь еще за полшага до пещеры базальтовая порода кажется материальной, твердой, как… ну как базальтовая порода!
– Так точно, товарищ подполковник. Неужели такая большая «слепая каверна», что все пять «Шамширов» поместились?
– И не только. Там, с южной стороны подошвы, громадная дырка, просто невероятно большая. Надо там поковыряться как следует, очень…
«Саша, Коллекция!» – умоляли меня Танины глаза.
– Танюша, сюда уже выслан спасатель, – сказал я ей, отжав тангенту.
– …штуковина. Кстати, Саша, ты там самый спокойный на своем участке колонны, слазь осмотри ближайший «Шамшир». Я понять не могу, отчего они плазменные пушки не задействовали.
– И зенитные ракеты тоже. Или я что‑то пропустил?
– Какие ракеты?
– Я слышал, у «Шамширов» между башней и трансмиссионным отделением врезана секция с установкой вертикального пуска. Там то ли шестнадцать, то ли двадцать зенитных ракет.
– Так получается, они со своим штатным вооружением могли всех нас по ветру развеять? Вместе с «Орланами»?
– Как‑то так и получается.
– Спасибо, буду знать, какой длины свечку в храме ставить.
– Три метра?
Свасьян рассмеялся.
– Примерно так… У меня Колесников на линии, так что извини.
– Всего доброго, товарищ подполковник.
– Всего доброго.
Прибежал боец, присланный Свасьяном для спасения Коллекции из горящего БТР. Я объяснил, что ему следует делать, а сам поплелся смотреть «Шамшир».
Честно говоря, наплевать мне было, почему клоны не задействовали плазменные пушки.
Не задействовали – и слава Богу. Может, снарядов не было, ха‑ха.

Мы расположились на краю «болота» – я и Таня. Я курил, держа сигарету большим и указательным пальцами (эту манеру я перенял у «желторожих» – на Х‑крейсерах такое считалось комильфо).
Моя Таня неподвижно сидела рядом, закрыв лицо руками.
Позади нас медленно поднимались в равнодушные небеса клубы жирного черного дыма, за ними виднелся до неузнаваемости измененный недавним боем пейзаж.
Было очень тихо.
Таня не плакала, как можно было бы подумать. Она находилась, как я понял, в безмолвном отчаянии, для которого у нее имелись причины достаточно веские. Ведь только что погибла Главная Ценность Таниной Жизни – Коллекция.
Осназовец в жаропрочном боевом гермокостюме, посланный Свасьяном, замешкался, чем, кстати, спас себе жизнь. Ведь средств защиты от свалившейся на голову дейнекс‑камеры у осназа нет. И ни у кого нет.
А случилось вот что: при мощнейшем взрыве одного из подбитых «Шамширов» этот злополучный агрегат, наполненный жидким дейнексом, швырнуло на БТР номер 204. Адская машина упала в проем одного из открытых люков на крыше машины и дейнекс полился в пылающее десантное отделение. Дейнекс, будучи в химическом отношении еще более агрессивен, чем чистый фтор, азартно прореагировал со всеми попавшимися на пути материалами. Излишки же дейнекса через несколько секунд начали испаряться, а спустя примерно минуту сдетонировали так, что впечатления от худших часов Города Полковников в моей памяти слегка померкли.
Результат: два высокоученых трупа и один тяжелораненый полутруп (водитель «двести третьего» БТР), впечатляющая своими размерами воронка в земле и гибель контейнера с ксеноартефактами повышенной важности. Одну из стенок контейнера дейнекс прожег, а большую часть его содержимого сожрал еще в ходе химической реакции; оставшуюся работу доделал взрыв.
– Это все из‑за меня, – шепотом приговаривала Таня. – Из‑за меня. Я не должна была отходить от Коллекции ни на шаг.
– Если бы вы и впрямь от нее не отошли, Таня, сейчас я был бы лишен счастья вести с вами беседу, – заметил я мрачно.
Однако Таня меня, казалось, не слышала.
– А ведь сколько труда вложено… Как мы надеялись… Какие могли бы быть результаты! Ошеломляющие… Невиданные…
– Если бы у бабушки были я… – занудливым тоном закоренелого реалиста начал я, но осекся и припомнил другую, куда более жантильную поговорку. – Если бы да кабы во рту выросли грибы!
– Если бы мы не взяли Коллекцию сюда, а оставили ее в этом вашем Городе Полковников…
«Ага. Кто бы вас спрашивал, товарищи ученые, – оставлять ее или не оставлять? Как ГАБ сказало, так и сделали», – подумал я, но, конечно, промолчал.
Таня много еще чего говорила. Довольно бессвязно, впрочем. О том, как они с коллегами дрались за право исследовать артефакты на борту дрейфующего в открытом космосе планетолета «Счастливый». О теориях генезиса найденных штуковин, о гипотезах ее приятеля‑чоруга…
Если бы я слушал ее внимательно, моя голова наверняка треснула бы пополам – с непривычки. Но я слушал невнимательно. Точнее, так: я слушал Таню как бы «в целом», пропуская детали. Ведь тонизирующий напиток «Победин» в моей фляге был таким вкусным. А сигарета – такой крепкой.
Только не говорите мне, что на войне лучший способ сохранить в норме психику состоит в том, чтобы вовремя превращаться в безмозглого бота, который интересуется только питанием и распоряжениями старших по званию. Не говорите! Я и сам это прекрасно знаю.
В паузах между рассказами Таня вздыхала. Вздыхала очень горько, как умеют вздыхать только любимые женщины.
А потом вдруг тихим голосом запела:

Огней так много золотых
На улицах Саратова,
Парней так много холостых,
А я люблю женатого…

Я сильно удивился, но препятствовать не стал. За двое суток на Глаголе я успел привыкнуть к тому, что иногда… некоторые люди… да практически кто угодно… вдруг демонстрируют достаточно неадекватные реакции.
Думать об этом мне было недосуг, были дела и поважнее. Но в целом картина была близка к той, которой стращал нас Кроль на самом первом совете у Колесникова.
Я уже не удивлялся, когда ни с того ни с сего какой‑нибудь неприметный ефрейтор начинал рассказывать о том, как во сне видел свои прошлые жизни. «А я, оказывается, был жрецом Артемиды. Это такая у них в Греции была богиня. Покровительствовала животным. Красивая такая баба…»
Не реагировал, когда мой сосед по обеденному столу вдруг рассыпался тихим смехом и смеялся, смеялся четверть часа кряду, хотя никаких анекдотов поблизости не рассказывали.
Я лишь дружелюбно осклабился, когда светило конхиологии доктор Сорока вдруг спросил меня: «А что, Александр Ричардович, вы скажете, если я попрошу вас набить мне морду? Я просто чувствую– надо подраться…»
Пожал плечами, когда неожиданный собеседник рассказал мне о приступах мании преследования: «Мне кажется, тут кто‑то есть! И там кто‑то есть! Они повсюду!»
А еще ко мне подошел один из орлов Свасьяна, быковидный молодчик с широкими ровными зубами, и заявил: «Давно хотел вам сказать – ваше прекрасно сложенное тело порождает во мне эстетическое наслаждение!»
Большой проблемы это не составляло. Но маленькую проблему – очень даже.
Слава Богу, у нас была цель. Были идеалы. Была Родина. Все это кое‑как удерживало нас на волнах психической нормы. Однако полностью обезопасить нас от вспышек неадекватности даже самое святое было не в силах.
Так вот, возвращаясь к Тане… Она тихонечко пела, а я воспринимал это совершенно нормально. Ведь у нее, в конце концов, хотя бы были причины вести себя неадекватно! А это, по меркам Глагола, уже очень неплохо.
Моя задумчивость сослужила мне плохую службу – я заметил подошедшего к нам Индрика только тогда, когда он уже устраивался рядом с Татьяной. Выходило, что Иван Денисович застал меня в меланхолически‑тоскливом, так мало украшающем лейтенанта после боя, настроении. В общем, я был смущен.
Лицо же Индрика было безмятежным. Оно просто излучало жизненную гармонию. Я уже заметил: чем хуже обстоят дела, тем больше похож на исполняющего желания святого Николая из детских книжек наш дорогой Иван Денисович.
Таня тотчас смолкла. И посмотрела на Индрика с мольбой.
– Но вы‑то хоть понимаете? – спросила она трагично.
– Я, разумеется, все понимаю. Но что именно я должен понимать в данном случае? – спросил он Таню, глядя на нее, как добрый дедушка глядит на плаксивую внучку. – В Саратове‑то я ни разу не был! Парней женатых не любил…
– Да нет, я не о том, – отмахнулась Таня. – Вы понимаете, какой утратой для отечественной науки стала полная потеря Коллекции?
– Ну… Во‑первых, утрата не полная… «Меон» же уцелел. – Индрик ободряюще улыбнулся.
Действительно, так называемый «меон», который, если мне не изменяет память, Татьяна называла не то глазом, не то анусом джипса, действительно уцелел. Впрочем, прочностные характеристики у этого загадочного «меона» были таковы, что он, пожалуй, уцелел бы и в эпицентре ядерного взрыва.
– А во‑вторых, – продолжил Индрик, – не следует делать из этого трагедию!
– ?
– Представьте себе, что вы на необитаемом острове. Вы упали в глубокую яму, из которой не можете, хотя и очень хотите, выбраться. На дне ямы – палки, лианы, доски всякие. Вы – смекалистая девушка. И вы решаете сделать лестницу. Наконец вам это удается – много часов вы связывали палки лианами – и вот вы на поверхности! Однако стоило вам выкарабкаться, как лестница развалилась в прах… Неужели вы будете плакать?
– Нет.
– Правильно. Потому что лестница уже выполнила свое предназначение.
– А при чем здесь Коллекция?
– При том, что Коллекция тоже его выполнила. Она привела нас всех сюда. И растаяла…
– Вы хотите сказать, что она не представляет ценности для науки? Но ведь это в корне неверное мнение! – взвилась Таня.
– Ценность для науки она, конечно, представляет. – Индрик впился в Танины глаза своим магнетическим взглядом. – Но ведь есть вещи, которые… как бы вам объяснить… Которые выше науки!
– Что может быть выше науки?
– Судьба. Любовь. Бог, – делая большие паузы между словами, промолвил Индрик. – Вы рассматриваете свою Коллекцию как нечто, лежащее в контексте познания… А я – в контексте судьбы. Поверьте, мой контекст… он… выше!
Услышать от Индрика слово «судьба» было очень неожиданно. Я прикурил очередную сигарету и весь превратился в слух.
– Нельзя требовать слишком много. Ни от вещей, ни от людей, ни от обстоятельств, – ровным голосом добавил Индрик. – Это ничего не приносит, кроме печали.
«Да… А ведь я тоже расстраивался, когда потерял в каньоне Стикса‑Косинуса камушки Злочева. И тоже печалился. Что не смог выжать из них настоящего чуда», – вдруг подумал я.
Я посмотрел на Таню. Надо же – она прекратила хмуриться!
– Иван Денисович, – вдруг сказала она. – А можно я задам вам один вопрос?
– Конечно! У меня есть еще одна минута, – Индрик бросил взгляд на часы, – и двадцать шесть секунд.
– А почему вы взяли в экспедицию меня, а не… ну, например… профессора Башкирцева? Или доцента Штейнгольца? Ведь практически любой из моих коллег разбирается в ксеноархеологии лучше меня! Нет, конечно, я понимаю, наше с Александром открытие сыграло важную роль, и все‑таки…
– Боюсь, если я скажу вам правду, вы будете плакать, милая моя Татьяна Ивановна, – ласково отвечал Индрик.
– Нет, обещаю вам. В конце концов, я взрослый человек!
– Тогда отвечаю честно. Я не взял с собой профессора Башкирцева по причине того, что… профессор Башкирцев… скончался.
Немая сцена. Таня ахнула и вновь спрятала лицо в ладонях.
– Ну вот… Я же предупреждал…
Однако Таня сдержала обещание, не заплакала. Хотя лицо ее стало похоже на гипсовую маску.
– Отчего… он… умер? – хриплым голосом спросила она.
– Причиной смерти стал вирус, название которого вам ничего не скажет. Он скончался в карантине. Врачи ничего не успели сделать.
– А Штейнгольц? Дмитрий Штейнгольц?
– Он тоже. Мне очень неприятно вам это говорить, но…
– Что же это получается? Что пока я лежала в карантине… Они… В той же самой больнице… Да?
– Именно так, Татьяна Ивановна. – Индрик опустил глаза.
– Господи, а я еще думала… понять не могла… отчего нам общаться не разрешают! Ведь все‑таки двадцать седьмой век на дворе! Видеофоны всякие, да что угодно… А Нарзоев? Алекс Нарзоев? Может быть, вы случайно знаете? Помните? Это пилот того планетолета, на котором мы все спаслись…
– Насколько я помню, пилот был единственным… единственным из мужчин, кто уцелел. Крепкий, тренированный организм…
– Единственным?
– Да. Говоря циничным языком медицины, процент выживаемости на вашем планетолете – около сорока. Для этого заболевания – это очень хороший процент… Так что вы, Татьяна Ивановна, везучая.
«Ну и память у Индрика… – подумал я восхищенно. – Ведь сколько дел у человека, сколько забот, о скольких жизнях печься приходится и какую ответственность на себе нести! И как только он умудряется все это помнить? Помнить «процент выживаемости» пассажиров спасенного планетолета, фамилии погибших профессоров ксеноархеологии, судьбы выживших… Наверное, нужно действительно любить людей. Причем не только хороших людей, а любых, чтобы знать и помнить о них столь многое… Чтобы не тошнило от подробностей их мелких судеб. Кто он – волшебник, святой, один из скромных ангелов‑хранителей человечества?»
Ответ на этот вопрос мне было суждено узнать совсем скоро. Тогда же я лишь вспомнил сказ об Индрик‑звере, который за завтраком поведал мне болтливый Терен. «Индриком» на Руси звали единорога – прекрасного чудо‑зверя, который «всем зверям отец», а всем кладам и сокровищам – хозяин. А еще, объяснил мне Бертольд, единорог‑индрик – непримиримый борец со Злом во всех его многочисленных обличьях. Стоит ему появиться – добрые люди радуются, а напрасные люди – прячутся. Я даже отрывок из былины запомнил, которую Терен битых пятнадцать минут цитировал. Жаль, что не целиком:

…Во Индей‑земле степя дикие,
Степя дикие, леса темные.
Да во тех лесах живет Индрик‑зверь:
На нем шерсточка вся земчужная,
А и грива‑хвост позлаченая,
А копытца у него всё булатные,
Из ноздрей у него огонь пышет,
Из ушей у него идет дым столбом…

Когда мы в первый раз увидели Котел из космоса, с борта «Ксенофонта», он произвел не просто какое‑то там «пугающее впечатление». Это была подлинная квинтэссенция жути. Недаром я назвал его Лимбом.
К счастью, при свете дня Котел смотрелся не столь грозно. Но все равно с тех пор, как я охотился в здешних местах на курицу, аномальный климат планеты успел измениться – и притом не в лучшую сторону. Это чувствовалось практически во всем.
Так, ровно по краю Котла стояли облака‑башни. Облака эти висели над Карнизом, как заякоренные. Ни рассеяться, ни уплыть в сторону под напором ветра они упорно не желали.
Вызывающе неестественный вид облаков особо впечатлял людей, которые никогда не покидали Землю и инопланетные пейзажи видели только по визору. Например, Локшин, даром что астроном, всю свою жизнь прожил в русской метрополии. В Городе Полковников он носа из казармы не казал, а потому Глагол стал для него первым настоящим звездоземьем, где астроному довелось свободно разгуливать под чужим небом. Повезло человеку, ничего не скажешь!
Пока мы сутки куковали на Карнизе, перерабатывая мегатонны информации от разведгрупп относительно положения дел внизу, на дне Котла, Локшин поминутно задирал голову вверх, вперял взор в проклятые облака и бормотал: «Невероятно! Омерзительно и невероятно!»
– Что именно невероятно? – не удержался я.
– Да все практически.
– Ну например?
– Например, вон та планета.
То была минута, когда расступившиеся на время облака ненадолго открыли нам синий бархат вечернего неба. Локшин указал мне на упитанную звездочку, вызывающе яркую. Это была соседняя планета, фигурирующая в нашей лоции системы под кодовым псевдонимом «Дунай».
– А что в ней омерзительного?
– С ней что‑то происходит. Она приближается к Глаголу. Притом – чертовски быстро!
– Неужели будет импакт?
– Даже не надейтесь, цирка не будет. Мы с коллегами уже четырежды просчитали траекторию. Дунай пройдет мимо.
– Ну и славно! Что же в этом омерзительного? – удивился я.
– Омерзительно то, что в отсутствие ярко выраженных внешних гравитационных воздействий любая нормальная планета должна оставаться на своей орбите. Законам небесной механики надо подчиняться! А перед нами – злостный правонарушитель!
– Как же передовая отечественная наука объясняет сей загадочный феномен?
– Никак не объясняет. – Локшин вздохнул. – Планета ведет себя столь же аномально, как и природа Глагола. А отсюда напрашивается неприятная гипотеза: когда Дунай пройдет вблизи от Глагола, местные аномалии станут еще более навязчивыми.
– Как любит повторять Иван Денисович, давайте решать проблемы по мере их поступления, – сказал тогда я. По правде сказать, Дунай вообще не казался мне проблемой. А зря.
Когда совсем стемнело, началось представление. Облака озарялись лиловыми и фиолетовыми вспышками. Сполохи эти, не будучи, судя по всему, молниями, неслись внутри облаков со скоростью монорельсовых экспрессов – отчего у всех офицеров, не чуждых проблем ПКО, возникало рефлекторное желание нажать на спуск зенитного лазера.
Затем со стороны Стикса с трансформаторным жужжанием наползла орда светящихся пятнышек.
Это были «слепни». Одна из тех самых динамических аномалий, с которыми лично мне еще сталкиваться не приходилось.
К счастью, никто не пострадал.
Ферван Мадарасп заранее предупредил, что в ночное время зона в районе Лестницы Кавама слепнеопасная, а потому мы обустроили лагерь по всем правилам. Ну а те, кому места в походных домиках‑эллингах не хватило, спали внутри бронированной техники. Очень неудобно, зато для жизни безопасно.
Несколько минут «слепни» стучались в броню машин и стенки эллингов, но потом рванули дальше и провалились в Котел.
Однако и в отсутствие непосредственной угрозы на Карнизе было очень неуютно. Так что все мы испытали невероятное облегчение, когда на общем совете военных и ученых было принято решение: скорее вниз, в Котел! Ну ее к диким кабанам, эту Лестницу Кавама, пусть с ней возятся инженерные роты, а мы уж как‑нибудь на вертолетах да на флуггерах…
Тут даже я впечатлился: все‑таки рейдовый батальон осназ оказался страшной силой. И не в том даже дело, что осназовцы могут найти и уничтожить противника в космосе, под водой и под землей, а в том, что они мобильны и изобретательны, как… как цилиньские осы!
Сперва на вертолетах на дно Котла была переброшена инженерная рота с минимальным набором оборудования. За четыре часа рота умудрилась оборудовать вполне сносную посадочную площадку для «Кирасиров».
«Кирасиры», имеющие более серьезную грузоподъемность по сравнению с вертолетами, за двадцать рейсов доставили на площадку тяжелую инженерную технику, а также контейнеры с жилблоками и прочими полезными в хозяйстве штуками. Совсем скоро командир строителей доложил, что временный военный городок готов принять постояльцев.
И если даже меня деяния осназа впечатляли, то что говорить, например, о Ферване? Ему оставалось только охать:
– Я пламенею! Иначе и сказать не могу: пламенею восторгом, Александр! У нас в Конкордии замечательные солдаты, прекрасное оружие, но вот инженерная техника… Вы так уверенно шагнули прямо в пасть Ангра‑Манью, в гибельное варево противоприродных извращений! Как будто готовились к этому не два месяца, а двадцать лет!
Присутствовавший при этом разговоре Свасьян холодно заметил:
– Всего лишь грамотная концепция рейдовых частей особого назначения. Этой концепции не двадцать лет, и не сорок, а пятьсот сорок.
Ферван, похоже, не понял юмора.
– Что вы хотите сказать?
После того как батальон подполковника понес потери в бою с клонскими «Шамширами», Свасьян не был склонен к любезности с врагом, пусть даже давно плененным и кротким, как овечка. Я Фервана терпеть не мог по своим причинам, но все же отдавал ему должное как ценному источнику информации о Глаголе, и потому вежливо пояснил:
– Подполковник имеет в виду, что его батальон пользуется стандартным оборудованием. Оно создано не для данного конкретного случая. Концепция рейдовых частей изначально предполагала, что в любой момент осназ могут выдернуть из пункта постоянной дислокации и выбросить на голову ксеносуществам в кипящую метановую атмосферу. Поэтому ключевым требованием было создание достойных условий проживания для осназа на самых отвратительных планетах и планетоидах.
– У нас, разумеется, есть что‑то подобное, – пробормотал Ферван. – Но скорость, с которой вы все это устроили, внушает уважение…
Свасьян не удержался от шпильки:
– Удивительно, вы же офицер. Вам что, не рассказывали об оперативных возможностях армии противника?
– Не в таких подробностях. Нам, откровенно признаться, в основном разъясняли, насколько плохо живут люди Объединенных Наций.
– И насколько же плохо?
– Очень, очень плохо. Объединенные Нации страдают под игом трехголового змея, изблеванного Ангра‑Манью. Головы этого змея – российский гегемонизм, европейский атеизм и азиатский буддизм.
– Саша, а европейцы действительно атеисты? – спросил у меня Свасьян.
– Понятия не имею, – честно ответил я.
«Кирасир», на борту которого происходил наш разговор, круто снижался. Через несколько минут мы должны были приземлиться в военном городке на дне Котла.
Лимб остался позади.
Позади остались груды черного железа. И длинные ряды свежих могил у подножия горы В‑2.

Глава 4
На Грозном

Апрель, 2622 г. 
Субмарина противокосмической обороны «Иван Калита» 
Планета Грозный, система Секунды 

«День Ормазд месяца Ардибехешт, то есть 19 апреля.
Я все о себе да о себе…
Скажу кое‑что о Полине.
Позавчера вечером мой дорогой ксеноботаник совершил открытие. Насколько оно важно для земной науки, я судить не берусь, но, уверен, полковник Святцев им заинтересуется.
Все то время, которое заняло наше путешествие на субмарине, Полина занималась останками вольтурнианского всеяда. Того самого, которого подстрелил сержант Николаевский в день нашего прилета на Грозный.
Путем скрупулезнейшего исследования тканей всеяда ей удалось обнаружить нечто в высшей степени неожиданное: перед нами не обычное существо, а, если можно так выразиться, биологический бот. Внутри всеяда находятся два миниатюрных электронных контура управления, которые связаны с мозгами и органами чувств этой омерзительной твари. Неизвестно, как именно все это работает, но Полина резонно предположила, что всеяда можно неким образом программировать. Нет никаких сомнений, что перед нами – биологическое оружие, которое завезли на Грозный клоны.
Теперь Полина и два специалиста‑электронщика субмарины «Иван Калита» разбираются, как устроены связи между электронной начинкой и мозгами всеяда. Это нужно для того, чтобы понять, есть ли возможность дистанционно управлять многоногой мерзостью. Или, быть может, им удастся сконфигурировать импульс, который выжжет контуры управления или хотя бы внесет помехи в их работу?
Мы тем временем достигли устья фиорда Крузенштерна и ненадолго всплыли. Впервые за неделю стоял под открытым небом и дышал свежим морским воздухом.
Боюсь, когда мы достигнем пункта назначения, времени писать у меня почти не будет. А ведь я так и не дошел до главного.
Я должен поторапливаться!
Вот что рассказал инженер‑капитан Оберучев.
В январе на Грозном еще шли серьезные бои, причем с русской стороны в них тоже принимали участие флуггеры. Сам Оберучев был начальником инженерно‑технической службы одного из истребительно‑штурмовых полков. Его люди обеспечивали полеты «Горынычей» и «Белых воронов» с временных площадок, оборудованных в джунглях.
Потом клоны все‑таки добили все крылатые машины до последней. Уцелевший персонал военфлота влился в ряды танковой дивизии.
В феврале бои продолжались, хотя и с меньшей силой. Причем инициатива в них принадлежала русским танкистам, которые, пользуясь отвратительной погодой, пытались захватить хотя бы немного топлива. Клоны же удовольствовались тем, что обустраивали вокруг Новогеоргиевска противопартизанскую зону и восстанавливали инфраструктуру космодрома, разрушенную в первую неделю войны.
Затем у клонов было, как выразился Оберучев, «мартовское обострение». Две усиленные бригады, которые вошли в джунгли несколькими колоннами еще в феврале, дождались наконец‑то ракетно‑артиллерийских дивизионов особой мощности, переброшенных из клонский метрополии, и пришли в движение. Они стремились расчленить русскую дивизию на несколько изолированных «мешков». В этом им помогали десанты спецназа «Скорпион».
Клоны несли большие потери на минных полях и в засадах. И все‑таки за три недели мучительных боев, бомбежек и обстрелов сквозь полог леса они «дожали» русских. «Мы уже собирались, – признался Оберучев, – дать последний бой, бросить всю технику и небольшими группами просачиваться на северо‑запад, за озеро».
Но тут у клонов что‑то сломалось.
В канун Ноуруза, то есть Нового года, который в Конкордии празднуют, как известно, в районе 21 марта, один из клонских полков исчез со своих позиций. Позже его обнаружили уходящим в направлении Новогеоргиевска. Потом на космодром сели десантные корабли, приняли полк и улетели.
Под ленивую перестрелку клоны вскоре убрали еще один полк.
К этому времени танкисты перехватили свежие клонские газеты и распечатали их на трофейной машине. «Хосровская заря» от 20 марта содержала боевитый, трескучий и глубоко бессодержательный материал про некое «сражение за Восемьсот Первый парсек» (это очень большая база русского флота, как мне пояснил Оберучев).
Там имела место (цитирую перлы из газеты) «грандиозная победа духа»; «пылали армады русских гегемонистов и их всесветных приспешников»; «летучие отряды всенародно любимых войск специального назначения «Скоргшон» полностью вывели из строя вражескую базу»; «враг умылся кровью»; «сотни хваленых «Дюрандалей» усеяли горящими обломками планету»…
И так далее. Но – никакой конкретики! Чего достигла операция – не сказано. И потери сторон указаны не были, что нетипично даже для лживой клонской прессы. Конкордианцы обычно в несколько раз завышают потери противника, затем занижают свои и публикуют получившиеся красивые цифры. Но чтобы совсем без цифр…
Даже я, человек гражданский, заключил бы из такой статьи, что на этом Восемьсот Первом парсеке ничего хорошего для клонов не произошло. Ну а русские командиры это раскусили моментально.
Итак: клоны потерпели поражение. Причем настолько серьезное, что им пришлось срочно сворачивать операцию на Грозном и перебрасывать силы в другие районы.
Русские сразу же воспользовались ситуацией и устроили клонам lesnoj Stalingrad.
Умелыми контрударами танкисты отсекли два вражеских батальона, отбили атаки извне «котла», а потом вынудили несчастных клонов улепетывать прямо по минным полям. Кое‑то из окружения, конечно, вышел, но практически всю технику клоны бросили.
– Но это было только начало. – Оберучев со значением поднял указательный палец. – Самые странные веши начались 29 марта. В эфире появилось вот это бормотание. – Он похлопал рукой по «Сигурду». – Затем наши субмарины ПКО сообщили, что на орбите Грозного наблюдаются десятки крупных объектов. Чересчур крупных, чтобы принадлежать Великорасе, вы понимаете? Они были различимы и невооруженным глазом – ночью, в редких окнах облачности, проплывали крупные голубые звезды. Над Новогеоргиевском грохотало такое сражение, что зарницы были видны с берегов озера. Из тех немногих клонских сообщений, которые поддавались перехвату и расшифровке, стало ясно, что это вторжение по сценарию «фактор К». Да‑да, господин Эстерсон и товарищ Пушкина, классическое вторжение! Классический «фактор К»!
Незадолго до того, как Оберучев перешел к «фактору К», Полина с Уляничем вернулись. Оба заговорщически посмеивались, как напроказившие школьники.
«Чего это они, – я ощутил укол ревности, – так развеселились?.. Впрочем, нашли общий язык– и слава Богу. Еще не хватало, чтобы русские, один раз заподозрив в нас подосланных клонских шпионов, носились с этими подозрениями до последнего… А ведь с них станется».
Улянич сказал, что не станет мешать «знатному лектору Алексею свет Алексеевичу», и ушел, а Полина присоединилась к нам. Это сразу же оживило общение – я довольно застенчив и редко задаю вопросы, а вот Полина не стесняется спрашивать обо всем, ей непонятном. И правильно делает.
Вот она и спросила:
– А что такое «фактор К»?
– Инопланетная и притом неопределенная угроза техногенного характера. Для примера: чоругов мы знаем сравнительно хорошо, поэтому степень исходящей от них опасности нам известна. Если рассматривать чоругов как вероятного противника, это никакой не «фактор К», а просто военная угроза. Хотя они нам и не угрожают. А «фактор К» – то, чего мы еще не знаем, но уже опасаемся.
– Да ваша военная наука – это философия целая, – усмехнулась Полина. – То есть можно сказать, что «фактор К» – это разновидность трансцендентального объекта познания? Ведь пока инопланетян нет, есть одно только абстрактное понятие и никаких экспериментальных данных. А как только они появляются, это уже вовсе не «фактор К», потому что экспериментальных данных становится выше крыши и угроза из неопределенной превращается во вполне определенную? И тогда – смотри пункт предыдущий, «чоруги и им подобные»?
– Вот‑вот! – с энтузиазмом подхватил Оберучев. – Но пока что мы все еще имеем «фактор К», потому как раса, которая вторглась в систему Секунды, может с полным правом считаться неизученной.
– А что, – осведомился я, – Конкордия? Куда смотрит ее флот?
– Они пытались… Несколько дней назад другой наш батальон подобрал клонского лейтенанта, который катапультировался из горящего штурмовика «Кара». Он был совершенно безнадежен: ожоги, переломы, отравление угарным газом… Но лошадиная доза обезболивающего некоторое время продержала его в сознании. В обмен на клятвенное обещание похоронить его с соблюдением всех зороастрийских традиций лейтенант оказал нам любезность и поделился доступной ему информацией…
Пилот, служивший на легком авианосце «Хордад», сам знал немного. Как только их эскадра прибыла в район Грозного, ее сразу же атаковало множество летательных аппаратов. Аппараты были внешне похожи на «четверные рыболовные крючки» (слова пилота) и функционально примерно отвечали истребителям Великорасы.
Истребители неприятеля как таковые не произвели на клонского лейтенанта особого впечатления. Куда более неприятным оказалось их оружие, которое по описанию больше всего походит на позитронную пушку. Одного попадания вражеского заряда хватало, чтобы изувечить любой флуггер.
Впрочем, защитное поле звездолетов инопланетными пушками не пробивалось, что клонов поначалу обнадежило. Они выдвинули вперед свои фрегаты, которые, как уверял пилот, смогли сбить некоторые количество противников при помощи зенитных ракет.
Но тут на сцене появились исполинские звездолеты…
Дойдя до звездолетов, пилот потерял сознание и вскоре умер.
– Вот так‑то, – заключил Оберучев. – И больше мы ничего определенного не знаем. А, как говорили древние греки, о чем не знаю – о том молчу.
– Это уже кое‑что, – заметил я. – Интересно, эти существа высадились на Грозном?
– В контролируемом нами районе – нет. В зонах, которые просматриваются субмаринами ПКО, вроде бы тоже нет.
– Кстати, а что такое субмарины ПКО? Вы их уже упоминали, но я не осмелился вас перебивать.
– Атомные подводные лодки противокосмической обороны. Сейчас их на боевом патрулировании две – «Юрий Долгорукий» и «Иван Калита».
– Они могут вести огонь из‑под воды?
– Именно для этого они и придуманы. Субмарины вооружены отличными ракетами «Зенит». За время войны они доставили клонским звездолетам на орбите массу хлопот. Честно говоря, мы смогли продержаться в январе‑феврале только благодаря мастерству подводников. Фактически им удалось блокировать Новогеоргиевский космодром. В самые критические дни боев субмпримы сбили в атмосфере три клонских транспорта с войсками, а остальные заставили убраться.
– А почему клоны их не потопили? Нечем?
– Совершенно справедливо – нечем. Клоны не готовились к борьбе с подводным противником. Они вообще не подозревали, что у России есть подобные «архаические» системы вооружений.
– России есть чем гордиться.
– Бесспорно… Но вы тоже молодцы: «Дюрандаль» – это ведь, если верить документации, прорыв в области воздушно‑космических вооружений?
– Господа‑товарищи, разговор приобретает излишне профессиональный характер, – пожаловалась Полина. – Если я вам не нужна, я лучше пойду погуляю, а?
Мне сделалось неловко. В самом деле, если мне вчерашний перелет с Фелиции дался нелегко, то насколько же он измотал Полину?! Да и вообше, сколько можно сушить мозги над здешними проблемами!
– Я составлю тебе компанию, – сказал я. – Если вы не возражаете, товарищ Оберучев.
– Можно просто Алексей. Я не возражаю, конечно. Лучше всего гулять под тентами, благо, они тут над половиной лагеря повешены.
– Мне майор уже все объяснил, – сказала Полина.
– Ну вот и отлично! Скажите, господин Эстерсон… Могу я называть вас Роландом?
– Почту за честь.
– В таком случае, Роланд, ответьте мне на последний вопрос… Представьте себе, что имеются «Дюрандали» в контейнерной заводской поставке…
– Представил.
– Положим, полсотни… Как вы считаете, за сколько времени их можно собрать и привести в боеготовое состояние?
– Ну и вопросы у вас, Алексей…
– Так, я пошла, – решительно сказала Полина.
– Подожди меня у выхода, я тебя догоню!.. А где производится сборка? И сколько людей?
– Считайте, что условия полевые.
– Полевые?!
– Да. А людей – скажем, сто. Из них квалифицированных авиатехников человек тридцать.
– Фантазия отказывает… Вам ответ требуется срочно? И зачем вам, кстати? По‑прежнему не верите, что я своими руками два года перекомпоновывал летную модель этого чертова «Дюрандаля»?!
– Все‑все, идите. Не смею задерживать. – Оберучев дружелюбно помахал рукой. – Извините за дурацкий вопрос. Так просто, игра ума».

«День Бахман месяца Ардибехешт, то есть 20 апреля.
Здесь полно пингвинов! Настоящие, земные пингвины, только они вырастают почти в человеческий рост! Может, потому что здесь теплее, чем в нашей Антарктиде? Хотя как это связано?..
Мы уже приступили к работе.
Что ж, надежда есть. Только бы успеть…
Ох, обо всем этом придется писать отдельно!
Возвращаюсь пока что к истории.
Когда я вышел из землянки, то обнаружил, что у входа топчется только часовой, а Полины и след простыл. На мой вопрос, куда пошла Полина, он только пожал плечами.
Я нашел ее минут через десять возле того самого плавающего танка, который вез нас с озера. Полина о чем‑то разговаривала с экипажем.
– Слушай, Роло, – сказала она, когда я подошел. – Я забыла свою косметичку в кабине «Сэнмурва»… Мелочь, конечно…
– Да‑да, помню. Полный саквояж мелочей. Килограммов на десять.
– Ну не злись. Там же фен, эпилятор, массажер, всякие штучки… Понимаешь, разведчики сегодня утром перегрузили на свои танки из транспортного отсека «Сэнмурва» почти всё, что мы прихватили с клонской базы на Фелиции. Галеты, консервы…
– Пусть едят на здоровье, не жалко.
– Конечно, не жалко! Косметичку жалко. Всё взяли, а ее забыли.
– И что теперь?
– Надо за ней съездить. Слушай, я с Геннадием уже договорилась, он распорядился, так что ребята сейчас меня свозят. Им все равно на озеро, рыбы наловить надо, пока погода есть. Это быстро! А ты, если хочешь, иди говори дальше с этим нетопырем.
– С кем?
– С офицером… У него фамилия, как у нетопыря. И сам он на нетопыря похож. Уши такие у него…
– Оберучев. Нормальная фамилия… И ни на кого он не похож…
– Как тебе угодно. Говорят, тут в лагере еще пилотов человек пятнадцать. Пообщайся с ними на общие темы.
– Да какие у нас общие темы! Я что, пилот?!
– Ты лучше, чем любой пилот.
– Так, Полина. Льсти сколько хочешь, но я тебя одну никуда не отпущу.
– Роло… Ну пойми… Мне искупаться надо.
– У них тут что – воды в лагере нет?
– Есть, но она течет из душа. А он противный.
Прения завершились традиционным компромиссом: поехали вместе.
Кроме нас, в машине находились механик‑водитель и командир. Башня танка по проекту была двухместная, но довольно просторная, так что мы отлично поместились в ней втроем с командиром – тем самым сержантом Николаевским, который вчера подстрелил вольтурнианского всеяда.
До озера было семь километров по прямой, десять – с учетом рыскания. Маршрут был проложен в объезд рассыпанных по лесу островков жесткого, звонкого, как сталь, кустарника, который бойцы майора Улянича называли jorshick (то есть «маленький ёрш»).
Можно было бы и пешком пройтись, но перспектива встретить плюющихся всеядов не благоприятствовала прогулочному настроению.
– А кроме этих тварей, есть тут еще опасные животные? – спросил я у сержанта.
– Насекомые есть неприятные, вроде пауков. Но они, конечно, на людей сами не нападают, как и вся нормальная мелюзга. Говорят, змеи водятся большие, но мне не попадались.
– А в озере?
– В озере всякая рыба. В кавычках то есть рыба. Здоровенные такие штуки, похожие на скатов, только у них костей нет. Вообще.
– Если костей нет – значит, моллюски, – меланхолично заметила Полина.
– Как это – моллюски?
(«Эге… А еще рассказывают, что в России самый высокий уровень образования во всей Галактике».)
– Моллюски – ну… Обширный биологический тип такой. Улитки, например. Или кальмары. Слизни вот тоже моллюски.
– Так что же мы, по‑вашему, слизняков едим? – судя по физиономии Николаевского, это биологическое откровение его в восторг не привело.
– Да нет, рыбу, – поспешил заверить его я. – Бывает рыба без костей, правда же, Полина?
– Не бывает. По определению.
Никакого снисхождения к предрассудкам бедного парня! Танк резко остановился.
– Э, Карась, чего встали? – осведомился сержант у водителя.
– А ты, чем трепаться, вперед поглядел бы.
Внезапно я услышал в наушниках танкового шлема то самое «шшшап‑шапанат»…
И Полина услышала. И сержант Николаевский.
– Что за… – начал он, когда по корпусу танка разлились волны мощных вибраций, будто бы рядом с нами били по земле гигантским пневматическим молотком.
Николаевский прильнул к командирскому перископу.
Все имевшиеся обзорные мониторы были мертвы – оснастку видеонаблюдения на танке разбили еще в январе. Если к чему‑то и мог пристроиться любопытствующий глаз наводчика (место которого я занимал), так это к панораме обычного оптического прицела.
Навстречу танку неслись густые клубы серой земляной пыли, ошметки сухих листьев, водяная взвесь. Если бы не бесконтактный «дворник», включившийся автоматически, прицел сразу потерял бы всякую функциональность.
Силуэты ближайших деревьев были размыты всепроникающими вибрациями. Будто ударили по струнам, натянутым между землей и небом.
Полина, деликатно отстранив меня, тоже заглянула в прицел.
– Давайте, наверное, назад, – сказала Полина особым, притворно ровным голосом.
– А что такое? – спросил сержант. Я обратил внимание, что он быстрыми, но экономными, до совершенства отточенными движениями готовит танковые пушки к стрельбе.
– Назад, говорю, давайте. Ехать, – пояснила Полина.
– Точно, Вадим, хорошо бы поворачивать, – поддакнул водитель.
– Разведка, Карась, – процедил сержант, упрямо покусывая нижнюю губу, – это когда наблюдение за противником ведется в любых, самых паршивых погодных условиях. Не прогулка разведка, понял?
– Это не погодные условия! – Полина сорвалась на крик.
– Доложить надо бате. – Водитель решил искать другой подход к упрямцу. – Обо всей этой… Как он скажет– так и будет.
– О чем докладывать?! – взъярился сержант. – Что ты видишь, кроме грязи?!
Исчерпывающий ответ был дан ему незамедлительно самим ходом событий.
Громыхнуло.
Пылевые тучи озарились изнутри малиновыми зарницами.
Я увидел страшное: клубящийся серый морок прогорел изнутри, распался на лоскуты, исчез…
Видимость улучшилась. А в паре сотен метров перед нами все вмиг исчезло в ослепительном огне.
«Атомный взрыв?!»
Деревья, которые отделяли наш танк от огненного бурана, загорелись – целиком, от корней до кроны. Ближайший к нам зеленый исполин лопнул, разорванный испаряющимися соками. Его пылающая крона, вращаясь, как отстреленный вертолетный винт, приземлилась рядом с нашей бронированной машиной.
Не дожидаясь приказа, водитель резко сдал назад. Я больно ударился о резиновое обрамление визира наводчика.
Температура в танке, как мне показалось, сразу зашкалила за пятьдесят градусов. Завыли кондиционеры.
К сожалению, вместо того чтобы просто включить возврат по заданному маршруту, водитель вел танк вручную и мы влетели кормой в пылающий кустарник, в jorshick. В панораме возникла груда горящих ветвей, свесившихся сзади на лобовую часть башни.
Надо отдать должное самообладанию Николаевского. Он хладнокровно приказал:
– Карась, внимательнее. Вперед десять…
Против того, чтобы продвинуться хоть на сантиметр вперед, в направлении огненной стены, восставали все чувства во главе с инстинктом самосохранения. Но водитель безропотно повиновался.
– Так, хорошо… Теперь переводишь на автомат, скорость «макс» – и домой.
Вдруг столбы и полотнища пламени, испепелившие огромный участок леса, исчезли. Горели только обрамляющие эпицентр деревья, кустарники, земля.
То, что спускалось с небес, самым варварским образом подготавливая себе посадочную площадку, достигло поверхности.
Импакт!
Там, где прежде бушевал огонь, промелькнули идеально гладкие зеркала бортов, изящно выгнутые исполинские колонны, громадная центральная конструкция, окаймленная малиновым сиянием. Все это пронеслось отвесно вниз и… ушло в землю!
Над поверхностью возвышались лишь четыре заостренные, похожие на клыки саблезубого тигра башни, каждая высотой с двадцатиэтажный дом.
Но что поразительно – ни удара, ни звука!
Звездолет‑чужак воздействовал на материю самым таинственным образом. Он как бы «разжижал» ее. Его конструкции вошли в грунт на сотни метров, не встретив сколько‑нибудь заметного сопротивления! И судя по тому, что высота оставшихся над поверхностью кривостенных башен продолжала уменьшаться, звездолет был намерен уйти под землю целиком.
– Вот это да‑а, – зачарованно сказал водитель.
– Назад, назад, к чертовой матери отсюда, – слабым голосом потребовал я.
– Да, Карась, двигай, чего ждешь, – согласился сержант. – Автомат, «макс», домой.
Я так полагаю, что наружная температура брони танка была никак не ниже 200 градусов. Волей‑неволей должна была повыситься температура двигательного отсека, масляной системы, узлов подвески. То, что танк в таких условиях не потерял ход, делает честь его создателям.
Машина резво крутнулась на месте. Одновременно с этим Николаевский развернул башню пушками на корму. Я испугался, что он собирается открыть огонь, но быстро сообразил, что так сержант уменьшает обшую длину танка. Учитывая предстоящее бегство на максимальной скорости, это было вполне разумно.
Танк взревел и, едва не прыгнув, понесся прочь, закладывая немыслимые виражи среди горяших деревьев. Никогда бы не подумал, что двадцать тонн металла могут выказать такую прыть и ловкость!
Зона пожара сменилась полосой густого дыма, которая закончилась только неподалеку от лагеря.
В батальоне, разумеется, уже суетились вовсю. Хотя непосредственно из лагеря виновника торжества увидеть было невозможно, свидетелями его величественного низвержения стали «кукушки» – стрелки‑наблюдатели в специально оборудованных цитаделях на вершинах деревьев.
Мы поспели как раз к экстренному совещанию. Улянич, Оберучев и несколько других, незнакомых мне тогда офицеров обсуждали ситуацию, сгрудившись возле огромного фургона, утыканного лесом антенн.
Мы наперебой принялись рассказывать Уляничу о том, что видели. При этом Николаевский оперировал терминами «цель», «противник», «скорость вертикального движения», ну а мы с Полиной – «кошмар», «ужас», «невероятная громадина».
Улянич доложил обо всем случившемся командованию дивизии. Чтобы избежать радиоперехвата, танкисты пользовались какой‑то самодельной системой лазерных передатчиков и ретрансляторов – можно сказать, усовершенствованным старинным гелиографом. Пока семафорили туда, ждали ответа, семафорили обратно – прошло четверть часа.
– Вот, Роло, это я называю настоящей жизнью, – сказала Полина. – Сейчас я счастлива.
Я кивнул.
– Удивительно, но я тоже. Пока мы сидели на «Лазурном берегу», ни за что не поверил бы, что мне такое понравится. Но быть сейчас, здесь, с вашими военными… нашими военными… это правильно.
– Жаль только, искупаться не удалось.
– А представляешь, какое купание получилось бы, приедь мы к озеру на полчаса раньше? Остались бы от нас с тобой вареные тушки.
– Или жареные.
Мы с Полиной расхохотались брутальным невротическим смехом.
Все еще похихикивая и похохатывая, мы выслушали приказ, пришедший из штаба дивизии: батальону прибыть в район дислокации основных сил.

Батальон Улянича, расположенный дальше всех, стал той первой костью домино, которая, падая набок, увлекает за собой длиннейшую цепочку остальных.
События следовали одно за другим. Под их давлением принимались все новые вынужденные решения. И части дивизии, одна за другой, покатились обратно на юго‑восток, к границе лесов, к Новогеоргиевску.
Мы двигались через места боев. Звездообразные лесные гари, затянутые поверх золы и угольев ковром жизнерадостных желтых цветов, обозначали зоны клонских бомбардировок и ракетных обстрелов. К счастью, местные влажные леса обладали столь великолепными «противопожарными» свойствами, что самая современная техника разрушения Великорасы пасовала перед ними – выгорало лишь то, что удавалось буквально насквозь пропитать зажигательной смесью. Как мы видели, эффективно выжигать такой лес может только инопланетный звездолет при посадке…
Попадались затянутые молодыми лианами остовы танков. Видели мы и братскую могилу русских солдат, увенчанную основательным деревянным крестом.
Место жесткой посадки клонского транспорта, подбитого субмаринами ПКО, обозначали непролазный бурелом и висящие в вышине белые человеческие скелеты, опутанные воздушными корнями плотоядных орхидей. Апофеоз войны!
Все решения принимались, естественно, без нашего с Полиной участия. Мы чувствовали себя никчемными обозниками, исчезновения которых никто не заметит. А если заметит – вряд ли станет печалиться.
Ощущение причастности к великим событиям, которое возникло у нас при встрече со звездолетом неведомой расы, очень быстро потускнело. Мы ощущали себя потерянными среди хмурых, вполголоса сквернословящих солдат.
К исходу второго дня пути батальон Улянича влился в полковую колонну. А на следующий день был встречен и штаб дивизии, охраняемый невероятно свирепыми азиатами на приземистых вездеходах. Буряты с Андобанда – как я узнал позднее.
Даже я (а о моем бедном астроботанике не стоит и говорить) очень не возражал бы принять ванну. Согласился бы и на душ. Только почему‑то никто не предлагал!
Вот в таком угнетенном состоянии духа и тела мы с Полиной предстали перед командиром дивизии, который совершенно неожиданно пригласил нас в свой штабной бронефургон.
Фургон был похож на подарочную бутылку коньяка в восьмигранной картонной коробке, которую положили набок и поставили на шесть пар колес. Сходство усугублялось залихватскими округлыми надписями, выполненными серебряной и золотой краской.
К фургону нас доставил вездеход с вооруженными до зубов бурятами. Они широко улыбались Полине, а их водитель, проявив удивительную и, пожалуй, несколько преувеличенную галантность, сказал: «Вы – единственное, что мне хотелось бы запомнить в джунглях Грозного». Прямо рыцарский роман…
Командир дивизии Святцев полностью отвечал моим представлениям о настоящем боевом полковнике. Был он осанист, грозен, имел нечто ястребиное во взоре и хрипотцу в голосе.
– Рад знакомству. Святцев.
– Эстерсон.
– Пушкина. Мы, товарищ генерал…
– Полковник. Мне о вас доложили. Вот карта. Смотрите.
Великолепная карта, которая, судя по характерному химическому аромату, едва успела покинуть принтер могучей штабной машины, отображала самую свежую обстановку.
Но увы – мы с Полиной не понимали тактических обозначений. Поэтому были лишены удовольствия насладиться то ли стратегическим гением полковника, то ли безнадежностью положения дивизии.
Более или менее ясна была только география. Вот озеро, вот Новогеоргиевск, вот океан…
После полутора минут молчания (мы с Полиной прилежно хмурились, изображая работу мысли) Святцев снизошел до объяснений.
– Красные – это мы. Разумеется. Синие – противник, Конкордия. Зеленые – противник неопознанный. «Раса К».
– Эти зеленые кружки обозначают места посадки инопланетных звездолетов?
– Да.
– Судя по карте, несколько из них сели прямо в океан?
– Так доносят наши субмарины. Но вы сюда смотрите.
Указательный палец полковника впился в карту под одинокой стрелкой с кружками‑колесами, которая была снабжена подписью РОТ. Стрелка нависала над Новогеоргиевском с севера. Поблизости от нее находился непонятный синий значок, перечеркнутый одной косой зеленой линией. Подпись под значком гласила: «Чарма II».
– Что такое РОТ? – спросила Полина.
– Разведывательный отряд. Сегодня на рассвете достигли города. Все разрушено. Противник не наблюдается.
– А инопланетяне?
– «Раса К» не наблюдается. Главное – вот этот конкордианский танкер. Аварийная посадка, поврежден. Люксогена нет. Есть флуггерное топливо. Оценка: пять тысяч тонн. И четыреста дейтериевых заправок.
Полковник посмотрел на меня с недовольным видом. Дескать, ну что же ты, инженер, я ведь все уже сказал! Шевели мозгами!
– Пять тысяч не так мало, – я не нашел, что еще сказать. Святцев, похоже, моей репликой был вполне удовлетворен.
– Верно. А теперь слушайте. Если вы и правда тот, за кого себя выдаете, вы можете организовать сборку «Дюрандалей». Мы посадим в них пилотов – у нас много пилотов. Заправим истребители топливом, взятым на танкере. И дадим бой инопланетной нечисти. Кем бы они ни были – их можно сбивать. И мы будем их сбивать.
«Полковник не в своем уме? – подумал я. – Какие «Дюрандали»? Какая сборка?!»
– Господин Святцев…
– Товарищ Эстерсон, возражения не принимаются. Если истребители взлетят – получите орден и российское гражданство. Останутся на земле – мы вас расстреляем. Свободны.
– Объясните хотя бы, о каких «Дюрандалях» идет речь!
– Это уже лучше. В соседнем фургоне вас ждет Оберучев и пилоты. Обсудите детали. А вас, товарищ Пушкина, я попрошу остаться.

«Все русские танкисты – павианы. Все хотят одного: сплавить скучного Эстерсона нетопырю Оберучеву и прильнуть к прекрасной Полине. Интересно, за что этот чурбан пообещает расстрелять моего астроботаника?»
Не надо думать, что, когда я был введен инженером‑капитаном Оберучевым в курс дела, у меня отлегло от сердца.
Наоборот, если бы он мне намекнул, что полковник слегка не в себе и через полчаса будет отстранен от командования, я бы вздохнул с облегчением. Но оказалось, что к авантюрной затее Святцева, как назло, имеются все предпосылки: топливо, пилоты и «Дюрандали» в контейнерах.
Незадолго до начала войны на Южном полярном континенте Грозного, в одном из заливов, получивших кодовое наименование «фиорд Крузенштерна», было решено построить хорошо замаскированную посадочную полосу. А рядом с ней – развернуть маленькое полевое предприятие для сборки флуггеров, доставляемых с заводов метрополии в контейнерах.
К чему такая спешка и почему бы не заняться всем этим в Новогеоргиевске? Оберучев насмешливо заломил бровь и ответил: «Вы думаете, в Новогеоргиевске на аналогичных предприятиях сидели сложа руки? Работа шла! Большая работа».
Для маскировки взлетно‑посадочной полосы был выбран ледник, под которым по прихоти природы образовалась гигантская полость. Там провели серьезные инженерно‑саперные работы, загнали под ледник бетонные полутюбинги и получили что‑то вроде двухкилометрового туннеля метро. Только туннель имел ширину сто метров при высоте двадцать.
У туннеля, как положено, имелись различные ответвления и расширения – под склады, убежища, сборочные мастерские. Но лишь часть контейнеров с «Дюрандалями» успели вкатить в туннели, многие другие так и остались под открытым небом. При этом «Дюрандали» прибыли в Антарктиду быстрее, чем был сформирован сборочно‑инженерный батальон, в который Оберучева собирались перевести заместителем командира.
Начало войны спутало все планы.
Немногочисленные строители и специалисты, находившиеся на ледниковом космодроме, спешно замаскировали контейнеры и были эвакуированы субмариной «Владимир Мономах». Субмарина пропала без вести на восьмой день войны, а вместе с ней – и все люди, вывезенные с космодрома, и техническая документация к новым истребителям.
Сборочно‑инженерный батальон, формировавшийся в Новогеоргиевске, частично погиб, частично отступил в леса вместе с танкистами.
После этого на «Дюрандалях», занесенных снегом черт знает где за океаном, можно было окончательно поставить крест. Не было никакой возможности использовать эти машины.
– Но теперь у нас есть вы, – торжественно завершил свою речь инженер‑капитан.
– А скажите, – осторожно спросил я, – какая цель преследуется? В чем смысл этой полсотни «Дюрандалей»? Если даже удастся их собрать и отправить в полет?
– Не «если», а «когда», – строго поправил меня Оберучев. – Что же касается цели?.. Ребята, какая цель у нас?
Инженер‑капитан обвел взглядом собравшихся пилотов. Те почему‑то дружно рассмеялись. Кто‑то из них, давясь смехом, ответил:
– Мертвая петля на подводной лодке…
– Простите? – Я нахмурился.
– Старинный русский фольклор».

Глава 5
Рассам и Дастур

Май, 2622 г. 
Дно Котла 
Планета Глагол, система Шиватир

В одном из эллингов было решено устроить офицерский клуб – тем более что концепция лагеря такое место предполагала.
Я был уверен: к вечеру первого дня на дне Котла, когда заниматься чем‑либо, кроме потребления безалкогольного пива, будет уже невмоготу, там будет не протолпиться. Ведь «осназ Двинского» (состоящий как бы из одних «офицеров», хоть и беспогонных) был поголовно склонен к болтовне или, как непременно выразился бы семасиолог Терен, к суесловию. А где лучше всего заниматься суесловием? Правильно, в специально отведенных для этого местах.
Однако в десять часов вечера по стандартному времени под яично‑желтым куполом общего эллинга нас, желающих провести оставшийся до отбоя час, собралось… пятеро! Гуляки, да…
Остальные, надо полагать, заснули сном праведников по своим герметичным конурам с опережением лагерного расписания.
Ни конхиологов, ни осназовцев (впрочем, эти каждый день уставали больше всех – им простительно). Только я, Таня, стеснительный картограф лейтенант Минаев, лысоголовый балагур лейтенант Пыхов и… невозмутимый двужильный Иван Денисович!
Мы с Таней нахимичили себе по чашке безвкусного какао и засели на надувной диванчик играть в шахматы.
Пыхов и Минаев развалились в самом центре, под ослепительно белым плафоном, и тотчас влипли в экран Пыховского планшета, набитого записями довоенных хоккейных матчей. Ну а Иван Денисович скромно притаился в углу с… цветным журналом «Современная станковая живопись». На его некрасивом, но умном и глубоко одухотворенном лице явственно читалось: «Не беспокоить».
Впрочем, никто не посягал. Мы с Таней были слишком заняты друг другом (хотя делали вид, что шахматами), а Пыхов с Минаевым – битвой ледовых дружин. Нашей и, судя по доносившимся до нас обрывкам экспрессивных комментариев на мяукающе‑сюсюкающем дальневосточном говоре, Директории Ниппон.
Среди этой умилительной идиллии мы и провели минут десять (хоть для газеты снимай – в раздел «Вечер трудного дня»), пока не сломался Пыховский планшет. И тут – началось…
Вначале Пыхов, упитанный товарищ с рыхлым румяным лицом повара из рекламы кондитерской сети «Сластена», принялся планшет чинить. Он чертыхался, спрашивал советов и поминал Господа нашего всуе. Увы и ах! Упрямое устройство лечению не поддавалось.
Когда стало окончательно ясно, что досмотреть матч до конца не удастся (а ведь там маячила блестящая победа нашей сборной – ну какие из японцев хоккеисты, им бы все киберспортс киберфизкультурой!), Пыхов, которому никак не хотелось возвращаться на свою койку, принялся балагурить.
Начал, как водится, с анекдотов.
– Барышня с Большого Мурома, в кокошнике таком, в сарафане алом, приехала в Москву и купила себе «Руссо‑Балт». Села за руль, собирается уезжать. Продавец и менеджер ей хором кричат: «Постойте, гражданочка! Сейчас мы поставим вам свечи!» А барышня им отвечает: «Премного благодарствую, родненькие. Но я надеюсь доехать засветло!»
И, выждав секунду, Пыхов залился смачным гоготом. Таня надменно взглянула на Пыхова, потом на меня. «Какой невоспитанный!» – читалось в ее возмущенном взгляде.
– А вот еще отличный анекдот. Один мужик напился и вместе с двумя дружками по городу носится на жуткой скорости. Наконец у пассажиров – видать, пассажиры‑то были потрезвее – не выдерживают нервы. «Останови! – говорят. – Мы лучше выйдем!» Ну, мужик остановил, но жутко обиделся. «Трусы! – орет им в окно. – Шкуры! Мой ангел‑хранитель никогда не даст мне разбиться!» Сказал – и рванул с места. Катался, катался, как вдруг чувствует – сзади кто‑то хлопает его по плечу. «Это я, твой ангел‑хранитель. Я, пожалуй, тоже лучше выйду…»
Я искоса посмотрел на Таню. Таня тайком улыбнулась. Улыбнулся даже Иван Денисович – хотя, возможно, это знаменитый триптих «Красавицы Камчатки» так на него подействовал!
Тем временем Пыхов принялся потчевать общественность случаями из своей жизни – некогда, еще на гражданке, он работал инструктором на курсах вождения. Половина случаев начинались словами «Там к нам одна дама на курсы ходила…», а вторая половина – «Еду я как‑то с одним пижоном по городу…»
А когда «случаи» закончились, Пыхов взялся рассуждать на темы культуры. Как назло, картограф Минаев, его главный собеседник, к которому, собственно, и были обращены все эти рассказы, хранил непроницаемый вид и молчал с упорством резидента из комиксов с последней полосы журнала «Мурзилка». Он даже не улыбался – горемыка безмолвно перемалывал челюстями жевательную резинку и невпопад кивал.
– Однажды меня в самую Атлантическую Директорию занесло, в Северную Америку, – разоткровенничался Пыхов. – Познакомился с одной девчонкой‑переводчицей, во время круиза по Черному морю, случайно. Так она заладила – приезжай ко мне да приезжай… Ну я взял – да и повелся. Одинокий был! Думал, склеится у нас. Не склеилось, конечно. Правду говорят: «Два мира– два мозга». У меня, кстати, еще видеокамеру там того… умыкнули. Короче, во время этого вояжа я на американцев насмотрелся – по самое немогу! Они там знаешь что? Не знаешь? На «демократии» все повернуты. Я слово‑то, конечно, такое знаю. Помню, в школе проходили, про греческие города… Древнегреческие города, понятно. Но у них, у американцев, это слово вместо неопределенного артикля. Там у них в городишке этом, как бишь его… вот, вспомнил – Фраид Нудлз… был монумент Демократии, бассейн имени Демократии. А у моей тогдашней зазнобы даже сестренку маленькую звали Демокрасити.
– И что? – не выдержал Минаев.
– Ничего… Так просто, рассказываю… Той девчонке ужасно моя лысина нравилась. Говорила, это очень сексуально. Может, и врала, потому что замуж хотела – кто ее знает. Но я плохим женихом оказался, старомодным, с предрассудками. – Пыхов вздохнул, лицо его приобрело покаянное выражение. – Ну да ничего… Я ее вместо замужа частушке нашей научил. Хочешь послушать? – И, не дожидаясь реакции Минаева, Пыхов нараспев продекламировал:

Хорошо тому живется
У кого лыса башка.
Он ей зайчиков пускает
И не надо гребешка!

Таня рядом со мной тихо прыснула в кулачок. Даже Минаев (о чудо!) изобразил своим тонкогубым ртом нечто отдаленно напоминающее улыбку. Несмотря на очевидную несуразность рассказов Пыхова, следовало признать, что они все же… поднимают настроение!
Я сделал глупейший ход слоном (тем самым фактически отписав на растерзание вражеской пешке своего не в меру резвого коня) и посмотрел на Таню. Однако на ее лице читалось вовсе не мелкое шахматное торжество, но… ожидание новой частушки!
Она уже открыла было рот, чтобы попросить Пыхова о втором куплете, как зашипели внутренние двери шлюза и в наш офицерский клуб вошли… два конкордианца! Под конвоем осназовцев, конечно.
Первый был очень молод. На вид я никак не дал бы ему больше семнадцати (на самом деле ему было около двадцати пяти). Он был тощим, длинноволосым и сутулым, а его правильное лицо имело несколько заносчивое и одновременно надмирное выражение, свойственное, как я уже знал, многим заотарам (каковым юноша, кстати, и оказался).
Его плюгавый спутник был ниже на две головы и старше на три десятка лет. Он носил окладистую бороду и вид имел кроткий и смиренный. На заотара он никак не тянул – типичный энтли.
«Неужели пленные манихеи?» – подумал я, поспешно нащупывая свой «Сигурд».
– Встаньте на путь солнца… товарищи! Мое имя Дастур, – провозгласил молодой.
– А я – Рассам Дардашти, – спокойно представился тот, что был постарше.
– Мы прибыли сюда с научной станции «Рошни‑28», чтобы лично поговорить с достопочтенным профессором Индриком. – С этими словами Дастур красноречиво посмотрел на Пыхова – как видно, его «интуиция» подсказывала ему, что главный здесь он. Не иначе как тому способствовала глянцевая лысина Пыхова.
Оба клона глядели угрюмо и целеустремленно, будто позировали для военной хроники. А чужедальний ветер, принесенный ими с орбиты, враз уничтожил ту хилую атмосферу веселья, которую удалось‑таки нагнести стихийному весельчаку Пыхову.
В один миг все мы снова вспомнили о том, где находимся.
Иван Денисович отложил свой журнал.
Таня, с моего молчаливого согласия, принялась складывать шахматные фигуры. Партия, конечно, была не доиграна, но ведь ясно же, что нас сейчас вежливо попросят отсюда, поскольку Индрик будет говорить с гостями! Засобирались и Минаев с Пыховым.
Однако вышло по‑другому.
– Приветствую вас, друзья, – громко сказал Индрик, с радушной улыбкой выступая навстречу гостям. – Я и есть тот человек, которого вы ищете. Располагайтесь, присаживайтесь. А вы что же ретируетесь? У меня от товарищей тайн нет! – сказал он, уже обращаясь ко всем нам.
Пыхов и Минаев от предложения остаться отказались.
– Очень спать хочется, – признался Пыхов. Минаев согласно кивнул.
А вот мы с Таней – не сговариваясь – решили остаться. Поскольку заметили уже – все самое интересное происходит там, где Индрик.
Некоторые привязываются к своим командирам, как к родным отцам. Но наша с Таней привязанность к Индрику была совсем иного, несемейного рода. Так привязываются к любимым писателям, учителям, великим героям истории.
– А вот вы, ребята, можете спокойно идти отдыхать! – дружелюбно сообщил Иван Денисович осназовцам.
В ответ на это их сержант, молодчик по имени Тимур с приплюснутым среднеазиатским носом, посмотрел на Индрика негодующе. Дескать, это же клоны; то есть враги; то есть нелюди!
– Вы… совершенно в этом уверены, Иван Денисович? – спросил он.
– Я всецело в этом уверен, – кивнул Индрик, жестом приглашая гостей в кресла, где только что прохлаждались Пыхов и Минаев. – В случае непредвиденной опасности Александр Ричардович и Татьяна Ивановна обо мне позаботятся. – Индрик Шутливо подмигнул нам.
Меня очень забавляла частенько находившая на него страсть называть всех по имени‑отчеству (кажется, он помнил отчества всех участников экспедиции – по крайней мере при мне он ни разу не ошибался!).
Мы с Таней заулыбались в ответ. А Тимур сердито насупился и, увлекая за собой подчиненных, исчез снаружи. Уверен: Ивана Денисовича они не послушались и остались караулить в воздушном шлюзе.
– Итак, теперь я к вашим услугам, – обращаясь к клонам, сказал Индрик.
Стоило ему произнести эти слова, как глаза бородача Рассама Дардашти, равно как и черные очи молодого заотара Дастура разом вспыхнули – словно Иван Денисович нажал на кнопку «ВКЛ». Тотчас верные сыны Конкордии заговорили, слаженно уступая друг другу слово. Причем заговорили так бойко, что возникало впечатление: месяц репетировали!
– Ахура‑Мазда послал вас, воистину! – начал Дастур. – И в вашем появлении здесь мы видим великий знак, предвещающий доброе! Обещающий перемену участи для этого унылого, проклятого места! Мы зовем его Апаоша, ибо под покровительством сего зловредного демона, демона засухи, находится планета, где нет благих вод, но лишь воды нечистые, воды злые! Мы, ученые станции «Рошни», приветствуем вас и желаем вам покровительства ваших и наших богов в деле искоренения манихейской скверны!
– Я знаю, в душе вы презираете нас, ибо считаете предателями Великорасы, – с горечью сказал Рассам Дардашти. – Я знаю, в вашей великой культуре, как и в нашей великой культуре, в чести представление о том, что ученые суть верные и деятельные слуги своего народа и всегда должны быть заодно со своими единоверцами. Это правильные представления. Таков порядок и люди должны придерживаться его. И все же мы, ученые «Рошни‑28», не предатели Великорасы! И то, что мы сейчас здесь, не свидетельствует о подлости наших умов. Я постараюсь объяснить… Родина наделила нас острым умом и талантом предвидеть. Родина вложила в нас много любви и труда, стремясь сделать нас зрячими. Десятилетиями мы, ученые станции «Рошни‑28», стремились открыть тайны этой зловредной земли, земли Апаоша. О, мы сделали многое! Мы далеко ушли по этому опасному пути! Но горе нам! Мы так и не смогли убедить верных сыновей своей Родины, которые заседают в Народном Диване и Благом Совещании, в том, что знания, добытые нами с таким трудом, следует использовать. Мы не смогли объяснить тем, кто решает и волит, сколь важно действовать незамедлительно! Да, мы знаем, что все силы нашей Родины сейчас брошены в дело грядущей победы. И мы всем сердцем желаем нашим братьям победить! В то же время мы считаем, что страшная язва, которая зовется Апаоша, должна быть уничтожена – и чем быстрее, тем лучше. Понимаем мы и другое: любой, кому по силам будет сделать это, станет угоден Ахура‑Мазде, в какой бы вере он ни был воспитан. Такой герой тотчас встанет над различиями, изобретенными одним лишь мелочным человеческим умом, и станет истинным пехлеваном…
«Ишь как заливает! А ведь можно было и проще сказать: мы согласны вашими руками жар загребать. И нам сейчас все равно, верите вы в Священный Огонь или нет», – подумал я.
Между тем заговорил Дастур.
– Вам, должно быть, известно, что, узнав о вашем нападении, мы не воспользовались Х‑передатчиком и не сообщили своим военным о ваших кораблях, нарушив тем самым инструкции. – Молодой заотар продолжил мысль Рассама. – На это было две причины. Первая причина состоит в нашей глубокой благодарности вам за ваше уважение к Знанию. Вы могли с легкостью уничтожить наши научные станции – как уничтожили военную крепость на орбите Апаоши. Однако вы не сделали этого, как никогда не сделали бы этого мы!
«Врет, конечно. Сбивали они в начале войны наши орбитальные станции и в Синапском поясе, и в Тремезианском. И дальше сбивали бы, как пить дать. Но это теперь не важно. Важно, что Двинский, несмотря на всю наивность своей аргументации, в целом был прав: не нужно уничтожать клонские научные станции над Глаголом. Вот это я понимаю, интуиция!»
– Вторая причина уже была названа. Мы надеемся, что вы спасете мир от скверны, имя которой – манихеи. Мы ждем от вас непреклонности, о которой мы столь тщетно молили собственное правительство… И последнее. Я хотел бы довести до вашего сведения, что решение не сообщать о нападении Народному Дивану и Благому Совещанию было принято не мною единолично, но на общем собрании общины. Решение было принято единогласно. Мы привезли с собой видеопротокол. На тот случай, если у вас имеются сомнения…
«До чего смешные! Нашли кого прельщать своим свободным волеизъявлением! Что мы им – американцы? Допустим, правильное решение принял Дастур единолично. Разве само решение от этого становится хуже?»
– Мы также привезли с собой ряд материалов, которые будут совершенно необходимы вашей экспедиции в случае, если ее целью действительно является изничтожение зловредной манихейской скверны, – добавил Дастур.
– Это очень ценные материалы! – горячо заверил нас Рассам. – Я руководил созданием самой полной на сегодняшний день модели поверхности планеты, где нашли отражение все накопленные нами сведения об Апаоше. Мои коллеги построили ряд физических моделей, имитирующих процессы, происходящие здесь, и создали научные теории, их описывающие! Имеются также качественные и количественные описания различных феноменов, присущих местной… местной, как принято выражаться у вас… природе. Чтобы проделать исследования аналогичного масштаба, вашим ученым пришлось бы потратить многие десятилетия!
Я не удержался от скептической улыбки – поскольку был уверен, что наши  ученые справились бы с этим за год, ну максимум – за три. Ведь главное в исследованиях – что? Правильно: деньги и матчасть. А с этим у нас в Объединенных Нациях дела всегда обстояли получше. А вот Таня лишь задумчиво кивала – с самым благодарным, умиленным видом. Что ни говори, ученые – это особая человеческая раса.
– Мы приносим все наши знания в дар вашей экспедиции. Прошу вас не забывать о том, что мы могли бы с легкостью уничтожить или скрыть от вас все эти данные, но мы предпочитаем, чтобы наши знания служили общему делу, – сказал Дастур.
– А потому я хотел бы предложить свою безвозмездную помощь в работе с этой информацией. Я смогу сэкономить для вас дни, недели работы! – сказал Рассам.
После этих слов оба клона вежливо откланялись и… словно бы угасли. Лица их вновь стали настороженными, растеряв налет возвышенного пафоса. Они даже ссутулились как‑то, уменьшились. Рассам Дардашти на глазах постарел, а в болезненно‑красивом лице Дастура проявилось нечто чахоточное, роковое.
«Теперь вы можете задавать свои вопросы», – читалось в их взглядах. И вопросы посыпались градом. Задавал их, конечно, Иван Денисович.
– Вы располагаете информацией о том, где находятся базы манихеев?
– Да.
– Эти места обозначены на карте планеты, которую вы любезно согласились передать нам?
– Разумеется.
– Расположение скольких баз вам известно точно?
– Практически всех… Но я хотел бы уточнить… – сказал рассам. – Базы – это слишком громкое слово. На некоторых из них постоянно проживает не более пяти‑десяти человек!
– Вам известно, где прячется учитель Вохур?
– Разумеется! В Колодце Отверженных! Уже много лет мы знаем это! – в унисон заверили нас Рассам и Дастур.
Таких ответов не ожидал никто. Ни мы с Таней, ни даже Иван Денисович. И хотя Индрик безукоризненно владел собой, я чувствовал – он обескуражен.
И впрямь: если клоны знают, где прячется Вохур и его ближайшие приспешники, отчего же до сих пор они не положили конец манихейской вакханалии, уничтожив главного идеолога гнусного массового помешательства? Как объяснить эту несуразицу?
Может быть, «информация», доставленная этой колоритной парой, всего лишь интеллектуальная западня, на скорую руку устроенная тайными агентами конкордианских спецслужб, находившимися на «Рошни‑28», чтобы… ну, как минимум замедлить темп наших операций?! Или хуже того – наши новые друзья тоже… в некотором роде… помешались? И задумали стать этакими Иванами Сусаниными: «Пусть мы умрем, но заведем ненавистных чужаков в чащи непролазные»? Нет, я не был мнительным параноиком – как наверняка подумала бы чистая душой Таня, раскрой я ход своих мыслей. Просто логику войны я имел сомнительное удовольствие изучить, не отходя, так сказать, от кассы.
Само собой, Иван Денисович был не глупее лейтенанта Пушкина.
– Я очень хотел бы знать, – строгим голосом осведомился Индрик, – отчего за все эти годы Конкордия не воспользовалась информацией о местонахождении Вохура… по прямому назначению?
– Вы хотите сказать, почему военные не уничтожили Колодец Отверженных?
– Именно так. – Магнетический взгляд Индрика сфокусировался на переносице Дастура, затем сполз вправо вниз и принялся сверлить маленькие карие глаза Рассама. Я кожей ощутил властные эманации, исходящие от Индрика. Врать под таким взглядом, по‑моему, физически невозможно.
– Я не знаю. Мы не знаем, – твердо сказал Рассам, не отводя взгляда.
– Если бы мы знали это! Если бы они нам хоть что‑то объясняли! – нервно взвизгнул Дастур. Мне показалось, что он вот‑вот расплачется.
Я давно заметил: чем несправедливее устроено общество, тем чаще рядовые его члены говорят о власть имущих «они».
– Вы когда‑нибудь вступали в контакте манихеями? – сменил тему Индрик.
– Нет, никогда! Что вы! – отвечал Дастур и в его глазах сверкнул неподдельный священный ужас. Так истово верующие жители Большого Мурома говорят о Нечистом.
– Во‑первых, это строжайше запрещено. А во‑вторых… это ведь не вполне люди. Возможно даже, совсем не люди, – трезво заметил более рассудительный Рассам.
– И все‑таки. Может быть, случайно… Мало ли, как бывает в жизни?
– Нет.
– Считается, что конкордианские ученые часто перебегали к манихеям. Насколько много ваших коллег присоединилось к этому… скажем так… движению на вашей памяти?
Рассам запустил пятерню в свою коричневую с сединой бороду и задумался – как видно, этого вопроса он совсем не ожидал, брать же цифру «с потолка» ему не позволяла научная добросовестность.
– За те двадцать пять лет, что я работаю здесь, – наконец сказал он, – к манихеям бежали не более тридцати человек. Это были молодые, горячие сердца. Лишь четверо из них действительно жаждали Знания. Остальные, я уверен, никогда бы не пошли на побег, если бы условия у нас были более… гуманными.
– Что вы имеете в виду?
– Я имею в виду жизнь в ее самых простых проявлениях… – вздохнул Рассам. – Низкие материи. Но, к сожалению, существенные, – добавил он стыдливо. – Нам всегда платили очень мало. Но главное – нас слишком мало уважали…
– Что же стало с этими смельчаками?
– Шестеро из них погибли. Об этом можно говорить с уверенностью, поскольку тела их были впоследствии обнаружены солдатами.
– Вы что‑нибудь знаете о дальнейшей судьбе тех, кому все‑таки удалось присоединиться к еретикам?
– Нет. Ничего.
Я не мог понять, зачем Иван Денисович расспрашивает о перебежчиках столь подробно. На мой взгляд, тема была второстепенной. Какое нам сейчас дело до психов, тем более конкордианских? В моей голове теснились более, как мне представлялось, насущные вопросы. Например: «Остались ли на планете лагеря с военнопленными Объединенных Наций?» или «Что за чертовщина творится в небе над Карнизом?»
Но я вежливо помалкивал, ожидая, пока Иван Денисович удовлетворит свое любопытство.
Насчет лагерей ни Рассам, ни Дастур ничего оригинального не сказали. А вот ответ насчет Дуная и чертовщины с облаками меня успокоил.
– В это время года в небе над Апаошей всегда неспокойно, – сказал Рассам. – И к неспецифическому движению планеты, которую вы называете Дунаем, это не имеет никакого отношения…
– Как вы считаете, столкновение планет исключено?
– Со всех точек зрения исключено! – хором ответили гости.
– Что ж, до отбоя осталось две минуты. Нам всем, и вам тоже, дорогие гости, пора спать, – неожиданно сказал Иван Денисович. – Мы непременно продолжим наш во всех отношениях содержательный разговор после завтрака…
Пожелав друг другу спокойной ночи, мы с Таней отправились по своим эллингам. Клоны поступили на попечение к Тимуру и его команде (не зря ждали!). А вот Иван Денисович направился, конечно же, к узлу связи, докладывать начальству.
«И почему я не удивлен?» – наверняка сказал бы по этому поводу герой моего приватного жизненного эпоса капитан‑лейтенант Меркулов.

Стоило в нашем лагере появиться Дастуру и Рассаму, как военные советы или, как предпочитал выражаться Индрик, «ответственные совещания» пошли косяком.
«Осназ Двинского» совещался промеж себя, осмысляя свалившееся буквально с неба научное богатство.
«Осназ Двинского» совещался с осназом Свасьяна.
Свасьян совещался с Колесниковым, прилетевшим ради такого случая из Гургсара, а Колесников – с Велиничем, в свою очередь, ради такого случая прилетевшим с орбиты, где дежурил его «Ксенофонт».
И, наконец, Индрик совещался с Колесниковым и Свасьяном в присутствии третьих лиц.
Одним из этих лиц был ваш покорный слуга – Таню, как и прочих светил науки, на этот совет не допустили. Исключение сделали – почему‑то – только для отца Василия.
Вся эта лихорадка пререкрестного общения, признаться, напоминала старинную немецкую порнографию, основанную, как известно, на принципах занимательной комбинаторики. Если в помещении находятся А, Б и В, то зритель просто обязан насладиться комбинациями «АБ», «АВ», «АБВ» и «АБВ плюс еще одна, случайно ошибшаяся гостиничным номером, буква алфавита».
Не знаю, что там было на других толковищах, но на этом страсти просто кипели.
– Мне кажется, теперь, когда мы изучили материалы, переданные нашими клонскими… источниками… картина происходящего наконец‑то прояснилась! – произнес Демьян Феофанович Колесников, промакивая платком пот на порозовевшем от мыслительной натуги лице. – И меня, как человека, привыкшего к полной ясности, это обстоятельство несказанно радует.
– Вот как? Прояснилась? – озадаченно наморщил лоб Индрик. Его ясные глаза выражали искреннее недоумение. – У меня же сложилось полностью обратное впечатление.
– Обратное? Впечатление? Я не вполне понимаю вас, Иван Денисович.
– Разумеется, я поясню. Но вначале я хотел бы услышать, какого рода «ясность» имеете в виду вы. Знаете, в Древней Индии существовала развитая культура публичных споров. Индийские спорщики перед началом дебатов обязаны были как можно детальнее пересказать третьему лицу точку зрения друг друга. И только после того, как каждая сторона признавала, что оппонент правильно, понимает ее позицию и спорит именно с ней, а не со своими домыслами и предубеждениями, спор считался открытым.
– Не знаю, что там в Древней Индии… Не мое это совсем… – проворчал Колесников, не скрывая своего раздражения. – Но, по‑моему, все просто, как ноги в тазу. Если инструментальная разведка подтвердит данные о местонахождении и конфигурации основной базы манихеев, Колодца Отверженных, можно будет считать, что наша экспедиция близится если и не к завершению, то, так сказать, к своей… кульминации. К апофеозу.
– Апофеозу?
– То есть, выражаясь предметно, к полному уничтожению самой активной части манихейских выродков вместе с лидером секты. Я полагаю, мы обладаем достаточными военными ресурсами для того, чтобы решить эту задачу, – отчеканил Колесников.
– Не уверен, что военные специалисты с вами согласятся – насчет достаточности наших ресурсов. – Индрик красноречиво посмотрел на подполковника Свасьяна, который, заложив ногу за ногу, с самым невинным видом глядел в едва заметно вибрирующий потолок штабного эллинга. Не иначе как думал о чем‑то абсолютно постороннем – о таинстве рыбной ловли на утренней зорьке или о приготовлении настоящих сибирских пельменей.
После реплики Индрика Свасьян, конечно, встрепенулся. Но с характерным для мечтателей запозданием.
– Отчего же… Вариант, который, как я понял, хочет предложить Демьян Феофанович, мне нравится. И если сделать все как следует… без слюнтяйства… я буду только «за»!
– В таком случае следующий мой вопрос прост и незамысловат, как мечтания московского подростка: какой именно вариант собирается предложить Демьян Феофанович? Насколько я понимаю, я один из всех пока еще не в курсе. – Индрик саркастически улыбнулся.
Я тоже был не в курсе. Но промолчал, осознавая, что, говоря «все», Индрик меня скорее всего в расчет не принимал как величину пренебрежимо малую.
– Вариант жесткий… И незамысловатый… Я сказал бы, славянский вариант. Потому что он очень в духе наших великих пращуров… – насупив брови, изрек Колесников. – Я предлагаю накрыть Вохура и его выродков, засевших в Колодце Отверженных, ракетами «Шпиль» с калифорниевыми боевыми частями. Калифорниевые БЧ калибром до ста мегатонн в этом боевом походе имеются на всех Х‑крейсерах – как вам, должно быть, известно. Мне кажется, сейчас самое время отбросить ложный гуманизм и применить их по прямому назначению…
«Ага. Теперь понятно, почему ученых не позвали – чтобы не мешали отбрасывать ложный гуманизм».
В этом была своя отчетливо осознаваемая и одобряемая мною прагматика. Иначе и быть не могло – после сожженной Кирты, разбомбленных Кремля и Евростага, мясорубки на Восемьсот Первом парсеке и, главное, инцидента с линкором «Пересвет». Меня беспокоило лишь одно обстоятельство, сугубо практического свойства: насколько эффективны будут ракеты «Шпиль», пусть даже и с калифорниевыми БЧ, против сверхзащищенного капонира невиданных масштабов, которым с практической точки зрения является Колодец Отверженных?
Колесников, однако, прекрасно понимал, что подобный вопрос должен возникнуть у каждого профессионала. Поэтому генерал сразу же на него ответил:
– По моей просьбе капитаны Торпилин и Велинич независимо друг от друга провели моделирование сосредоточенных ядерных ударов по тому участку Котла рядом с архипелагом Пепельный, под которым расположен Колодец Отверженных. Спасибо конкордианским ученым, которые предоставили точный геофизический портрет этого участка… Результаты обнадеживают: существуют минимум три схемы огневого воздействия, которые приводят к гарантированному вскрытию базальтовой плиты над Колодцем Отверженных. Эта плита, как вы понимаете, служит заодно и дном простирающегося вокруг нас океана. Соответственно после ядерной бомбардировки радиоактивная вода хлынет в гигантскую каверну, которой по сути является Колодец, и полностью ее заполнит. И если некоторым лю… субъектам в Колодце не придет мгновенный конец – скажем, по причине наличия жабер или тяжелого водолазного снаряжения, – то дозу радиации мы гарантируем такую, что в течение суток там погибнет любая высокоорганизованная жизнь.
Что ж, если моделирование уже проведено, значит… значит, это прекрасный вариант! Так и надо!
Но что скажет отец Василий? Бедолага сидел в углу и с отсутствующим видом попивал минеральную воду.
Похоже, принципиальные возражения имелись только у Индрика.
– Я уверен, что ослышался, – тихо сказал он. – Вы предлагаете применить ядерное оружие против человеческих существ, которых мы даже еще не видели воочию. И в чьей вине мы, прямо скажем, все еще не убеждены.
– Вы меня пугаете, Иван Денисович! – громогласно ответствовал раздосадованный Колесников – красный, со вздувшимися на висках жилами. Общий абрис его фигуры в ту минуту наводил на мысли о носороге в боевой стойке. – Что значит «в вине мы не убеждены»? Вам мало того, что линкор «Пересвет» был атакован атомными торпедами? Вам мало свидетельств наших офицеров о бесчинствах этих мерзавцев, об их вооруженных вылазках против наших военнопленных?!
– Во‑первых, я хотел бы призвать к спокойствию. Да, атмосфера на Глаголе накаляется, но это не повод… повышать градус нашей… рабочей дискуссии. Теперь во‑вторых. Вот вы, Демьян Феофанович, уверены, что линкор «Пересвет» действительно атаковали манихеи?
– А кто же еще?! Ведь в той извинительной ноте, которую мы получили от Народного Дивана, было сказано…
– Я прекрасно знаю, что было сказано в той ноте, – ледяным тоном оборвал его Индрик. – Но со стопроцентной достоверностью нота указывает лишь на то, что правительство Конкордии хотело бы, чтобы мы были уверены, что эта чудовищная атака совершена манихеями. Вы улавливаете разницу? Вот вам пример. Предположим, утром вы обнаружили, что кто‑то – скорее всего группа несовершеннолетних балбесов – сломал качели на детской площадке перед вашим домом. Любимые качели вашей племянницы, между прочим! Вы идете в подворотню, находите малолетних хулиганов, которые как раз учатся курить взатяжку, и грозите оторвать им головы. А они вам такими елейными голосочками говорят: «Это не мы, дядя Демьян! Это Витька и Юрка из соседнего двора!» И что же – вы им сразу верите? И идете проводить воспитательную работу с этими полумифическими Витькой и Юркой? Пишете на них заявление в милицию? А ведь аналогия просматривается, товарищ генерал‑майор.
«Какие еще хулиганы? – недоуменно подумал я. – Какое «курение взатяжку»? Это где и когда, позвольте узнать?»
– Да понимаю, понимаю. Чай, не идиот. Но я не вижу смысла усложнять и без того невероятно сложную ситуацию! Манихеи, дражайший Иван Денисович, это вовсе не полумифические хулиганы из соседнего двора! Об их широких возможностях свидетельствовали многие. В том числе и присутствующий здесь лейтенант Пушкин! Я уже не говорю о местной интеллигенции со станции «Рошни‑28»! Между прочим, сегодня утром они в голос заклинали меня поскорее покончить с распоясавшейся нечистью, изблеванной этим… Ангра‑Манью! Челом били и в ножки кланялись!
– Я внимательно изучил отчеты лейтенанта Пушкина, да и других офицеров. Сегодня же ночью я вдумчиво ознакомился с материалами, представленными Дастуром Абаданом и Рассамом Дардашти. Я не стану спорить с тем, что манихеи представляют собой какую‑то силу. Отличную от нуля. Но о том, насколько мощной и организованной является эта сила, я пока что достоверно судить не могу. За отсутствием объективных данных, – Индрик артистично развел руками.
– Помилуйте, Иван Денисович! Но ведь эти молодчики умеют выживать в агрессивных для обычного человека средах, левитировать, управлять так называемыми «пробоями»! А мы даже не понимаем физических принципов, на которых основаны эти явления! Неужели вам этого недостаточно?!
– Некоторые цыганки умеют предсказывать будущее на картах Таро, – парировал Индрик. – Между прочим, отлично предсказывают, заявляю как постоянный клиент! Да, мы не понимаем физических принципов, по которым осуществляются эти предсказания – как правило, точные и актуальные. Но это не повод накрыть цыганскую колонию Шатрица на Большом Муроме ракетами «Шпиль» с калифорниевыми боеголовками!
– Вы передергиваете! – взревел Колесников, его большое лицо по своему колеру уже могло тягаться с переспелым кубанским помидором. – Жители Шатрицы никогда не нападали на наши линкоры, на наших ребят, на наших военнопленных!
– Если Иокастинский инцидент с «Пересветом» не рассматривать – а вина манихеев в этом деле еще не доказана, – в активе мы имеем лишь два нападения на лагерь нравственного просвещения имени Бэджада Саванэ. О первом наиболее полно свидетельствуют показания гвардии лейтенанта Пушкина. О втором – капитан‑лейтенанта Меркулова и каперанга Гладкого. Во время этих нападений, смею заметить, не погибло ни одного русского офицера! И ни одного офицера Объединенных Наций, хотя пятеро действительно получили ранения разной степени тяжести. Детективная история с офицером ГАБ Костадином Злочевым, которого Пушкин обнаружил тяжело раненным на границе Мути под лагерным плато, допускает множественность интерпретаций. А между тем еще вопрос, насколько манихеи отдавали себе отчет в том, кто находится в лагере – военнопленные Объединенных Наций или обычные конкордианские уголовники!
– Никогда бы не подумал, что главным адвокатом манихеев окажется наш дорогой Иван Денисович! Создается также впечатление, что вы взялись во что бы то ни стало сэкономить наши ракеты! Вы что же это, голубчик, думаете, манихеи – это что‑то вроде старцев из Оптиной Пустыни? Вы думаете, они завтракают пророщенной пшеницей и пьют кумыс, согнувшись в три погибели, как принято в этой вашей йоге, а потом тихо молятся своему Ахура‑Мазде? Да они же чудовища! Безумцы! Они даже в Ахура‑Мазду не верят! Верят только в Свет, который их, видите ли, освободит из оков плоти! Это наркоманы! Мистики! Сексуально распущенные люди! Извращенно распущенные, ведь в их общинах практически нет женщин! Не верите мне, так послушайте хотя бы Рассама Дардашти! Он наблюдает за ними давным‑давно! Недаром же столько лет всю информацию об этих оригиналах, вместе с их местоположением, Конкордия держала в строжайшем секрете!
– Я не сомневаюсь в том, что манихеи – далеко не ангелы. А также и в том, что большинство из них – безумцы, – медленно, с расстановкой сказал Индрик. – Тем не менее я бы не сказал, что Конкордия действительно держала местонахождение манихеев в секрете.
– Что вы такое говорите?
– С вашего позволения, Демьян Феофанович, я вновь прибегну к простым примерам. Допустим, вы втайне от жены и от сослуживцев купили себе охотничий домик в Карелии. Славный такой домик, небольшой, уютный, с альпинарием и ручейком между камнями. И планируете в этом славном домике отдыхать от суеты рабочих будней. Вы, конечно, решаете: никому ни слова. Ведь иначе – прощай, одиночество. Ни один ваш товарищ не получит от вас приглашения поохотиться. Никогда! Жене – молчок. Сыну и дочери – тоже, проговорятся жене как пить дать. Итак – полная конспирация! Но вот в один прекрасный день вы заявляетесь в соседний отдел. Например, в отдел внутренней разведки. И приглашаете всех симпатичных, да и не очень, офицеров вместе с их вторыми половинками и чадами к себе на субботу‑воскресенье погостить. Ну, разумеется, берете с каждого честное слово про ваш карельский домик не распространяться. Как вы думаете, скоро ли жена и дети узнают о вашей тайне? В лучшем – для вас – случае, первые слухи дойдут до них через месяц. Мой прогноз: два дня. До первого звонка школьной подруги вашей жены, по совместительству – секретарши начальника отдела внутренней разведки…
– Ну и? – глухо спросил Колесников.
– Если бы клоны действительно хотели, чтобы местоположение Глагола, а также факт наличия на нем манихеев оставались для нас тайной, они бы никогда не стали размещать здесь лагеря военнопленных. Точно так же, как вы никогда не стали бы приглашать в свой карельский домик коллег из соседнего отдела. И то, что они не рассказывали о Глаголе по десять раз в день устами дикторов канала «Дважды два», еще ни о чем не говорит!
– Да мало ли какие у них были соображения с этими пленными? Может, эксперименты планировали ставить… Психическую вменяемость проверяли… Рассчитывали завербовать кого‑нибудь, воспользовавшись стрессом… Как того же Пушкина!
– Поверьте специалисту, для того чтобы создать благоприятные для вербовки условия, незачем создавать лагерную инфраструктуру в таком неприютном месте. Что же до экспериментов, эта версия не выдерживает никакой критики. Напомню присутствующим, что наш вероятный противник разрешил клонирование еще на заре существования своего государства. Это значит, что Народный Диван мог поселить на Глаголе сколь угодно много демов, назвав их, например, «колонистами». И преспокойно проводить свои эксперименты на них. Охрана в этом случае – минимальная, финансирование – тоже, главное – побольше баек про облагораживающее влияние физического труда и умеренная пропаганда приключений в духе Жюля Верна. Глядишь – и все аномалии исследованы! Именно так поступает Народный Диван, когда желает знать, как влияет та или иная планета на человеческий организм! Замечу также, что клоны не только не препятствовали знакомству наших военнопленных с географией и народонаселением Глагола, но и фактически стимулировали его! Свобода передвижения пленных, прекрасный обзор с вершины столовой горы, полное безделье… Или вспомним научно‑просветительскую лекцию капитана Мадараспа из отчета Александра Пушкина. Мадараспа два раза просить не надо было – все выкладывал по первому требованию! Прошу понять меня правильно – я не считаю, что капитан Мадарасп был посвящен в некие важные замыслы своего командования. Он лишь делал то, что от него требовали. Если бы он получил строгое указание «не болтать», он не выболтал бы Пушкину ни слова.
Вообще‑то, по моему скромному мнению, Мадарасп меня действительно вербовал в Добровольческую Освободительную Армию – вот и все «замыслы командования», ничего особенного. То есть выбалтывание данных о народонаселении Глагола являлось для Мадараспа и его начальства никак не самоцелью, но лишь приманкой, чтобы втянуть меня в их сомнительные игры. Сперва против манихеев, а там, глядишь, и против своих, русских.
А во время нашей прогулки с Мадараспом по Карнизу комендант лагеря майор Шапур скорее всего получил сообщение из генеральной комендатуры Глагола касательно того, что достигнуто соглашение об обмене военнопленных на высокопоставленных заотаров. После чего меня, как человека, которому рассказали что‑то явно лишнее (что именно было лишним по мнению Шапура – вопрос отдельный), было решено в лагерь не возвращать и списать как «сбежавшего, пропавшего без вести».
Это обстоятельство, с моей точки зрения, придавало безапелляционным суждениям Индрика некоторое дополнительное измерение. Я хотел было о нем напомнить, но решил в их спор не встревать. Таким зубрам разведки и аналитики не хватало еще моего неуместного лейтенантского зудения по явно частному вопросу.
– Все равно не понимаю, чем мы рискуем! – не сдавался Колесников. – Если сами клоны столь страстно ненавидят манихеев, отчего мы должны щадить их, подводя под свою мягкотелость столько всяческих соображений? Не могу поверить в то, что вы, профессиональный психиатр, любите безумцев!
– Я жалею безумцев. И лишь в этом смысле люблю их. Вот чего я действительно не люблю, так это плясать под вражескую дудку. И совершать действия, которые заранее просчитаны противником.
– Вы всерьез полагаете, что Народный Диван «просчитал» появление здесь наших Х‑крейсеров? Может, он и сами Х‑крейсера просчитал? – со смешанной, презрительно‑торжествующей интонацией поинтересовался генерал‑майор.
– Я полагаю, что Народный Диван приложил ряд значительных усилий для того, чтобы мы поверили в мощь манихеев и прониклись ею. Чтобы мы начали воспринимать манихеев как некую обособленную злую силу, третью силу, если угодно, в войне между нами и Конкордией. Да, это всего лишь версия. Но у меня в запасе еще немало аргументов в ее пользу! Возьмем, например, тот факт, что при всей вредоносности данной секты сама Конкордия не нашла возможным применить против еретиков оружие массового поражения – а ведь никто даже не узнал бы! Вместо этого Народный Диван предпочитал годами гноить тут отличных боевых офицеров, подобных Фервану Мадараспу. Калечить их психику… Рисковать их жизнями… Только, умоляю, не повторяйте вслед за Дастуром и Рассамом красивые слова о любви конкордианцев к знанию, которое‑де мешает им выжечь каленым железом обиталище Вохура. Они лишь вторят официальной доктрине – как и положено правоверным зороастрийцам и вдобавок ученым. По большому счету, я не вижу никакой связи между манихейством и обогащением фонда научных разработок. И вот почему. Это конкордианские ученые сбегали в манихеи. А вот манихеи назад, в конкордианскую науку, вовсе не рвались! Я задавал Дастуру вопрос о перебежчиках оттуда. Он ответил мне: ни одного случая не зафиксировано! Каким же образом прирастает конкордианское знание от факта существования манихеев? Разве манихеи делятся с клонами своими открытиями, добытыми среди аномалий? Ничего подобного!
Чувствовалось, что аргументы Индрика проняли‑таки Демьяна Феофановича. Он немного успокоился, возвратился за столик и даже взялся допивать остывший зеленый чай, забытый в пылу спора. Его крупное лицо выражало бурную работу мысли.
Наконец Колесников прочистил горло и усталым голосом спросил:
– Но что изменится, если мы все‑таки уничтожим манихеев? Так, на всякий случай уничтожим? Я понимаю, к чему вы ведете! Ведь я не какой‑нибудь упрямый дундук, хотя, наверное, иногда и произвожу такое впечатление… Если, допустим, Конкордия лишь списывает на манихеев свои операции с применением неконвенционального оружия, а ведь вы к этому ведете, разве мы проиграем, если уничтожим их? Напротив! Народному Дивану не на кого будет кивать. Фактически этим жестом мы недвусмысленно заявим Конкордии: «С сегодняшнего дня отвечайте за свои ядерные выверты сами!»
– Нечто существенное все‑таки изменится. И притом – в худшую сторону, – сказал Индрик спокойно и, как мне показалось, немного печально. – Если мы ликвидируем Вохура, мы так и не сможем узнать ту часть правды, монополией на которую обладают лишь манихеи. Ибо нам не от кого будет ее узнать. Такой исход дела должен устраивать Народный Диван в большей степени, нежели тот, при котором мы сможем наладить с манихеями подобие диалога.
– Диалога? – Все вытаращились на Индрика.
– Именно так. Диалога.
– Но каким образом вы намерены этот диалог осуществлять? Разве у нас есть связь с ними?
– Диалог будем осуществлять так, как осуществляли его хомо сапиенсы на протяжении тысяч лет человеческой истории. То есть лично.
– ?
– Я отправлюсь к Вохуру. И поговорю с ним.
– Отправитесь? Но как?! Вы хоть представляете себе задачу? От Колодца Отверженных нас отделяет шестьсот километров. По горизонтали. Но это чепуха по сравнению с главным: Колодец Отверженных скрыт от нас двухкилометровой толщей воды и несколькими километрами базальтовой плиты. У вас есть сведения о том, как Колодец Отверженных сообщается с дном Котла?
– Если не брать в расчет странное геологическое образование, отмеченное на конкордианских картах как Водопад‑Минус, – нет.
– Ну вот видите! Значит, придется разыскать путь, по которому манихеи перемещаются вверх‑вниз! И научиться им пользоваться! Даже при самом удачном стечении обстоятельств такое «хождение в манихеи» займет неделю! Я уже не говорю о множестве опасностей…
– Я отправлюсь в Колодец Отверженных на Х‑крейсере. Мы материализуемся прямо в подземной каверне. Физически это возможно. И, если верны данные академика Двинского относительно динамики всплытия Х‑крейсеров в газовых средах, почти безопасно!
– А вот это, дорогой Иван Денисович, только через мой труп! – Колесников темпераментно пригрозил Индрику пальцем.
– На вашем месте я бы подумал, прежде чем прибегать к аргументам в духе моей бывшей тещи, – сказал Индрик равнодушно.
– Бог ты мой! – Колесников взвился, как ужаленный. – Жертвовать Х‑крейсером ради… ради того, чтобы пообщаться с какими‑то ополоумевшими фанатиками! Нет, я не могу взять на себя такую ответственность! Вы в состоянии… хотя бы понять меня? Да Долинцев никогда не позволит этого! А Председатель…
– Я лично поговорю с Растовым, – перебил его Индрик. – А потом передам трубку вам. Такой вариант вас устроит?
Упоминание фамилии Председателя Совета Обороны подействовало на Колесникова магически. Да и на всех нас тоже. Наверное, все дело в проклятой ответственности. Гораздо легче, когда есть на кого ее спихнуть.
– Воля ваша, товарищи… Но мое мнение… Мое мнение – резко отрицательное! Рисковать жизнями людей, угробить новейший корабль… Ведь после материализации в недрах этой проклятой планеты назад его никак не отправишь! Все это как‑то совершенно невероятно! Неправильно! Вот спросите хоть у отца Василия, какого он мнения? – Колесников всем своим дюжим корпусом оборотился к батюшке, будто тот был его последней надеждой. – Вот скажите, отче, стоят ли безбожные манихеи такой чести? Наших жизней, Х‑крейсера?
– В Евангелии от Луки сказано: «Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо». Глава шестая, стих двадцать шестой, – начал отец Василий, поглаживая свою жиденькую бородку. – Это место следует понимать в том смысле, что мнение большинства, если это действительно мнение подавляющего большинства, в несколько крат чаще, нежели иные мнения, бывает далеким от истины. Опыт Церкви свидетельствует: даже о Господе нашем многие говорили плохо.
– Но, простите, какое отношение к нашему Господу имеют манихеи? Которые в него даже не верят? – поинтересовался обманутый в лучших ожиданиях Колесников.
– Я не напрасно вспомнил об апостоле Луке и мнении большинства. За тот, уже достаточно продолжительный срок, что ваш покорный слуга пытается осмыслить порученную ему тему, он ни единожды не слыхивал о манихеях доброго слова. О манихеях говорят либо дурно, либо скверно. И фанатики они, и разбойники, и лиходеи, и безбожники, и лжецы, и убивцы. Напрасные люди! Нечестивцы! Все гнушаются ими, высмеивают их ядовито, люто ненавидят их. Манихеи – суть враги рода человеческого, самого диавола сыновья. А между тем мнение большинства не означает истины. Стало быть, когда все твердят, что манихеи плохи, значит, возможно, они не столь плохи? Не в смысле даже, что они добры и приветливы. Но, может, не столь уж злы, как о том толкуют? Быть может, мы еще успеем спасти заблудшие души и отвратить их от большого греха? Если всё, чем мы рискуем, это бездушная махина – я имею в виду, конечно, ваш крейсер, – то рискнуть этим следует. Вот вы, Демьян Феофанович, изволили заметить, что манихеи, дескать, нелюди. Между тем, с точки зрения богословского человековедения, сие совершеннейшая нелепица…
– Выходит, вы солидарны с Индриком? – не смея поверить своим ушам, переспросил Колесников.
– Я нахожу аргументы Ивана Денисовича убедительными. И если только мой голос на этом совете что‑то значит, я отдаю его за то, чтобы до времени не склоняться к убийству, но прежде основательно дознаться до истины. Ибо с Божьей помощью нет границ человеческому разуму, – закончил свою речь отец Василий.
– Ущипните меня, мне кажется, я сплю, – нахмурившись, проворчал Колесников. – А вы, Свасьян, что скажете?
– Я за ракеты «Шпиль», – отвечал Свасьян, поигрывая золотым брелоком в форме сердечка («Не иначе как подарок жены», – подумал я). – С другой стороны, если Иван Денисович видит пользу в том, чтобы пообщаться с этими чудилами, я возражать не стану… Но вот Х‑крейсер мне, скажу по совести, тоже жалко. Ладно бы корыто какое‑нибудь устаревшее… Так что я бы предложил всем желающим отправиться в гости к Вохуру пешедралом, то есть, прошу извинить за грубость, на своих двоих.
– Будь я уверен, что мы располагаем временем, я бы тоже предпочел разведать все как следует вокруг архипелага Пепельный и разыскать пути сообщения между Колодцем Отверженных и дном Котла, – насупившись, отвечал Индрик. – Но я не хотел бы попусту рисковать жизнями тех членов экспедиции, которые останутся в лагере, подвергая их многодневному, если не того более, ожиданию результатов от группы, разыскивающей вход в Колодец Отверженных. Какие великолепные условия для маскировки создают местные аномалии – например, «слепая каверна», – все мы знаем. Даже и без них задача была бы непростой, а уж с ними…
Мы чувствовали – полемический задор иссякает. Еще немного – и Колесников сдастся на милость Индрика. Возможно, Индрику даже не придется прибегать к переговорам с Председателем Растовым – дело разрешится само собой. Мы заерзали, предвкушая долгожданный перекур. Однако в этот момент в помещении появился один из связистов, лейтенант Агейченко.
Это был невысокий, хорошо сложенный парень с ангельской ясностью в глазах – внешне чем‑то смахивающий на покойного Кольку и оттого мне по‑человечески симпатичный.
Но на этот раз от обычной безмятежности Агейченко не осталось и следа. Он был очень взволнован – как видно, содержанием той распечатки, которую он собирался вручить Колесникову.
Демьян Феофанович молча ознакомился с документом. Вновь побагровел. Отложил пленки на поддельный мрамор столика. И, недобро сверкнув глазами, заявил:
– Ну что ж… Сама жизнь рассудила нас с Иваном Денисовичем.
– А именно? – поинтересовался Индрик, интеллигентно хрустя печеньем (ведь наверняка не завтракал, трудоголик!). – Что там стряслось?
– Сегодня… Захваченный манихеями конкордианский монитор «Энки» атаковал легкий авианосец «Принц Астурийский». Манихеи выпустили по авианосцу семнадцать снарядов калибра двести восемьдесят миллиметров в атомном снаряжении…
Повисла грозовая пауза.
– И что?
– Больше ничего. Пока что. Обещают уточненную информацию в течение ближайшего часа, – замогильным голосом произнес Колесников. – Что вы хотите, чтобы я еще сказал? Что я по‑прежнему в восторге от переговоров с этим вашим Вохуром? Что я обязан подарить вам Х‑крейсер? Что манихеи – наши лучшие друзья?
Тут вирус гневливости перекинулся с Колесникова на подполковника Свасьяна. У того тоже лоб покраснел – хотя раньше я за ним привычки пунцоветь не замечал. Он встал, что было дури ударил кулаком в ладонь и зашипел:
– Блядское отродье! Нехристи! Черти спятившие! Да как же можно… а? Да сколько же можно… Да «Принц Астурийский» – это же… гордость… один из лучших кораблей Европы! «Шпили» в ядерном снаряжении – это еще мало им! Это еще, считай, мы одолжение им сделаем! Я бы их… да я бы их…
– Подполковник, держите себя в руках, – процедил Индрик. Нужно отдать должное Свасьяну, он тут же угомонился и сел, беззвучно шевеля губами.
– Однако это сообщение ничего по сути дела не меняет, – заметил Индрик.
– Как это «не меняет»?! – взъярился Колесников. – В документе русским языком написано «манихеи атаковали». Вам это понятно? Манихеи. Ма‑ни‑хе‑и! Так считают в Генштабе. Так считает товарищ Растов!
– Не кипятитесь, Демьян Феофанович. Мы присланы сюда, чтобы разобраться – правильно ли считают в Генштабе. Это наш долг. Наша задача. Штаб – он там. А мы – здесь.
– Считайте как угодно, но Х‑крейсер я вам не дам!
– Пусть нас рассудит товарищ Растов.
– А как насчет личного состава? За него отвечаю головой я, а не товарищ Растов. И я не считаю себя вправе послать экипаж Х‑крейсера на такое задание!
– Но, надеюсь, вы не будете возражать против того, чтобы я отправился к Вохуру в сопровождении добровольцев? Какова минимальная летная смена Х‑крейсера?
– Двадцать шесть человек.
– А если не брать боевые расчеты и связистов?
– Кажется, трое… Да, трое. Собственно пилот, Х‑оператор и механик‑инженер.
– Я думаю, троих я смогу убедить, – промолвил Индрик.
В ответ на эту реплику Колесников отутюжил Ивана Денисовича чугунным взглядом и скептически скривился. Дескать, ну‑ну, поищи дураков.
Однако я в отличие от Колесникова был уверен: троих добровольцев Индрик найдет.
Он умеет убеждать – словами и личным примером. Но главное – в таких делах убеждает не человек, а то невидимое, грозное, святое, что стоит за ним. И вот с этим невысказуемым и невидимым у Индрика был полный порядок. Да, оратор он посредственный (мой отец высказался бы однозначнее и грубее). Но это ему не помешает.
– Я с вами, Иван Денисович, – сказал я в густой тишине.
Колесников, который вслед за Индриком шествовал под открытое небо, к бэтээру правительственной связи, посмотрел на меня, как на предателя Родины.

Глава 6
Есть отрыв!

Апрель, 2622 г. 
Южный полярный континент, фиорд Крузенштерна 
Планета Грозный, система Секунды 

Под ногами Эстерсона чернела вода фиорда. Ни одной звезды, ни одного огонька не отражала она – беспросветные низкие тучи стояли над Антарктидой, суля не то близкий снегопад, не то ледяной дождь.
«До чего же похоже на Швецию… А уж на Норвегию…» – подумал конструктор.
До воды было несколько десятков метров, но ночь скрадывала расстояния, а легкая дымка размывала границу между сушей и океаном. Казалось, шагни вперед с каменной площадки – и сразу ступишь в воду. Но не замочишь ног, а прошествуешь по ней величаво, потому что непременно случится чудо.
Соблазн был так велик, что Эстерсон отступил назад, от греха подальше, и машинально потянулся за сигаретой.
– Нас же просили. Не надо курить, светомаскировка, – вполголоса напомнила Полина.
– Да, верно.
Подняв воротники бушлатов, рядом с ними стояла группа офицеров.
Эстерсон посмотрел на часы. 02.24. Еще минута – и конец тишине.
Внизу справа, в конце фиорда, белел длинный язык ледника. Несколько могучих ледяных скал, скособочившись, навалившись друг на друга, загромождали выход из туннеля взлетно‑посадочной полосы. Обвал случился вскоре после их прибытия, когда сборочные работы в туннеле уже велись полным ходом. Язык ледника лопнул ровно по приметной морене и громадный брус льда скользнул вниз, к морю.
По счастливой случайности никто не пострадал. Но о полетах «Дюрандалей» из туннеля не могло быть и речи.
Было решено оставить все как есть и продолжить сборку истребителей – в конце концов, для людей и даже автокаров оставалось полно свободных проходов. Но сразу договорились, что в тот день, когда тридцать машин будут собраны и протестированы, ледяной затор взорвут к растакой‑то матери.
Но легко было сказать. Среди всех офицеров, доставленных в Антарктиду субмаринами, не оказалось ни одного сапера. И саперы, и подрывники, и инженеры‑строители в 4‑й танковой дивизии имелись. Но поскольку все решения принимались в спешке, никто не догадался включить пару‑тройку этих специалистов в число командированных на сборку и запуск «Дюрандалей».
Пришлось Эстерсону с Оберучевым поскрести по сусекам профессиональной памяти, произвести расчеты и предпринять ряд экспериментов с небольшими подрывными зарядами.
Результаты их не обнадежили. Во‑первых, при подрыве таких массивов льда была опасность «затекания» ударной волны в туннель и повреждения свежесобранных «Дюрандалей».
Во‑вторых – и это важнее, – взрывные работы не решали проблемы полностью. Они лишь позволяли получить гигантский курган из колотого льда вместо нескольких монолитов. После чего требовался аврал, этакое всеобщее «эй, ухнем», дабы эти глыбы растащить в стороны и сбросить в воду.
А на это все наслаивалось «в‑третьих»: серия взрывов породит тектонические волны, которые могут привлечь внимание инопланетян. И это в то самое время, когда «Дюрандали» остаются закупоренными в туннеле колотым льдом, а вся честная компания занята на его расчистке.
Хуже не придумаешь.
Полине самой в это не верилось, но дерзкий и остроумный план, который в итоге и был принят, предложила она!
Когда Эстерсон сообщил Полине, что они с Оберучевым зашли в тупик и уже всерьез обсуждают ребяческую затею с плавлением льда при помощи теплоты, отводимой от реактора атомной субмарины, она сказала:
– Роло, я, наверное, глупая женщина, но… Но как ты думаешь, а если найти на леднике подходящую трещину и взорвать в ней мину. Что тогда получится? Гигантская глыба заскользит вниз, наберет скорость и врежется в тот завал внизу! Да она его просто вышибет в море и сама в море свалится!
– Хм… Гениально… Очень красиво… Надо посчитать‑подумать… Слушай, как ты до такого дошла?
– А я когда еще первый раз на ледник взглянула, подумала, что если от него новый айсберг отколется, то перебьет все вдребезги.
– Ты мой гений! Данко Липич прикладной гляциологии!
– Липич, Липич. Но, – Полина требовательно поглядела на конструктора, – пообещай мне, что ни один пингвин от взрывов не пострадает.
– Я обещаю, – торопливо закивал Эстерсон, но тут же испугался собственной покладистости: – Но как?! Как этих пингвинов прогнать? Они такие любопытные! И ничего не боятся! Вчера один тихонько подошел к технику Савелову и утащил у него прямо из‑под руки электроотвертку! А еще был случай – они пытались клювами открыть дейтериевый баллон! Еле отогнали! Так это пингвины на чужой территории, в туннеле! А как их колонию отогнать дальше по фиорду – ума не приложу.
– Вот и придумай: как. Я тебе про ледник идею подарила, мыслительную энергию сэкономила. А ты на сэкономленных мыслительных усилиях реши проблему с пингвинами.
– Хорошо. Вот тебе решение. Ты биолог? Биолог. Вспомни или установи экспериментальным путем, какие стойкие запахи для пингвинов особо неприятны. Составь список таких дурно‑пахнущих веществ. А я прикину, какие из этих веществ мы можем получить в достаточных количествах..
– В итоге думать должна все равно я, – сварливо заметила Полина.
– Душа моя, я по восемнадцать часов в день о чем‑то думаю! Два часа назад я думал, опасно или нет проверять работу обзорного радара, когда «Дюрандаль» стоит в туннеле! Час назад – как на основании изолирующих противогазов с подводных лодок сделать импровизированные дыхательные маски для пилотов! Через минуту сяду переписывать формуляр предполетного обслуживания, подгонять его к этим варварским условиям!
– И дневник ты совсем забросил…
– Разумеется, забросил! Какой тут дневник, когда полковник Святцев меня расстрелять пообещал!
– Он пошутил. У него и права нет тебя расстреливать. Ты же гражданское лицо, вдобавок – из другой директории.
Эстерсон перевел дух.
– Да знаю я, знаю, – сказал он уже спокойнее. – Не в Святцеве дело, конечно. Но представь себе… Изо дня в день все смотрят на меня с немым вопросом: «Сможем ли?» А я не знаю, сможем или нет. Я даже не до конца понимаю, зачем им нужны эти «Дюрандали». Чтобы дать инопланетянам один‑единственный бой и героически погибнуть? Или что? Я не вижу перспектив, Полина… Единственное, что я вижу, что я понимаю и чувствую каждую минуту, – это безотчетную веру твоих соотечественников в мой «Дюрандаль». И я, если хочешь знать, боюсь. Если они не взлетят – самый последний матрос из хозяйственной части «Ивана Калиты» будет смотреть на меня с презрением. Он будет думать: «Нет, это не Эстерсон, это самозванец… Зачем мы ему поверили?!» Но если «Дюрандали» все‑таки взлетят и пришельцы их перебьют в считанные минуты – что тогда?
– Что? – хмурясь, спросила Полина.
– Тогда еще хуже. «Ха! Да этот Эстерсон недоучка и бездарь! Нашему флоту обещали чудо‑оружие, а вместо него мы получили летающий гроб. Между клонским «Абзу» и нашим красавцем разница только в цене! Зато десятикратная!» Я не говорю уже о том, что погибнут люди…
– Бедный мой Роло. – Полина привлекла конструктора к себе, обняла, запустила пальцы в его шевелюру. – Бедный… Все образуется…

02.25.
Вспыхнули мощные прожекторы.
Захлопали петарды. По фиорду раскатилось звонкое эхо.
Колония пингвинов проснулась и начала метаться по своей стоянке, оглашая фиорд паническим гоготом.
Прожекторы были установлены таким образом, чтобы столбы света легли от опасной зоны вокруг ледяного завала в сторону далекой чистой воды. Петарды тоже разложили с умыслом: сперва взрывались те, которые были ближе всего к прожекторам, а потом цепочки взрывов распространялись в сторону пингвиньей колонии.
С того места, где стояли Полина, Эстерсон и офицеры, пингвины видны не были. За ними должен был наблюдать в бинокли контрольный пост на другом берегу фиорда.
В 02.28 начальник поста связался с Оберучевым. Тот, посмеиваясь, сообщил Полине, что, по словам мичмана Коровина, пингвинов «всех до одного смело в воду».
– И что они делают в воде? – тревожно спросила Полина.
– Что‑что… Улепетывают во все лопатки! Со скоростью торпеды! – засмеялся Оберучев. – Все сработало!
– Ну слава Богу. Очень надеюсь, что наши пернатые друзья отделаются легким нервным расстройством, – сказал Эстерсон.
– Вы с Полиной молодцы, – сказал Оберучев с необычной, невоенной интонацией легкой недоговоренности, которую конструктор понял для себя так: «… Но очень хотелось бы, чтобы вы, Роланд, оказались молодцом в главном». – А теперь – прошу в укрытие! Не забываем о наушниках!
Все забрались в бункер.
Внешне бункер походил на эскимосское иглу. Он был обложен тесаными ледяными блоками, засыпан снегом и облит водой для цементировки. Внутри же стояли два гофрированных контейнера от «Дюрандалей», в стенках которых были грубо прорезаны двери.
Имелась также длинная узкая амбразура, но ее по настоянию конструктора закрыли металлическими листами.
– Ну теперь‑то закурить можно? – спросил Эстерсон.
– Курите, – нехотя согласился некурящий Оберучев и, взяв трубку полевого телефона, сказал одно слово: «Давай».
Часы показывали 02.30.
Взрывы все присутствующие, не сговариваясь, считали вслух, хором, как публика на праздничном салюте.
Один!
Два!
Три!
В фиорде рокочут отзвуки, в бункере – молчание. Только слышны приглушенные удары и всплески – падают поднятые в воздух обломки.
Первая серия взрывов была направлена на то, чтобы частично разметать, а главное, раздробить на более легкие части ледовый завал. Иначе, как показывали расчеты Эстерсона, главное изобретение Полины – массивный кус, отколотый от ледника – не сможет смести завал прочь.
– Что‑то я не понял… Где остальные взрывы?! – спросил наконец инженер‑лейтенант Юдинов, заместитель Оберучева.
– Да уже все шесть были! Они попарно сливались! – пояснил Эстерсон, хотя сам уверен в этом до конца не был. «Неужели что‑то со взрывателями? Или с взрывчаткой? Ой не хотелось бы…»
Оберучев поднес к уху трубку, выслушал доклад контрольного поста. В его сосредоточенном до угрюмости лице проступило облегчение.
– Спасибо… В таком случае даю разрешение. Взрывайте ледник!
Твердь под ногами качнулась. Спустя несколько секунд до бункера долетел оглушительный хлопок, а затем послышался тарахтящий рокот, как будто несся по железному желобу набитый булыжниками бобслейный болид.
Звонкий хруст – и громовой мажорный аккорд: в воду фиорда врезался их ледниковый таран!
«Да пингвины, если бы мы их заранее не распугали, – ухмыльнулся Эстерсон, – окочурились бы от одного только акустического удара… Бедолаги! Наверное, никогда больше на эту стоянку не вернутся…»
Только теперь до бункера долетели глыбы, выстреленные в небо первой серией взрывов. Некоторые из них били в ледяную облицовку бункера с увесистой мощью пушечных ядер.
Юдинов, которому по молодости перестраховка с бункером казалась воспаленным бредом гражданского мозга, посмотрел на конструктора с уважением.
«А ты думал! Взрывчатки нахимичили с запасом, от души». – Эстерсон мысленно похлопал Юдинова по плечу.
– Выход из бункера – только по моей команде! – напомнил Оберучев.
Но вот затихли последние удары обломков, крупных и мелких, и все, кое‑как соблюдая субординацию (Полине, как даме, полагалось выходить первой, Юдинову последним – как самому младшему по званию), поспешили из бункера на мороз.

Лучших результатов и придумать нельзя было.
Ледовый завал был сметен почти полностью. Разумеется, перед выходом из туннеля оставались еще кучи мелких обломков. Но возни с ними было от силы на час.
Новорожденный айсберг застрял на мели неподалеку от берега.
«По‑хорошему надо бы и его взорвать, – подумал Эстерсон, который переживал прилив саперного вдохновения. – А еще остроумный вариант – согнать в воду остатки ледника так, чтобы они забили зазор между айсбергом и берегом, и нарастить полученную естественную конструкцию при помощи пенобетона. Так можно было бы существенно удлинить взлетно‑посадочную полосу…»
Сюда, к туннелю, уже спешили за сотню людей. И пилоты, и техники, и моряки, отпущенные командирами субмарин на берег, и даже военный дипломат Цирле, неразлучный со своим черным кейсом.
В этом кейсе, по мнению Оберучева, хранился самый‑самый современный, секретный, универсальный переводчик со всех языков Галактики – живых, мертвых, а также и наперед неизвестных. Переводчику этому Оберучев, разумеется, приписывал инопланетное происхождение и телепатический принцип действия.
Полина считала, что кейс набит теми самыми мятными леденцами, которые Цирле постоянно посасывал, а иногда, увлекшись разговором (он увлекался почти любым разговором), с хрустом разгрызал.
Прямодушный Бариев на осторожный вопрос Эстерсона насчет Цирлева кейса ответил «швейцарская порнуха» и громко расхохотался.
Но на самом деле доподлинно никто не знал, что же именно военный дипломат находит нужным таскать за собой везде и всюду. А спрашивать в лоб – стеснялись.
Цирле превосходно владел семнадцатью языками без всяких переводчиков. Играл в шахматы парадоксально и невероятно красиво, как герой Владимира Набокова. Виртуозно разбирался в химии: органической, неорганической и субмолекулярной.
А в довершение всех своих совершенств Цирле очень прилично стрелял и фехтовал. Он был обладателем нескольких кубков Новогеоргиевского гарнизона по русскому военному пятиборью – правда, не золотых.
Так что, хотя кейс Цирле и служил объектом для насмешек, к его обладателю относились с подчеркнутым уважением.
«Настоящий русский интеллигент», – когда‑то отозвался о военном дипломате тот же Бариев, пребывая в настроении «если‑говорить‑серьезно». И эти слова командира атомной субмарины прозвучали почти благоговейно.
– Господин инженер, что стоите? Замечтались? – спросил Цирле, бравируя аландским диалектом шведского. – Имеете право! Вы молодец! Молодчина! Молодчага!
– Скажите еще uhar, – улыбнулся Эстерсон.
– У‑харь, вы сказали? Хм… Интересно… А! Язык царей и муз! – Цирле хрустнул леденцом и охотно перешел на русский. – Громовое наречие космонавтов!
Цирле с пафосом продекламировал:

Раскрылась бездна, звезд полна,
Звездам числа нет, бездне – дна.

– В этом – всё русское мировидение. Ведь так? – спросил он, завершив декламацию.
– Да, хм… Да. – Эстерсон охотно покивал с видом тонкого ценителя.
– И это написал химик, естествоиспытатель! А что же сочиняли поэты? О! В каком еще языке возможны такие аллитерации, такой безупречный логический строй? В древневерхнегерманском, скажете вы? Хм… Что же, мой друг, это версия… Это версия, однако я позволю себе возразить…
– Извините, господин Цирле, – решился наконец перебить его Эстерсон. – Я боюсь, меня ждут возле «Дюрандалей». А вы, кстати, что?..
– Как это – что? Пришел помогать на расчистке завала. Лишние рабочие руки, я думаю, не помешают?
– Конечно!
– Ну вот и славно.
Раскланявшись с военным дипломатом, Эстерсон поспешил в глубь туннеля, где уже скрылась Полина, назначенная ассистенткой техников.
Требовалось отправить в пробный вылет первую четверку «Дюрандалей», а все остальные собранные машины привести в полную боевую готовность.
Каково же было удивление Эстерсона, когда он обнаружил Полину в обществе пингвиненка!
– Черт возьми! Ну мы же двадцать раз туннель проверяли! Откуда он взялся?!
– Не знаю. Вышел откуда‑то из расширителя. Увязался за мной… Что с ним делать?
– Он, наверное, думает, что ты – его мама. Бери малыша на руки, все равно не отвяжется. Да и бросать его здесь нельзя, это же взлетная полоса…
Через четверть часа поднялся ужасный переполох: исчез кейс Цирле. Военный дипломат поставил его в стороне от входа в туннель и влился в цепочку тех, кто передавал из рук в руки ледяной бой. А когда в очередной раз оглянулся – кейса и след простыл!
Вскоре наблюдатели контрольного поста разглядели в бинокль пингвина (взрослую особь), волокущего кейс по берегу фиорда. В двух, между прочим, километрах от туннеля. К счастью, пингвин вскоре остановился, положил кейс на свои лапы, накрыл его брюхом и заснул.
Высланная группа захвата во главе с Цирле сумела незаметно выкрасть кейс прямо из‑под похитителя.
Пингвин даже не проснулся.

– Из бункера в бункер, – проворчал лейтенант Юдинов, спускаясь по основательно проржавевшей лестнице.
Эстерсону показалось, что это цитата, но он не смог вспомнить – откуда.
– А мне здесь нравится, – беспечно заметил пилот Гандурин. – Вообще в Антарктиде. В сто раз лучше, чем в джунглях брагу из орхидей квасить.
Находиться в туннеле во время взлета истребителей было небезопасно. Это, к счастью, учитывали и строители неудобной в целом базы, единственным достоинством которой была неплохая маскировка.
В стороне от оси туннеля были устроены несколько убежищ с массивными герметичными люками. На время сборочных работ техники превратили эти убежища в казармы. И вот теперь настало время использовать их по прямому назначению.
Эстерсон, Оберучев, Полина с пингвиненком, техники и пилоты спустились вниз.
Они задраили за собой люк, расселись на лежанки. Лежанки, кстати, выдерживали тот же «стиль военфлот‑нуво» (термин был придуман Полиной), что и остальные импровизированные предметы быта в Антарктиде. Они представляли собой профили из крепчайшего пенопласта, служившие частью заводской упаковки подвесных лазерных пушек ЭР‑2 «Стилет».
Учитывая габариты и геометрию пушки, легко понять, что из профилей получились отменные четырехметровые лежанки. Техник Зарецкий так пристрастился к новому ложу, что клятвенно уверял всех, что по возвращении домой устроит у себя в спальне такое же. «Сразу видно, несемейный ты человек», – заметил тогда Юдинов.
Главное событие Грозненской весенней кампании 2622 года прошло буднично.
О запуске двигателей, разбеге и взлете «Дюрандалей» в убежище свидетельствовала только едва заметная вибрация. Чтобы следить за стартами, наверх лестницы был отправлен специальный «акустик» с обыкновенным стаканом. Приставив стакан к гермолюку, «акустик» слушал и докладывал.
– Есть запуск двигателей… Выходит на форсаж… Пошел!.. Разгоняется… Нормально идет… Нормально… Отрыв! Есть отрыв!
Когда «акустик» в четвертый раз доложил «отрыв», Оберучев сухо переспросил:
– Ты уверен?
– Да! В туннеле – полная тишина. Вся четверка взлетела!
– Ну что же… Отдраивай люк! Они поднялись обратно в туннель.
«Дюрандалей» на стартовых позициях больше не было. Пропитанный свежим озоном воздух приятно кружил голову.
– Так‑так… – сказал Оберучев и посмотрел налево. Потом он посмотрел направо. – Так‑так… – И неожиданно гаркнул: – Сводный отряд, слушай мою команду!.. В одну шеренгу… стройся!..
Хотя это и было первое построение сводного отряда (и вообще первая формальная военная процедура, увиденная Эстерсоном и Полиной на Грозном), все присутствующие как будто только и ждали этого приказа.
Моментально возник образцово‑показательный строй.
– Сми‑и… рна!
Вот только обалдевшие от неожиданности Эстерсон и Полина не знали, куда приткнуться.
– Товарищи Эстерсон и Пушкина, па‑апрошу выйти перед строем!.. То есть – подойти ко мне!
Оберучев смотрел на них немигающим взором.
– Товарищ Эстерсон! Как старший представитель военно‑космического флота… И как комендант временного пункта базирования «Фиорд Крузенштерна»… Я объявляю вам благодарность!
Вконец смешавшийся конструктор не сообразил, что Оберучев протягивает ему руку не просто так, а для рукопожатия.
Инженер‑капитан едва заметной усмешкой подбодрил конструктора. Дескать, что же ты, давай, так положено.
Эстерсон пожал твердую ладонь Оберучева.
И только тогда конструктор вдруг осознал, что это первое рукопожатие, которым он обменялся с кем‑либо из офицеров на Грозном. Несмотря на то что настороженность и показное недоверие к нему со стороны русских быстро сменились деловыми, а кое с кем и почти дружескими отношениями, раньше никто не подавал ему руки!
Эстерсон открыл рот, чтобы что‑то сказать, но не находил слов.
«Служу России», – шепотом подсказала Полина.
– Спасибо… – Голос Эстерсона дрогнул. – Я… «Служу России», – повторила Полина погромче.
– Я… Служу России!
– Ур‑ра‑а‑а‑а! – выдохнул строй, а Полина чмокнула конструктора в небритую щеку, что было встречено новой волной ура‑восторгов.
– Вольно, – махнул рукой Оберучев, пряча улыбку.
– Качать инженера! – выкрикнул пилот Гандурин.
– Качать! – подхватил техник Савелов.
Взмывая к бетонным сводам и падая обратно в шевелящийся лес рук, Эстерсон думал о том, что человек рожден летать, как птица.

Когда растроганный до слез Эстерсон был наконец возвращен с небес на землю, Оберучев разрешил ему пойти поспать. Разрешение было дано в строгой приказной форме.
«Минут семьдесят у вас есть, – сказал инженер‑капитан. – Возможно, даже, семьдесят пять. Затем я, видимо, буду вынужден разбудить вас. Но пока что вы должны как следует отдохнуть… И никаких возражений! Я приказываю вам спать – и точка!»
В этом заявлении конструктора позабавило решительно всё.
И убийственная точность военного человека, который никак не мог сказать «час‑полтора», но полагал себя обязанным указать время с точностью до пяти минут…
И святая уверенность в том, что за час с небольшим Эстерсон успеет «как следует отдохнуть»…
И, наконец, готовность Оберучева оспорить мнимые возражения конструктора. А ведь Эстерсон валился с ног от усталости и, вопреки представлениям русских офицеров о «настоящих людях», вовсе не собирался становиться в третью героическую позицию и требовать себе места возле ближайшего «Дюрандаля» с заправочным шлангом в руках.
Что же до Полины, то она, изображая русскую Жанну д'Арк, избрала ту самую линию поведения, которую Эстерсон отверг. А именно – спать отказалась наотрез. Полина заявила, что пойдет поищет какую‑нибудь пернатую мамашу, дабы спихнуть на нее пингвиненка‑найденыша, а затем отправится на «Ивана Калиту», где вернется к прерванным научным изысканиям над вольтурнианским всеядом.
У Эстерсона защемило сердце. Отпускать Полину от себя ему не хотелось.
Да, конструктор понимал, что, оказавшись на борту субмарины, залегшей на дно фиорда, Полина окажется, пожалуй, в самом безопасном месте на планете. Да, верил он и в экипаж «Ивана Калиты». Каждый из моряков, если что, не задумываясь разменяет свою жизнь на жизнь Полины, спасая женщину из затопленной каюты, из горящего отсека, из лап морского дьявола…
И все равно, предчувствие близкой беды не отпускало Эстерсона.
Слишком все хорошо идет…
Слишком гладко…
И хотя, спустившись в бункер, конструктор сразу же рухнул, не раздеваясь, на одну из пенопластовых лежанок, заснуть по‑настоящему он не смог.
Какое‑то время Эстерсон пролежал в тревожном полузабытье. Потом все‑таки выудил из хаоса бессознательного некий невнятный сон. Не кошмар, нет – просто винегрет мутных картинок. Знакомые люди в таких снах часто имеют чужие лица, но их сразу «узнаешь» и окликаешь по имени, а пыльную пустую бутылку, которую зачем‑то везде носишь с собой, все встреченные называют… ну, скажем, дейнексовой батареей.
«Роланд, как хорошо, что ты захватил ее с собой!» – сказал человек, похожий на популярного киноактера Курбе, которого Эстерсон, несмотря на явное несходство, сразу же опознал как пилота Гандурина.
«Кого?» – спросил Эстерсон.
«Дейнексовую батарею. Давай ее сюда». – И конструктор, в полном соответствии с правилами сновидения, обнаружил, что за уродливой бетонной стеной, на которую опирается Гандурин, стоит флуггер. (И хотя флуггер не имел ничего общего с «Дюрандалем», Эстерсон сразу обрадовался: «А, первый «Дюрандаль» собрали! Отлично!»)
«А зачем дейнексовая батарея? На «Дюрандале» нет гравитационного эмулятора. Не ставят их на флуггеры», – сказал Эстерсон.
«Это главное. Без батареи можно и не пробовать, – ответствовал Гандурин. – Да скорее давай! Скорее!»
«К чему спешка?»
«Ты разве забыл?»
И тут Эстерсон начал припоминать некую неприятную вещь, которую все вокруг знают, и он знал тоже, но почему‑то забыл, однако сейчас обязательно вспомнит… Вот ведь черт, ну как же он мог забыть?!. Этот гриб… Огромный гриб над горизонтом…

Глава 7
Манихеи

Июнь, 2622 г. 
Колодец Отверженных 
Планета Глагол, система Шиватир 

Мы оставили покореженную тушу Х‑крейсера «Вегнер» с тяжелым сердцем.
Как‑то даже неловко признаться в таком вот полудетском чувстве – когда боязно выходить из дома во тьму ненастной ночи. «Вегнер» хотя вовсе и не был нам домом, но все же с ним – через родной военфлот – ассоциировался.
А вот Колодец Отверженных у нас ассоциировался исключительно с хищным хаосом – коварным, бескрайним. Если Гургсар – это преддверие ада, Карниз – его первый круг, Лимб, а Котел – это, скажем, круг второй, значит, Колодец Отверженных – ну, допустим, круг пятый.
Нет, сто пятый. И даже то обстоятельство, что каждый себя уважающий герой мирового эпоса обязан был для начала сразиться с драконом и спуститься в Преисподнюю, не очень‑то обнадеживало. Потому что легенды слагают про выживших героев. Про остальных слагают некрологи. Ну вот, кажется, я заговорил как Бертольд Терен – витиевато и избыточно.
Кстати, бравый семасиолог отправился с нами. Он был единственным – кроме Тани – добровольцем из состава «осназа Двинского», кто вызвался помочь Индрику выяснить всю правду о манихеях. Даже отец Василий и тот пошел на попятную. Впрочем, у батюшки было честное медицинское оправдание в виде острейшего расстройства желудка.
Стоило нам поднять забрала наших шлемов и сделать первый глоток воздуха, как страх уступил место равнодушию и мы чинно зашагали по трапу Х‑крейсера вниз, на землю. Иван Денисович уверенной походкой – впереди, капитан‑лейтенант Борзунков, словно бы крадучись, – за ним, потом мы с Таней, а за нами вразвалочку Х‑оператор старший лейтенант Перемолот и механик Лехин. Последним, пошатывающейся походкой кабинетного грызуна, шел Терен.
«Вегнер» материализовался согласно расчетам– в той самой исполинской каверне под дном Котла, которая звалась Колодцем Отверженных.
То, что крупный боевой звездолет вышел из Х‑матрицы внутри планеты, а его экипаж остался при этом цел и невредим, было само по себе фактом революционным, достойным отдельной статьи в военной энциклопедии.
Хотя казалось бы: подумаешь, революция. Ведь «Вегнер», – материализовавшись, занял часть свободного пространства внутри подземной каверны. А это, на первый взгляд, по силам и обычному звездолету. Потому как координаты выхода из X‑матрицы можно задать какие душа пожелает. Бери любую точку внутри сферы с радиусом, равным предельной дальности Х‑хода корабля, и указывай ее астропарсеру в качестве точки выхода. Умное железо, конечно, предупредит: вы предлагаете совершить прыжок внутрь астрообъекта! Но, имея соответствующие допуски и пароли, навигатор всегда сможет железо переупрямить.
Однако при попытке достичь Колодца Отверженных посредством Х‑перехода на любом обычном звездолете мы могли быть уверены, что убьемся с вероятностью 99,995 %.
На то были две причины.
Первая: несмотря на то что погрешность Х‑перехода в целом убывает по мере уменьшения преодолеваемого расстояния, для всех типов традиционных люксогеновых двигателей теоретическим пределом погрешности считаются несколько десятков километров. На практике – куда больше. Иными словами, даже пытаясь попасть в Колодец Отверженных «в упор», с самой малой дистанции, на которой еще возможен разгон звездолета, мы никак не могли бы гарантировать, что вероятность материализации в пределах каверны превысит три процента.
«Но три процента – это еще о‑го‑го», – скажет оптимист.
Верно, о‑го‑го, но далее вступает в силу вторая причина. Обычный звездолет материализуется в космическом вакууме. Благодаря этому он почти не имеет проблем с материей, находящейся в том объеме, на который претендует корабль в момент выхода из Х‑матрицы. Но даже те частички пыли, молекулы и ионы, которые в вакууме все‑таки присутствуют, попадая в неподходящие места вроде электронной начинки парсеров, способны привести к сбоям в работе некоторых контуров, так что нельзя сказать, что вакуум при Х‑переходах полностью безвреден. Возникающие проблемы можно решить только многократным резервированием важных инфосистем и отказом от некоторых наноустройств, особо чувствительных к атомарным воздействиям.
Но страшно себе представить, что происходит со звездолетом, который угораздило материализоваться не в космосе, а в атмосфере планеты! Неисчислимые легионы чужеродных частичек, триллионы триллионов молекул азота, кислорода, озона, углекислоты, воды, этана, пропана за доли мгновения вторгаются в кристаллическую решетку металлов, составляющих конструкции звездолета. Они включаются в состав люксогена, дейтерия и других видов топлива. В корабельную атмосферу. В кровь и плоть экипажа.
Результаты такой «молекулярной катастрофы» в прямом смысле слова непредсказуемы. Но можно точно сказать, что больше корабль летать не будет. А люди, находящиеся на борту, скорее всего мгновенно умрут. Другое дело – Х‑крейсер.
У космической субмарины не возникает проблем с точностью выхода из Х‑матрицы. В случае плавного «всплытия» из граничного слоя погрешность составляет считанные метры, что считалось теоретическим нонсенсом, еще когда я учился в Академии.
Что же касается проблем «молекулярной катастрофы», то, по образному выражению Двинского, материя Х‑крейсера в ходе «всплытия» ведет себя по отношению к окружающей среде как нос ледокола по отношению ко льду. Х‑крейсер выдавливает большинство молекул и атомов вовне, и лишь мизерные количества могут агрегироваться в материю корабля.
«Правда, – пояснял Двинский, – в этой метафоре лед тем крепче, чем плотнее упакованы атомы элементов, составляющих среду. Например, материализация Х‑крейсера в воздухе получится вполне чистой, хотя и будет сопровождаться образованием ударной волны. В воде ударная волна будет уже сильнее, в базальте – еще сильнее. А вот в расплаве какого‑нибудь тяжелого металла или в недрах юпитерообразной планеты, где водород находится в металлическом состоянии и под гигантским давлением, Х‑крейсер уже не сможет совладать со всей материей и дольше нескольких минут или даже секунд не проживет».
Теория Двинского блестяще подтвердилась. В том числе и относительно образования ударной волны. Материализовавшись в Колодце Отверженных, «Вегнер» в первое мгновение как бы оказался в эпицентре взрыва, направленного во все стороны от корабля.
На открытой местности это прошло бы для нас почти незамеченным. Но внутри Колодца Отверженных ударная волна, отразившись от неровностей рельефа, вернулась к нам. Х‑крейсер сильно раскачало, стабилизационные движки сработали не совсем так, как хотелось бы. В итоге мы приземлились с сильным дифферентом на корму и креном на правый борт.
Но в целом пронесло. Главное, пожара не случилось.

Колодец Отверженных в плане имел форму кирки с толстой, расширяющейся ручкой и почти равной ей по длине металлической частью, как говорят на Большом Муроме – железком. «Вегнер» мы оставили невдалеке от того места, где ручка соединялась с железком.
Благодаря Рассаму и Дастуру мы располагали картой каверны. Настолько подробной, какую вообще возможно построить, не спускаясь в сам Колодец, но опираясь лишь на данные сейсмолокации и спин‑резонансного сканирования с орбиты, а также на эвристический анализ аномалий над дном Котла в районе каверны.
Из всего множества объектов, которые находились внутри Колодца Отверженных, на карте были обозначены два: собственно Город Вохура (он же у манихеев – Большое Гнездо) и загадочный Водопад‑Минус (одно название чего стоило!).
Водопад‑Минус располагался в той части кирки, за которую полагалось держаться рудокопу. В районе Водопада, сквозь толщи разнородных геологических пластов, тянулся ввысь, к одному из островов архипелага на дне Котла, наклонный туннель. Этот туннель был проинтерпретирован Двинским и его геологами как возможный путь сообщения между Колодцем и дном Котла. Но обследование с воздуха зоны выхода туннеля на поверхность привело к выводам настолько неутешительным, что ни о каких экспериментах по проникновению туда не могло быть и речи.
Первым, что мы увидели, сойдя на землю, была бесконечная, плотная темнота. Черная, местами разбавленная иссиза‑голубыми жилами.
Первым, что услышали, – невозмутимая, тяжелая, как смерть, тишина.
Дышать тоже было трудно, хотя аппаратура показывала почти нормативное давление 0,9 атм и вполне терпимый состав воздуха.
Мы остановились, включили фары гермокостюмов и закурили, нервически посматривая наверх. Каждый надеялся, что луч его нашлемной фары выхватит из тьмы «потолок» каверны, заменяющий местным манихействующим жителям небо. Это было не подкрепленное разумом, инстинктивное, если можно так выразиться, желание – ведь ежу ясно, что потолок находился минимум в двух километрах над головой. Вдобавок к тому лучи, направляемые вверх, бесследно растворялись в белесой пелене, о которой лень было даже строить гипотезы: аномалия, не аномалия, туман, не туман…
Итак: темнота, дрожащая пустота, тишина.
Чисто эмоционально все это удручало. Хотя, если подумать, гораздо хуже, сойдя по трапу, обнаружить себя под прицелом манихейских автоматчиков, в вихре пуль и выкриков на незнакомом языке. Уж лучше пусть будет тихо.
На случай манихейских автоматчиков мы взяли с собой белый флаг. Только бы успеть его развернуть до того, как начнут стрелять.
И последнее: в сто пятом круге ада оказалось нежарко – три градуса ниже нуля. Этого было достаточно, чтобы не таяли гигантские ледяные сталагмиты – единственное украшение местного ночного пейзажа. «Фаллические символы истинного манихейства», – хмыкнул Терен.
Вдосталь налюбовавшись окрестностями, мы по команде Ивана Денисовича молча двинулись на север – в столицу Мирового Зла.
До нее, если верить карте, было восемь километров. Терпимо для пешего отряда. Если бы только не черная чернота впереди, лишь вдали где‑то, «на горизонте», надрезанная иллюзорной полоской желтого света…
Признаться, вглядываясь в эту густую тьму, трудно было надеяться на удачу в каких‑либо переговорах. О чем вообще можно договариваться с людьми, годами живущими без солнечного света? Один древний мудрец сказал: мы есть то, что мы едим. Но еще, добавлю от себя, мы есть то, где мы живем. Если ты живешь на торте, покрытом заварным кремом, – ты шоколадный заяц. Если в разлагающейся человеческой печени – трупный червь…
Не один я за первые минуты в Колодце успел искренне усомниться в здравости Индриковой идеи поздороваться за руку с учителем Вохуром.
– Как мне представляется, нормальным в такой черноте оставаться невозможно, – озвучил мои страхи Терен. – Ибо понятие психической нормы слишком тесно связано с понятием нормы биологической…
Мы с Таней коротко кивнули. А Борзунков, Перемолот и Лехин сделали вид, что не расслышали. Тоже, в общем, неплохая тактика.
Местность поначалу была почти идеально ровной. Затем начался пологий подъем, который делался все круче, пока не стало окончательно ясно, что мы движемся вверх по склону холма, не отмеченного на карте.
Мы прошли еще примерно пятьсот метров, и черная чернота… закончилась. Вуаля!
Выяснилось, что «Вегнер» материализовался в низине, накрытой шапкой плотного тумана и отгороженной от северной части Колодца массивным и грозным холмом, имевшим форму бумеранга. Стоило нам взойти на него, как нашим жадным взглядам открылся… антропогенный пейзаж!
Внизу лежала страна манихеев.
Компактная такая Терра Нова. Абсолютно Чужая Земля.
Чувствовал ли я себя Колумбом? Афанасием Никитиным?
Скорее да, чем нет.
Если не принимать в расчет некоторые особенности архитектуры, больше всего это походило на окраины заполярного городишки, построенного во времена Ранней Директории военными и промышленниками, а позднее переориентированного на малобюджетный, дикий туризм.
Узкая дорога. Фонарные столбы. На столбах – редкие фонари, горящие бледным бело‑голубым светом.
На проводах сияет иней. Деревьев нет, вместо них – ледяные сталагмиты. Неряшливыми пятнами лежит изморозь. Местами что‑то вроде невысоких сугробов.
– Снег?! – изумился Перемолот.
– А почему нет? – Индрик пожал плечами.
– Но как?
– Да так. Сложно, что ли, представить себе физические условия кристаллизации влаги? Скажем, здесь температура отрицательная. А вы допустите, что в районе Водопада‑Минус – положительная. Вот и вся натурфилософия.
К их разговору присоединился Терен, а я продолжал сосредоточенно изучать пейзаж, прямо как фельдмаршал Кутузов – Бородинское поле. Только если Кутузову верой и правдой служила подзорная труба, то мне – встроенное в эту модификацию «Саламандры» ВУН, выдвижное устройство наблюдения.
Дорога уходит вперед, сворачивает за невысокий холм с каменной башней на макушке…
А возле дороги виднеются… дома! Белые, с одинаковыми плоскими крышами.
Если забыть об отсутствии окон и непривычных, овальной формы дверях – считай, дачные домики. Спереди – крылечко и опрятная ограда. Сзади – нечто вроде приусадебного участка, на участке – о Господи ты Боже мой… оранжерея! Да, все убогонькое, наскоро сколоченное из разномастного хлама, неумелое. Но – человеческое!
Сходство с дачным поселком стало еще более полным, когда я заметил, что возле ближайшего к нам домика хлопочут обычные куры. Мои дорогие курочки! Кажется, той же грязно‑рыжей породы, какую я однажды уже имел счастье дегустировать близ Стикса‑Косинуса.
Дальше – интереснее. Возле сарая по соседству расхаживала… корова. Настоящая. Только маленькая, карликовая, что ли. Величиной с овцу. Мутация? Результат селекции местных мичуринцев? Да какая разница! Главное, что корова.
Возле третьего домишки млела на крыльце собака. Так и тянуло сказать «млела на солнцепеке», уж очень знакома была эта смесь лености и довольства на длинной морде с зажмуренными глазами. Если бы в Колодце Отверженных имелось хоть что‑нибудь, напоминающее солнце… Впрочем, после этих вполне человеческих домиков от манихеев всего можно было ожидать, в том числе карманного солнца, разжигаемого от очередной местной аномалии. Лица наши подобрели.
Спустившись с холма, мы, конечно, пытались установить контакт.
Кричали. Деликатно стучались в двери, размахивали белым флагом. Индрик дважды выстрелил в воздух.
Но к нам никто не вышел.
Опрятные дома выглядели покинутыми. Причем покинутыми недавно – на веревке у ближайшего сарая висела немудрящая мужская одежонка: черные штаны, подбитые ватой, куртка, серая в черную риску накидка из блестящего хосровского шелка.
– Да куда же они, шут их раздери, подевались? – задумчиво спросил Перемолот.
– В лес пошли. По грибы, – буркнул капитан‑лейтенант Борзунков.

Дорога, заложив размашистую петлю, огибала мавзолей бочек из‑под горючего – надписи «Токсично!», ржавые бока – и направлялась прямиком в Город Вохура. Нам с дорогой было по пути.
Конечно, мы надеялись найти в деревне какой‑нибудь транспорт. Ведь если имеется дорога, значит, где‑то должно быть и то, на чем по ней ездят? Однако сыскался лишь велосипед со сломанными спицами.
Деревня осталась позади. Фонари поредели, хотя и не исчезли совсем. Теперь они заливали дорогу резким хирургическим светом, который, впрочем, быстро иссякал и как‑то даже истончался, вливаясь в серые сумерки обочин.
Обочины же вливались в заснеженные пустоши, кое‑где украшенные сталагмитами, а над пустошами стелился зернистый лиловый туман. Который, судя по этой самой зернистости, уж точно туманом не являлся.
Сами сталагмиты тоже изменили форму, теперь они стали похожи на трезубцы Нептуна и короны Снежной Королевы. Триумф сюрреализма!
Зазвенело вдалеке на высокой ноте. А потом вновь стихло. Мы тоже помалкивали, даже по сторонам смотреть расхотелось… Лишь Индрик неутомимо вертел головой, снимая встроенной в шлем камерой сомнительные красоты местной природы.
Между тем дорога наша медленно втягивалась в узину между двумя скалами. Вершины их были скрыты во тьме, недосягаемой для света фонарей. Стены, образующие ущелье, казались плоскими, как будто даже искусственно отшлифованными. Неужели рукотворный проход? Или еще одно чудо местной геологии?
Узина эта обещала быть достаточно протяженной. Где‑то полчаса быстрым шагом. Усиленная же освещенность ее нервировала. Кому в таком месте понадобилась иллюминация?
Борзунков сделал знак Лехину и Перемолоту, чтобы, значит, не теряли бдительности. А я сделал знак Тане – чтобы не боялась.
Семасиолог Терен и без всяких знаков держался живчиком. А вот Иван Денисович – тот словно бы находился в ином измерении. Его лицо не выражало тревоги. Напротив, он беззаботно и торжественно улыбался, как рекламный пенсионер, накупивший облигаций государственного оборонного займа. И я вдруг отчетливо ощутил: что бы сейчас ни произошло, да хоть ядерный фугас взорвись, Иван Денисович выживет все равно, потому что… потому что так нужно.
Наши страхи оказались напрасными. В узине нас никто не поджидал. Хотя и без сюрпризов не обошлось.
– Ты глянь‑ка, картина! Лес, полный чудес! – воскликнул Лехин, и его бесхитростные глаза вечного ребенка (среди инженеров такие глаза не редкость) восхищенно сверкнули. – А дальше – еще одна! И дальше вон – сколько их! Третьяковская галерея!
– «Наш ковер цветочная поля‑а‑ана… Наши стены сосны велика‑а‑аны», – напел Борзунков.
И слова, и музыкальная фраза показались мне мучительно знакомыми – из какого‑то мюзикла, что ли?
– Бессмысленная мазня. Творчество вырожденцев! – изрек Х‑оператор Перемолот, обозрев лесной пейзаж, выполненный в бирюзово‑оранжевой палитре, и подкрутил свой лихой казачий ус.
– А по‑моему, довольно красиво. И даже изысканно, – вставила свои пять копеек Таня. – Напоминает творчество гламур‑модернистов конца двадцать первого века. А вон то – на импрессионистов похоже…
– Когда‑то, в аспирантские годы, я написал работу о натур‑эстетике жестко стратифицированных девиантных сообществ… – начал Терен.
– Об эсте… о чем? Ты человеческим языком объяснить можешь? – ворчливо поинтересовался Перемолот.
– Могу. Написал, значит, я работу. О том, почему всякое мудачье тянет рисовать флору и фауну.
– Ты не выражайся, не выражайся! С нами барышня…
– Прошу прощения.
– Ну, и отчего же это… их тянет? – поинтересовался Лехин.
– Я думаю, все дело в гормонах, – процедил Бертольд ядовито.
Пока наши товарищи спорили о прекрасном, мы с Иваном Денисовичем сосредоточенно курили, разглядывая фрески, которыми были сплошь покрыты гладкие серые стены ущелья.
Фрески начинались на уровне наших ботинок и уходили ввысь, оканчиваясь примерно на высоте в четыре человеческих роста.
Рисунки, самые разные по цветовой гамме и довольно однообразные по сюжету– цветы, бесконечные поля ирисов, одуванчиков, тюльпанов в обрамлении гор, чьи подножия затканы травами, цветущие деревья в ассортименте, весенние рощи, благоухающие злаки под стражей вековых деревьев, – покрывали все ущелье от самого начала и… по‑видимому, до самого конца. Картины природы вовсе даже не перетекали одна в другую, как можно было бы подумать. Но были четко размежеваны на отдельные «кадры», каждый шагов пятнадцать шириной. Кадры разделялись грубыми, широкими полосами, выполненными «черной краской. – Я так думаю, рисовали разные люди. Каждый столбил себе на стеночке участок и на нем уже… самовыражался, – предположил Борзунков.
– Наверное, так. Рука разная. Мастерство – тоже отличается. Контуры выполнены в разной технике. А краски положены с вариациями. Я когда‑то в детстве в художественной школе учился. Немножко разбираюсь в этом деле, – сказал Лехин.
– Этот стиль я бы назвал постнедопримитивизмом, – заключил Терен.
– Лучше скажите мне, товарищи искусствоведы, какого черта они такое странное место для рисования нашли. Дорога – узкая. Само ущелье – тоже узкое. Обзора никакого. Вот в музее, как я помню, всегда нужно от картины отойти, чтобы ее как следует рассмотреть и проникнуться замыслом художника. И чем больше сама картина, тем дальше отходить приходится. Так? А тут получается, что и картины огромные, и отойти некуда. Им что, все равно, как это со стороны смотрится? – недоумевал Перемолот.
– Может, у них больше стен ровных не было… – задумчиво предположил Лехин. – Ты же понимаешь, какой это геморрой, рисовать по неровной стене. А сделать ровную стену– тоже геморрой… Вот, нашли компромисс.
– А вот еще – вы не заметили? Тут оно все повторяется. Если слева на стене сосны нарисованы, то и справа тоже сосны, только по‑другому. Если слева маки, то и справа – они же.
– Девиантов завораживает все симметричное, – оживился Терен. – Впрочем, недевиантов тоже.
– Ладно, пошли. Времени нет, – закрыл конференцию Борзунков.
И хотя времени у нас было достаточно, спорить никто не стал. Что‑то подсказывало нам: нужно экономить ресурс восприимчивости. В гостях у людей, способных потратить тысячи человеко‑часов и сотни килограммов минеральных красок на то, чтобы украсить пейзажами безлюдное ущелье, нам наверняка соскучиться не дадут.
– Может быть, эти манихеи действительно… заслуживают определенного доверия, – шепотом предположила Таня. – По крайней мере ни разу в жизни не видела, чтобы художник был плохим человеком.
– А писатель? Или поэт?
– А вот писателей таких – сколько угодно! – убежденно выпалила Таня. И нахмурилась, как будто вспомнила нечто далекое и важное из своей прежней жизни, к чему я, Саша Пушкин, не имею никакого отношения. И замолчала.
К слову, Таня была мастерица на такие вот погружения в себя. А мне… Мне, честно говоря, очень хотелось погрузиться вместе с ней. Только никто меня не звал.
Мы прошли по ущелью шагов сто пятьдесят, когда Лехин, а за ним и все остальные обнаружили один очень странный эффект.
– Слушайте… Может, это у меня… галлюцинации уже начались, но я… кое‑что слышу, – испуганно заметил Лехин.
– Да? И что же?
– Вот… когда мы шли мимо этих… дубков карликовых, – Лехин обернулся назад и указал на обширную панораму дубовой рощи, обсевшей подножие белоголовой горы, – там еще цикады такие крупные были нарисованы на ветках… Так мне послышалось, что я этих цикад слышу. Это вот их «рцы‑цы‑цы».
– И мне. Тоже послышалось, – одними губами сказала Таня. – «Цы‑цы».
– А теперь слева и справа – водопады. И я… кажется… слышу плеск воды!
Все замерли. Я даже глаза закрыл – чтобы лучше сосредоточиться.
– Да. Журчит, – осклабился Борзунков.
– Так точно! Как в унитазе, – заметил Перемолот. – Только не пойму, где у них динамики.
И, подойдя к пейзажу вплотную, он принялся внимательно осматривать и даже простукивать стены.
– Что‑то не видно. Ну да хрен с ним. Какая разница – где.
– Забавно, – усмехнулся Иван Денисович. – Визуальное порождает аудиальное…
– Если поразмыслить, теории это не противоречит. Семантическое пространство едино, а смыслы, заключенные в нем, – универсальны, разнятся лишь способы реализации семантического в материальном, иными словами – каналы и конфигурация сигнала, – заметил Бертольд Терен. – Или, если говорить простым человеческим языком, – он с ехидцей во взгляде покосился на Перемолота, – вначале было слово, то есть логос, то есть объект семантического пространства. А потом уже всё остальное: земля, птички, девушки. Впрочем, нет, это тоже слишком сложно… Тогда так: вначале был прообраз Тани, потом сама Таня, а потом уже был Саша Пушкин, который ее видит, Саша, который ее слышит, Саша, который ее обоняет и осязает. Так вот: легко себе представить такое состояние семантического поля, когда семантическое и его каналы еще не дифференцированы, а находятся в неразрывном и неслиянном единстве. И тогда голос Тани будет порождать как бы не сама Таня, а ее фотография, поскольку ее фотография не дифференцирована от самой Тани… Как‑то так.
Саша Пушкин некстати смутился («осязает», «обоняет» – ну дает!) и даже выронил сигарету. Таня, к счастью, моего позора не видела – она возвратилась на десять метров назад, чтобы насладиться шорохом гальки на морском берегу.
– Теперь вам понятно? – с надеждой поинтересовался Терен. Перемолот отрицательно покачал головой.
– Ну и ладно. Я сегодня как‑то… Не в духе для популярных лекций. Но мораль сей басни такова, что в таком месте, как Глагол, где налицо необъяснимые возмущения всех мыслимых физических полей, а равно, не приходится сомневаться, семантического поля, которое лежит в подоснове всего сущего, аудиальное, визуальное и прочие формы реализации тонких смыслов в грубой материальной реальности могут… претерпевать некоторые необычные для нас флуктуации.
– К счастью, достаточно безобидные флуктуации, – с улыбкой подытожил Иван Денисович. – Нарисованные тигры не кусаются. Даже когда рычат достаточно грозно.
Так мы и шли – наслаждаясь шуршанием степного ковыля, вслушиваясь в трели жаворонков, тающих в грубо нарисованной вышине, вздрагивая от шорохов в зарослях терновника (змея? хищный зверь?), на ветвях которого художник‑шалун разместил то там, то здесь крупные плоды, похожие на сплюснутые земные груши сорта «Дюшес».
Как ни странно, вся эта экспозиция в ущелье благотворно сказалась на моральном климате в нашем маленьком отряде.
Мы забыли о мрачной роли обреченных парламентариев, отчетливо рисовавшейся нам на трапе «Вегнера», и вживались в роль… очарованных странников, созерцающих дивные дива в хождении за три моря.
Впрочем, когда мы вышли из узины, вновь потемнело – скорее, впрочем, по контрасту с ярко освещенным проходом между скалами – и вместе с пестрыми картинами природы покинул нас и наш заемный оптимизм. Тем более что следующий манихейский хуторок, встретившийся на нашем пути, оказался сожженным дотла.
Несколько хаток, числом не более шести, были невосстановимо оплавлены неведомым огнем, который не только изуродовал их, но и сплюснул, сделал как‑то меньше и уже – больше всего пострадавшие домишки походили теперь на гнусные, полусъедобные грибы‑сморчки.
Стены обуглились, покрылись трещинами. Такая же оплавленная фактура получается, когда бросаешь в костер пластиковую бутылку. А ведь манихейские хатки были сделаны из глины, которую не так‑то легко довести до плавления!
И тишина. Никакой живности – ни кур, ни скотины. Только где‑то вдалеке разорялась невидимая собака.
Желто‑серая земля, залитая светом фонарей (которые странным образом и здесь горели), казалось, выла от боли. И вой этот… все мы отчетливо слышали. Хотя слышали как бы и не ушами. Трудно такое описывать, да я и не стану.
Но самое жуткое зрелище, наполнившее Танины глаза мерцанием тошного страха, являла черная, с красно‑бурыми краями трещина в земле. Дна у нее не было. То есть совсем.
Неширокая, менее метра, она рассекала хуторок напополам и, медленно расширяясь, сползала в ложбину слева от нас. Засим, нервно извиваясь, трещина шла через рощи сталагмитов куда‑то на восток, не разберешь.
Для нас эта рваная рана, невесть кем нанесенная земле, препятствия не представляла. Перепрыгнуть ее мог бы даже ребенок. Но вот жути она действительно нагоняла.
– Землетрясение было, что ли? – неуверенно предположил Лехин
– На то похоже, – кивнул Перемолот.
– А может, антропогенное. Может, манихеи друг с другом тоже воюют так, что мама не горюй. Допустим, у них тоже две разновидности есть… Враждующих…
– Ага. Монтекки и Капулетти, – ввернул Терен.
– Хорошо бы взглянуть, что там, – сказал Иван Денисович и махнул рукой в направлении ложбины, откуда отчетливо тянуло горелым.
– А нужно?
– Нужно!
– А можно я… здесь пока посижу? Отдохну немножко? – ослабевшим голосом спросила Таня.
– Посидите, милая Татьяна Ивановна. А мы прогуляемся. Минут десять. Нужно кое‑что заснять для науки, – сказал Индрик. – Саша вас посторожит… Чтобы никто не украл.
Непоколебимая уверенность Ивана Денисовича в том, что они обязательно вернутся, не произвела на Таню ободряющего впечатления. Стоило Индрику, Борзункову, Лехину и Перемолоту исчезнуть в клубящемся тумане, как Танино лицо исказилось гримасой душевной муки.
Она тихо отошла в сторонку, уселась на обломок проржавленной конструкции, напоминающей опрокинутый набок строительный кран, закурила свою дымную «Тройку» и… тихонечко, по‑девчачьи заплакала. Ну вот, приплыли.
Я видел, как подергиваются ее тонкие плечи. Я почти видел, как раздуваются ее красивые, точеные ноздри – хотя лицо она по своему обыкновению закрыла руками.
Мое сердце сжалось от нежности. И я понял, что должен… что я должен? Как пишут в романах, «что‑то предпринять».
Вообще говоря, тема уже давно назрела. И перезрела. Мне было ясно как дважды два четыре, что я влюбился в Таню с первого взгляда. Влюбился безнадежно, глубоко, навсегда – в том смысле слова «навсегда», который в принципе доступен нам, таким уязвимым, таким смертным. И если бы только дело было не на войне, не в Городе Полковников и не на Глаголе, я уже давно изыскал бы слова для того, чтобы… с Таней объясниться!
А так… Обстоятельства, новые обстоятельства, еще какие‑нибудь обстоятельства. Черт бы их подрал! Нас с Таней почти всегда окружали люди. Мы практически никогда не оставались наедине, никаких возможностей для этого не представлялось. А когда появлялся намек на такую возможность, мы оба делали вид, что намека этого не заметили.
Да, товарищи! Мы с Таней были невероятно озабочены соблюдением приличий, мы очень старались, как когда‑то говорили девчонки в моем классе, «чтобы никто ничего не подумал». Мы пытались быть святее самого папы, беспорочнее манекенов в магазинных витринах. Почему? Потому что «сейчас не время».
Нет, эти слова вслух не произносились. Они подразумевались. Бог свидетель, каждый раз, когда наши с Таней взгляды встречались, мне становилось жарко от затопляющей меня нежной ярости, хотелось орать «Я люблю тебя!», но я молчал. Во время случайных касаний (а мы все время норовили друг друга коснуться) мое тело бунтовало и возмутительно сигнализировало – хочу еще! И я знаю, чувствую, с Таней было нечто подобное. И вот, именно в Колодце Отверженных, я решил: пора.
Выждав, пока Индрик и компания скроются в сталагмитовой роще, я подошел к оцепеневшей Тане. Сел рядом с ней. И, набравшись наглости, приобнял ее за плечи – хотел утешить.
Жгучее волнение захлестнуло меня, но я сумел взять себя в руки. «Сейчас я скажу ей все, что должен сказать».
– Таня… – робко начал я.
Однако вместо того чтобы в смятенных чувствах приникнуть ко мне и, пока никто не видит, вобрать в себя как можно больше моих утешительных прикосновений (так это мне рисовалось), Таня взвилась, будто ее ужалил овод.
– Что вы делаете?! – истерично воскликнула она, сбрасывая со своего плеча мою руку, отталкивая ее.
– Я… ничего.
– Зачем только вы это делаете?! – прошипела она возмущенно. – Как вам не стыдно?!
Мне не понравилась ее интонация – какая‑то официально‑подростковая. Раньше я никогда не замечал за ней таких. Моя Таня никогда так не сказала бы.
Это была другая Таня. Принадлежащая другому человеку. Но я не сдавался.
– Таня, но никто нас не видит! Они все далеко! – прошептал я примирительно.
– Какая разница: видит или нет?!
– Я думал, в этом все дело…
– Нет. Не в этом.
И тут… я наконец вспомнил о Фигуре Умолчания. О ее чертовом женихе. Как его хоть звать – Никита? Боря? Юрочка?
Это из‑за него. В нем все дело. Это о нем она думает, это его призрак заставил Таню на меня окрыситься.
Чем он лучше меня? Да ничем.
Но он жених. То есть, по определению, Человек, Сделавший Тане Предложение. А стало быть, по своему статусу этот человек несомненно превосходит меня. Потому что он, этот Никита‑Боря‑Юрочка, решительный и серьезный.
Серьезных девушки любят больше всех других категорий мужчин. Наверное, моя Таня не исключение. Ах, теперь мне были смешны мои этические метания в начале нашего с Таней знакомства! Ведь тогда я мысленно каялся перед Таниным женихом, который, возможно, бьет клонов где‑то на дальних наших границах, окутанных секретными туманностями и туманом секретов! Тогда, в Городе Полковников, я даже мысленно извинялся перед ним за то, что в Таню влюбился. В начале нашей любви я испытывал к этому загадочному товарищу нечто вроде дружеского участия пополам с холодноватой христианской любовью. Но теперь мое отношение изменилось. Теперь я его, этого Никиту‑Борю‑Юрочку, про которого не знал ровным счетом ничего, ненавидел. Лютой, животной ненавистью человека, у которого грозят отнять самое дорогое. Я был готов пойти… да на что угодно. Вплоть до, извините, банального убийства. Глагол, что ли, на меня так подействовал?
Решение пришло ко мне само, словно бы вспышкой озарив мое сознание.
Я затушил сигарету о рифленый край своего ботинка. Прочистил горло. Повернулся к Тане и сказал:
– Таня, выходите за меня замуж.
– Что? – Ее глаза яростно блеснули. – Что вы сказали?
– Я сказал то, что я сказал, – повторил я отчетливо. – Выходите. За. Меня. Замуж.
Танины щеки вспыхнули и я почувствовал непреодолимое побуждение поцеловать ее. Но, конечно, сдержался.
– Да как вы можете это говорить? Как вам не стыдно? – наконец выговорила Таня, размазывая слезы по щекам.
– Не вижу в этом ничего стыдного. Просто выходите за меня замуж – и все.
– Да что вы заладили, Саша!
– Я заладил, потому что я так думаю.
– Какой же вы… какой же вы… бессовестный!
– Почему?
– А как же ваша… невеста?! – наконец выпалила Таня. – Ведь она ждет вас! Наверное, все глаза уже выплакала!
– Кто? Кто‑кто меня ждет? – переспросил я, поскольку ушам своим не поверил.
«Откуда только она знает про Иссу?»
– Она! Ваша невеста!
– Моя невеста погибла.
– Да?
– Да. Но если бы даже не погибла… Я вам клянусь, Таня. Плевать на невесту. Бывают в жизни ситуации, когда на всё, на всех плевать. Когда уже все равно. Я не могу уже больше на вас смотреть. Я просто умираю, когда на вас смотрю, когда я думаю о том, что мы, возможно, погибнем, а вы даже не узнаете о том, как сильно я люблю вас. И я мучительно, ну просто нечеловечески хочу вас. Извините меня за откровенность. Это здесь воздух такой – адский. Не хватает человеческих выражений. Высоких выражений мне не хватает.
– Погибла? – невпопад переспросила Таня.
– Да. Еще зимой. Она была офицером Конкордии.
– Конкордии?
– Да. Но если бы она была нашим, русским офицером, я все равно сказал бы вам то, что сказал. Можно я буду вульгарен?
– Да.
– Вы меня любите?
– Да… – после долгой паузы ответила Таня. – Только… что в этом вульгарного?
– Вульгарна сама постановка вопроса. Само желание все побыстрее выяснить, как будто это сделка, нечто вроде купли‑продажи.
– Допустим. И… что?
– Если вы меня любите, выходите за меня замуж. Пожалуйста. Умоляю.
– Что… сейчас?
– Нет. Потом. Когда объяснитесь со своим женихом. Я все знаю. Папа мне, как всегда, все доложил, еще в Городе Полковников.
– Извините, Александр… Но мне хотелось бы знать, что именно вам доложил… ваш папа?
– Ну как – что? Что у вас есть жених, ваш коллега, археолог. И что вы собираетесь с ним, ну… расписаться. Как‑то так…
– Я ему соврала.
– Что?
– Соврала вашему замечательному папе.
– Соврали? Вы? Чтобы он к вам… не приставал?
– Нет. Чтобы… он не увидел, что я в вас… влюбилась с первого взгляда.
– Ничего себе! – Мое лицо запылало. Кровь прилила к голове.
– Да. Когда вы отошли в сторонку с этим американским пилотом… ваш папа мне сказал, что у вас есть невеста. Мне стало обидно, до слез обидно, до истерики прямо. Хоть криком кричи. Мне в первую же секунду показалось, что мы с вами… в общем, что вся моя жизнь была только репетицией. Встречи. С вами. Александр.
– Может, перейдем на «ты»?
– Нет. Не надо. Я уже привыкла. И потом… Когда вы мне снитесь… или когда я мысленно с вами разговариваю… я уже давно говорю вам «ты».
– Я тоже…
– Скажите, у вас правда нет невесты?
– Нет, Таня.
– Господи… Как же я переживала, когда у вас в комнате, помните, еще в Городе Полковников, в общежитии, увидела ее фотографию! – всплеснула руками Таня. – У нее был такой изысканный разрез глаз, такие дивные волосы, как у актрисы. И я представила тогда как, должно быть, глубоко и преданно любит вас эта прекрасная незнакомка! Конкордианские женщины – они ведь действительно умеют любить. По сравнению с нашими, земными, для которых самое важное в жизни – это они сами, карьера или в крайнем случае дети, но никогда не сама любовь.
«А ведь в чем‑то главном она права», – подумал я и вспомнил Риши. Однако не ко двору была Риши. Не ко двору.
– Таня, послушайте меня. Насчет общежития. То была не моя комната. В той комнате не было ни одной моей вещи. Не считая, конечно, одежды, – поспешно уточнил я. – И на той фотографии была изображена не Исса, моя невеста… покойная невеста, а жена лейтенанта Юхтиса, хозяина той комнаты. Кажется, ее звали Люда. Но я не уверен…
– Значит, это я все нафантазировала? – спросила Таня, хлопая мокрыми ресницами.
Я кивнул.
– Права была Тамила, когда говорила, что мне нужно… крепче стоять на земле! – печально усмехнулась Таня.
– А ваша Тамила… Она ничего не говорила вам обо мне? Ну, о том, что нужно… выйти за меня замуж? – с робкой надеждой в голосе спросил я.
И в этот момент, как и положено в старых авантюрных романах, со страниц которых как будто был списан наш безумный диалог и украдены наши нелепейшие, страннейшие недоразумения, из‑за скособоченного катаклизмом угла ближайшего курятника показались фигуры возвращающихся товарищей.
Озабоченный Индрик, напряженный Борзунков, красный Перемолот, мрачно бубнящий Лехин, хлыщеватый Терен (Бертольд, как всегда, плелся последним). Все они казались злыми и усталыми.
Вот так всегда! Сейчас нас с Таней вновь захватит водоворот событий, в котором уже не будет места для доверительных нежных разговоров. Нам вновь придется стать бесполыми, наша застенчивость заставит нас держаться на расстоя нии друг от друга и все время следить, бдительно и зорко, чтобы лишний раз любимого существа не коснуться. Индрик что‑нибудь такое пошутит и с той секунды мы вновь будем служить той самой Идее, ради которой и я, и Таня были готовы отдать свои жизни.
– Скорее же, пообещайте мне, Таня, – прошептал я, ловя в ее обеспокоенном взгляде проблески того редчайшего света, который освещал ее лицо всего минуту назад, – что выйдете за меня замуж.
– Я подумаю, Александр, – сказала Таня нарочито громко.

Спустя полтора часа мы вышли к столице манихеев.
Признаюсь сразу – изумление мое не знало предела. И это не красивые слова.
Да, когда я впервые увидел Хосров, я тоже был поражен до глубины души. Я чувствовал себя чуть ли не единственным русским, которому повезло увидеть это. Раздувался от гордости, упивался экстазом. Мне точно так же хотелось снимать все, что происходит вокруг, на камеру, петь, смеяться и обсуждать каждый встречный мусорный бачок с товарищами – до хрипоты, до одурения. Впитывать, впитывать душой – каждую мелочь, каждое случайно долетевшее словечко, каждый неожиданный ракурс.
А еще по мощи своего воздействия созерцание возвышающегося впереди Большого Гнезда напоминало мое первое посещение Москвы, когда я, семилетний, вдруг почувствовал, стоя на смотровой площадке сто двадцать шестого этажа гостиницы «Союзная» – я больше, чем сын своей мамы, больше, чем ученик своего класса, я – часть великого народа, и мне, как и всякому русскому, принадлежит вся эта хрустально‑стальная громадина, раскинувшаяся от горизонта до горизонта.
Вот такое впечатление производила приземистая двухэтажная столица манихеев, что вспоминались многомиллионные, высоченные Москва и Хосров. Мистика? Именно.
Ведь если говорить «объективно», в столице манихеев не было ничего древнего, эпического или державного. Так, несколько сотен домов, плотно прилепленных один к другому. Равно не прослеживалось в ней гармонии высоких технологий и уютной старины, присущей любимой моей Москве. Не было заметно и никакой возвышенной строгости, классической статуарности – это вам не Санкт‑Петербург, товарищи. А вот эффект – как говорили у нас в Академии, «адский термояд».
Да, обращенные к нам стены всех без исключения домов были покрыты фресками, подобными тем, которыми мы уже имели счастье насладиться, проходя через ущелье – разноцветными, буйными, сумасшедшими. Да, скальный потолок Колодца Отверженных, низко‑низко нависавший здесь над городом, был разрисован голубым и синим, лазоревым и солнечно‑золотым, так что казалось, в вышине– настоящее небо и, кстати, настоящее солнце, а вовсе не искусственный источник света средней мощности. Я даже не назвал бы это красивым. Скорее – необычным, невиданным, странным. А все равно был на грани эстетического обморока.
Хотелось петь. Страх прошел. Может, в воздухе близ Большого Гнезда витало что‑то… экстатическое?
– Ну дают, черти, – сказал Лехин.
– Не ожидал, – процедил Борзунков. – Не зря я с вами подписался. Это надо видеть.
– Гхм… Мои коллеги будут… слегка удивлены, – ухмыльнулся Индрик.
А Таня просто сказала: «Ах!» И ее мордашка, припухшая от недавних слез, сделалась веселой, пытливой.
Может, все это потому, что мы ожидали увидеть мрачный укрепленный форт, ощетинившийся стволами пушек и огнеметов, а вовсе не город художников, накрытый куполом бриллиантового света? А, не важно.
В воздухе пахло озоном, сыростью, дымом очагов.
Больше всего сам город, если смотреть на него сквозь смеженные веки, не наводя на резкость, напоминал мультяшный замок, где живет вполне мультяшный народец – самодуры‑цари со своими капризными царевнами, грозные бояре со своими толстомясыми боярынями и напыщенные короли со своими красавицами‑королевнами. Не скажу, что город выглядел дружелюбно или даже привлекательно. Не стану врать, что хотелось оказаться внутри какого‑нибудь дома. Нет, туристического позыва войти не было. А вот ощущение того, что ты видишь нечто значительное, не имеющее аналогов, – было. Наверное, оттого, что все здания, все крыши, все улицы в городе были разными, нисколько друг на друга не похожими. И все‑таки – составляли единое целое.
Перед Большим Гнездом дорога делала элегантный изгиб, прорезая рощу сталагмитов – сослепу ее, наверное, можно было бы принять за фруктовый сад, сбросивший к зиме листья, – и упиралась в массивную лестницу, высеченную в камне. Лестница величаво уходила вверх, к домам и постройкам.
На ее нижней ступеньке мы остановились отдышаться.
Восторгаться вслух не хотелось – причем не только мне. Даже болтливый Терен не проронил ни слова. Наверное, тоже боялся, что магия первой встречи с чудом, созданным освещением, легкой дымкой и гением манихейских художников, рассеется раньше времени. (В том, что она в конечном итоге все‑таки рассеется, сомневаться не приходилось. Ведь, как сказал бы Меркулов, «такова селяви».)
Так и вышло…
Стоило нам подойти ближе, как стали видны детали, к сказке отношения не имеющие, – немногочисленные мобили, стоявшие у подножия главной лестницы Большого Гнезда (дальше проезда не было – город круто взбирался на скалу), все как один были ободранными вездеходами допотопных моделей.
Ближайшие к нам дома глазели на нас пустыми дверными проемами – как видно, давненько покинули списки жилого фонда.
Даже фрески, будучи подвергнутыми беглому осмотру, обнаружили досадные недостатки. Краски были полувыцветшими, облупившимися, да и художники, мягко говоря, не всегда понимали, что делали – у красно‑оранжевой кудлатой белки, которая с какой‑то развратной радостью грызла гигантский орех на стене ближайшего к нам дома, имелись три передние лапы. Как видно, местный Васнецов слегка… засчитался.
Также настораживало почти полное отсутствие манихеев. С дороги мы видели несколько суетящихся, уменьшенных расстоянием человеческих фигурок в черных платках на голове, но стоило нам очутиться на окраине города, и улицы словно вымерли.
Ступень за ступенью, мы медленно поднимались вверх за Индриком, в руках которого бестрепетно повис белый флаг.

Жителей мы все же обнаружили. Причем всех и сразу.
Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, на застеленных овечьими шкурами (синтетика? клоны?) каменных скамьях, которые, уходя рядами вниз, образовывали амфитеатр. Сюда мы забрели почти случайно после того, как Перемолот предложил свернуть с главной дороги‑лестницы на одну из кривых, кое‑как вымощенных улочек.
«Концерт у них, что ли? – подумал я. – А может, проповедь?»
Сосредоточенными и возвышенными казались эти люди, одетые кто во что. Кстати, ни одной женщины среди присутствующих не было. Дома, что ли, остались и борщ варят?
Глаза многих сидящих были закрыты. Некоторые, напротив, напряженно таращились, будто вглядывались в нечто, невидимое глазу непосвященного.
На сцене амфитеатра, впрочем, никого не было – ни певца, ни проповедника.
Я напряг зрение – даже глаза начали слезиться. И все же сумел кое‑что разглядеть.
Из узкой трещины в сплошной каменной плите, которая заменяла сцену, исходило призрачное, бирюзовое сияние. Свет змеился, кое‑где щедро расплескивался в стороны, исходил розоватыми искрами, распадался на несколько тончайших нитей, но затем вновь соединялся, как макраме, в одну туго завитую жилу и уходил… в каменное небо, где, если присмотреться, можно было разглядеть такую же трещину. Таким образом получался своего рода шнур света между землей и небесами. На этот‑то шнур все они и смотрели, не жалея глаз своих.
– По‑моему, у них коллективная медитация, – прошептала Таня.
Я с умным видом кивнул.
Индрик тронул за плечо седого старика, который сидел спиной на ближней к нам скамье. У старика была длинная седая борода, крупный костистый нос и мутные, в сеточке морщин карие глаза.
Появление рослых пришельцев в гермокостюмах «Саламандра» не вызвало у старика никаких эмоций. Он смерил нас равнодушным взглядом, а затем сделал удаляющий жест своей желтой, сухой рукой. Мол, уходите, не до вас.
С молчаливого одобрения Индрика мы последовали совету аксакала. В конце концов, главная улица Большого Гнезда еще не была пройдена нами до конца. А вдруг там, наверху, нас ждет дворец, где на вызолоченном троне сидит учитель Вохур со скипетром и державой? Он‑то и ответит на все наши вопросы, разрешит сомнения, внесет ясность в путаный ход мировой истории.
Однако вместо дворца нас ждал пустырь, переходящий в стройную сталагмитовую рощу.
До нарисованного неба в том месте оставалось совсем чуть‑чуть. Казалось, прыгни – и достанешь его рукой!
Среди сталагмитов тут и там выгибали спины сколоченные из разносортных пластиковых ошметков парковые скамейки. Несмотря на варварские материалы и исполнение, они благодаря своему характернейшему силуэту жутко напоминали таковые на Патриарших прудах! А где скамейки, там и урны, сделанные из банок для пищевых концентратов. А там, впереди, что? Правильно, фонтан, правда, безводный. Не хватало только мамаш с колясками и детей с собаками…
Не успел я додумать последнюю мысль, как из‑за седого валуна справа от нас показалась… девочка с собакой!
На девочке – на вид я не дал бы ей больше десяти лет – было короткое темное пальто с капюшоном, нужно сказать, довольно поношенное, толстые шерстяные чулки и высокие ботинки. Ее черные блестящие волосы были заплетены в две косы, каждая из которых была закручена тугим бубликом над ухом. Мне некстати вспомнились детские фотографии Иссы, что украшали убогонькую квартиру ее родителей – в школе она носила такую же прическу. Правая щека девочки была перепачкана копотью, а под ногтями чернели трогательные грязные каемки – как видно, родители своим вниманием ребенка не баловали.
Собака же рядом с тщедушной и бедно одетой девочкой выглядела просто‑таки барыней – длинная шерсть ее была чистой, гладко вычесанной, холеной, а сама она производила впечатление упитанной, сытой.
В отличие от старика девочка не стала скрывать свое удивление и повела себя довольно дружелюбно.
– Здравствуй, красавица, – на чистейшем фарси сказал Индрик, лучезарно улыбаясь.
– Здравствуй, дядя, – вежливо ответила девочка и потерла озябший нос красными от холода пальцами.
– Мы пришли с миром. Нас не нужно бояться.
– А я и не боюсь. Я просто так… смотрю. Вы заблудились?
– Да, немного заблудились… Ты можешь нам помочь?
– Не знаю. Смотря что вам нужно… Наверное, вода? Тогда я отведу вас к озеру.
– Нет, вода у нас есть. – Индрик хлопнул себя ладонью по бедру, где висела походная фляга. – Нам нужно знать, где живет учитель Вохур.
– Я не знаю учителя Вохура, – растерянно промолвила девочка, глядя на Индрика своими крупными черными глазищами. – Но я знаю учителя Калита. Он учит меня слышать.
– Ты плохо слышишь?
– Учитель Калиш говорит, что я слышу очень хорошо. А если буду хорошо учиться, то буду слышать еще лучше. Он говорит, чтобы слышать сферу Ибил, нужно много стараться.
– В школе всегда нужно стараться.
– В школе? Зири, ты знаешь, что такое школа? – недоуменно спросила девочка и посмотрела на свою четвероногую спутницу, словно дожидаясь подсказки. – Она тоже не знает!
– Школа? Это слишком долго объяснять, – улыбнулся Индрик. – Лучше скажи мне, что такое сфера Ибил.
– Это такое место… ну… – Девочка закусила губу, чувствовалось, ей нелегко. – Место… которое не здесь, а там… – девочка сделала неопределенный жест рукой, – в другом месте! Там, в этом месте, живут такие… ну, как сказать… люди… у которых нет тел.
– Духи? – предположил Индрик.
– Нет. Такие люди, которые когда‑то были с телами и много‑много воевали… Ну, сражались. Они живут в этой… сфере.
– Ты должна слушать этих людей? Зачем?
– Они интересно рассказывают. Открывают секреты. Мне нравится.
«Она медиум, что ли?» – Я скептически хмыкнул.
– А где живет твой учитель Калиш? Может быть, он знает, где живет учитель Вохур?
– К учителю Калишу нельзя. Он сейчас со взрослыми, там, на омовении.
– Наверное, омовение тоже происходит возле подземного озера? Там, где вода? – предположил Индрик.
– Нет, они умываются не водой.
– А чем?
– Светом, который идет из земли. Он оттуда выходит и поднимается туда. – Девочка указала на каменное небо. – Он недавно появился, этот свет. Даже построили много‑много скамеек, чтобы, когда он появится, все могли сесть. Они много лет ждали, когда он появится. Учитель Калиш сказал, это очень важно.
– Тогда мы подождем. Пока омовение закончится.
– Это еще долго… Может, до завтра… Лучше не ждать, – нахмурилась девочка.
– Что же нам делать? – Индрик изобразил на лице гримасу отчаяния. – Ведь нам действительно нужно найти учителя Вохура!
– Тогда спросите у Зири!
– Кто такой Зири?
– Ты говоришь неправильно, дядя. Правильно спрашивать, кто такая Зири. Потому что Зири – это не он, а она!
– Хорошо, – терпеливо сказал Индрик. – Кто такая Зири?
– Вот она – Зири. – Девочка указала на собаку. – Спросите ее сами.
– Я не знаю, как с ней разговаривать.
– Хорошо, я сама спрошу, – вздохнула девочка. – Зири, ты не знаешь учителя Вохура?
И тут случилось самое интересное – собака навострила свои желтые, с белой опушкой по краям уши и кивнула. Веско, очень как‑то по‑человечески.
– Она говорит, что знает, – «перевела» девочка.
– Может быть, она знает, где он живет?
– Это она тоже знает.
– А Зири может отвести нас туда, к учителю Вохуру? – деликатно напирал Иван Денисович.
Поковыряв носком ботинка в грязном снегу, девочка переадресовала вопрос собаке. Все мы уставились на умную псину, как на наше спасение, с преувеличенным вниманием разглядывая ее широкие лапы и влажный мармеладный нос. Однако собака не торопилась нас обнадежить. Она обстоятельно почесала ногой за ухом и сделала круг почета вокруг девочки, размеренно повиливая хвостом. Затем села.
– Ну что? – нервно спросил Индрик. – Что она говорит?
– Она пока думает, – прокомментировала девочка. Наконец собака подошла к Индрику и, легонько ухватив его зубами за штанину, потянула.
– Мы должны идти за ней? – поинтересовался Индрик.
– Да. Она отведет вас! Но только этот ваш учитель Вохур должен будет обязательно дать ей вкусную консерву! Она так сказала!
– Он обязательно даст ей все, что она попросит, – заверил девочку Индрик.
Последний этап нашего путешествия вышел самым бессодержательным в плане визуальных и духовных впечатлений – наверное, всему виной была навалившаяся на всех нас усталость. Следуя за умной собакой Зири, чьи глаза мистично светились в темноте, мы спустились по покатому пандусу в сырой и холодный туннель, который вел куда‑то вниз, в брюхо гигантской скалы, на спине которой было выстроено Большое Гнездо.
Туннель был кое‑как освещен пунктиром желтых лампочек и производил впечатление прохожего. На стенах туннеля даже имелись сделанные кое‑как, из хозяйственного картона, указатели, отмечающие боковые ответвления – надписи в высшей степени таинственного содержания. «Туда лучше ходить вместе», «Дорога Вечности», «Быстрый ход для медленных людей».
Даже Терен не взялся строить гипотез относительно того, куда ведет «Дорога Вечности». Ведь вряд ли на кладбище – это было бы слишком по‑человечески. А здесь у них все было по‑манихейски, то есть хотя и по‑человечески, но не вполне. Мы молчали, боялись сбить с верного пути нашу хвостатую проводницу.
Наконец наш отряд оказался перед бронированной дверью с надписью «Синематограф». Дверь была заперта, однако рядом с ней имелась кнопка звонка.
– Учитель. Вохур. Живет. Здесь? – подчеркнуто внятно выговаривая слова, спросил Индрик у собаки.
Зири медленно кивнула. Я хотел было потрепать псину за ухом, но вовремя одумался – а вдруг она воспримет это как фамильярность? Может, с акселерированными собаками нужно вести себя как с людьми, то есть вежливо держать дистанцию до первого брудершафта?
Индрик позвонил. С той стороны двери послышались нерасторопные шаги. Наконец нам отворили.
Я в который раз подивился тому, сколь мало соответствуют мои представления о манихеях неожиданно открывшейся нам действительности. Мы‑то представляли себе манихеев чем‑то вроде зловредных, вооруженных до зубов параноиков. А они даже «кто там?» не спрашивают, отпирая дверь в сумрачные туннели…
– Сегодня сеанса не будет, – процедили в приоткрывшуюся шель.
– Погодите! Нам не нужны никакие сеансы!
– Тем более. До свидания!
– Пожалуйста, выслушайте меня! Мы – друзья, – придерживая дверь, сказал Индрик, обжившийся в роли парламентера. – Мы хотим видеть учителя Вохура.
Прошло несколько мучительных секунд и дверь наконец распахнулась. Молодой длинноволосый парень по ту сторону порога… жевал… бутерброд с сыром. За спиной у него виднелся светлый и уютный холл с рекламными плакатами на стенах.
– Учитель Вохур сейчас занят. Просил его не беспокоить, – ответил молодой человек.
И снова – никаких вопросов вроде «кто вы?», «откуда вы?». Меня даже посетила здравая мысль о том, что, возможно, манихеи знают о нас все с той самой минуты, когда «Вегнер» материализовался в Колодце Отверженных. И что они в отличие от нас никаких иллюзий на наш счет не питают, поскольку вооружены внечувственным знанием.
– Послушайте, нам очень нужно видеть учителя Вохура! Мы пришли издалека! Мы – посланцы Объединенных Наций! И у нас очень важный разговор! Хотя бы доложите ему о нас! – поддержал я Индрика.
Как видно, наша с Иваном Денисовичем настойчивость подействовала на привратника.
– Хорошо, я сейчас спрошу, – неуверенно сказал парень и… пригласил нас внутрь.
На меня вновь накатили сомнения в том, что Зири привела нас именно к тому Вохуру, который был нам нужен. А не к его скромному однофамильцу‑кинопрокатчику. Ведь не может, ну просто не может Главный Идеолог Манихейства жить в какой‑то крысиной норе, без охраны. Не называть же охраной безоружного молодчика в обносках и с горошинами плейера в ушах! Хорош охранничек… Он даже не потребовал от нас ждать за порогом, как сделал бы любой сотрудник службы безопасности провинциального европейского супермаркета, если бы мы домогались аудиенции у его директора!
Парень с бутербродом пригласил нас внутрь и… даже предложил нам зайти в соседнюю комнату, на которой было написано «Чайная». Мол, угощайтесь, гости дорогие!
Нам ничего не оставалось, как последовать его любезному предложению.
В соседней, хорошо освещенной и теплой комнате стоял длинный, персон на сорок, стол, накрытый пестрой скатертью с кистями. В центре стола – букет роз, слава Богу, искусственных. В углу, на этажерке – шеренги чашек и блюдец, типично клонских, пузатеньких. На плите – дымящийся заварочный чайник, рядом – чайник с кипятком. И фрески, как же без них. Нарисованные люди смотрят кино и лица у них приветливые и радостные.
Перемолот первым уселся на скрипучий стул во главе стола и налил себе ароматного черного напитка.
– Чего вы на меня так смотрите? Думаете, у них чай отравлен?
Вскоре его примеру последовали Лехин и Борзунков.
Тем временем Терен и Иван Денисович обследовали фреску – на предмет того, издает ли она звуки. То же сделала и моя Таня. Но фреска помалкивала.
Собака Зири присела у моих ног и выжидательно на меня глянула. Мол, «не забывай, что вы обещали насчет консервов». Я осторожно погладил ее по холке. В крайнем случае пусть воспринимает это как выражение моего невежества.
…Я разливал чай по чашкам. Мои товарищи, развалившись вокруг стола, курили. Пепел стряхивали в бумажный стаканчик с эмблемкой конкордианского пассажирского лайнера «Гилария».
Прошло где‑то с десять минут, когда дверь в «Чайную» снова распахнулась и тот же лохматый молодой человек, теперь уже без бутерброда, возвестил:
– Учитель Вохур согласен поговорить с вами. Он ждет вас в соседней комнате. Я провожу.
– Ну что, пора! – Иван Денисович отставил недопитую чашку и решительно встал.
Однако никто не торопился следовать его примеру.
– Товарищ Индрик, а что, если я тут пока останусь? Свой сухпай с чайком съем? А то ведь с самого утра во рту пусто, – состроив просительную мину, сказал Перемолот.
– Да и я бы почаевничал, – подхватил Борзунков. – Если можно. От меня в этих разговорах толку все равно никакого. Я же человек простой, в дипломатии не силен…
– Да и я, пожалуй, если позволите, – сказал Лехин. – Вы‑то недалеко, в соседней комнате будете, если стрельба начнется, мы услышим, – добавил он, подпустив в голос служебной основательности.
– Солидарен, – вставил Терен. – И рад бы с вами, но ноги не держат… Посмотрю потом в записи.
– А вот я обязательно пойду. Это же историческая встреча, как вы не понимаете! – воскликнула Таня и по торжественному блеску ее глаз я сразу понял: о том, чтобы остаться в чайной комнате вместе с ребятами и насладиться минутами заслуженного покоя, мне нечего и мечтать.
Желтоухой Зири наши моральные дилеммы были безразличны. Пока мы решали, кто пойдет, а кто останется, она вошла в контакт с нашим провожатым и вскоре тот, что‑то ласково приговаривая, полез в холодильник – как видно за вознаграждением…
Мы долго шли вслед за юношей через пустой, слабо освещенный кинозал. Он был довольно большим – по нашим, земным, меркам. Хотя и крохотным по меркам конкордианским.
Экран был сымпровизирован из широкого холщового полотна, кресла чья‑то умелая рука вырезала из розового промышленного пенопласта. Вместо ковровых дорожек в проходах – сплетенные неумелой рукой циновки, а на стенах – лица конкордианских актеров, нарисованные умело, хотя и немного гротескно. Но самое удивительное, в кинозале было уютно и чисто. Вдобавок там витала та самая атмосфера не до конца растворившегося в пучине будней праздника, которая всегда присутствует в местах, где человеческие существа сообща вкушают духовную пищу. Попробуй еще создай ее, эту атмосферу, на глубине пять с половиной километров под водой и десять – под землей!
Мы вошли в зал через дверцу рядом с экраном и теперь направлялись к каморке кинопрокатчика – там, в окошке, горел неяркий белый свет.
Вдруг мои сомнения в том, что этот Вохур – вовсе не тот самый учитель Вохур из сводок ГАБ, развеялись как дым. Они даже стали мне отчасти смешны.
И я хребтом почувствовал: все так, все правильно. Мы – у самой цели.

Глава 8
Ягну!

Апрель, 2622 г. 
Южный полярный континент, фиорд Крузенштерна 
Планета Грозный, система Секунды 

Конструктор обнаружил, что уже не спит.
Он полежал еще немного на спине с закрытыми глазами, вслушиваясь в квинтет трудноописуемых, но прекрасно всем известных шорохов, по которым на слух безошибочно угадывается близкое присутствие человеческого существа. Эстерсон решал: отвернуться ли к стене и попытаться заснуть снова или стоит все‑таки взглянуть, кто там тихонько возится по соседству?
Любопытство взяло верх над усталостью и конструктор открыл глаза.
Полуотвернувшись от Эстерсона к стене, на противоположной лежанке сидел Цирле.
Его таинственный кейс был распахнут. Причем, как оказалось, при открытии кейс трансформируется весьма неочевидным образом, превращаясь в нечто вроде походной лаборатории. Плотные ряды крошечных капсул, пробирки прозрачные и непрозрачные, несколько компактных приборов, о назначении которых оставалось только гадать…
«Что же это такое?»
Но в тусклом свете двух «ночников» разглядеть подробности было нелегко.
Военный дипломат, заметив краем глаза движение, повернул голову и посмотрел на Эстерсона.
– Я вас разбудил? Извините, – сказал он шепотом, хотя, кроме них, в бункере никого не было.
– Это вы извините, что оторвал вас от работы.
– Какая уж тут работа… Пока передо мной нет представителя «расы К» в сохранности и ясном сознании – для меня и работы нет, дорогой мой! – Это Цирле сообщил уже в голос. – Так, одно томление духа… И мысли, мысли, мысли.
– О чем, если не секрет? – Эстерсон приподнялся на локте, изображая заинтересованность. На самом деле ему хотелось получше разглядеть пробирки и приборы, чтобы раз и навсегда разрешить загадку кейса, а потом при случае щегольнуть своей осведомленностью перед Бариевым.
– Не секрет, – сказал Цирле с чрезвычайной серьезностью, которую можно было понимать так: «Конкретно те мысли, которые занимали меня сегодня с 04.10 до 04.20, секрета не составляют, но все остальные мои размышления суть государственная тайна России».
Выдержав паузу, военный дипломат продолжил:
– Я, господин инженер, думаю о трех вещах. – Цирле сжал кулак, готовясь вести счет на пальцах по немецкой системе. – Первая: «раса К» ведет себя по типу джипсов, а это сводит вероятность установления контакта к бесконечно малой величине. – С этими словами Цирле оттопырил большой палец. – Далее, если аналогию с джипсами развить, мы получаем прогноз дальнейшего поведения «расы К». Причем прогноз, с точки зрения военной, благоприятный. То есть мы не должны бояться оккупации «расой К» Грозного – она к этому не стремится. Это моя вторая мысль. – (Вслед за большим распрямился указательный, а за ним, со словами «и третья…» – средний.) – И третья: в силу сказанного, научный и дипломатический прогноз развития ситуации – разочаровывающий. То есть лично мне, как военному дипломату, здесь делать нечего.
– А, простите, что джипсы? Ведь эта раса совершенно не изучена.
Цирле снисходительно ухмыльнулся.
– Вы про Наотарский конфликт, конечно, не слышали?
– Нет… То есть я знаю, что есть такая планета – Наотар. А что за конфликт?
– В мае прошлого года астероидный рой джипсов появился над Наотаром. На поверхность планеты джипсами были спущены с орбиты так называемые «домны». Очень большие сооружения, которые затем оказались инкубаторами для джипсов‑малюток. Подробностями я вас утомлять не буду. Скажу лишь, что ради изгнания джипсов с поверхности Наотара пришлось вести настоящую войну, в которой было потеряно множество кораблей, флуггеров и, само собой, людей. Как конкордианских, так и наших.
Эстерсон со сна соображал не очень резво, а потому отнюдь не сразу оценил калибр преподнесенных ему фактов.
– Хм… Как‑то мимо меня все это прошло, – сказал он.
– Еще бы не мимо вас! Соотношение потерь на Наотаре сложилось далеко не в пользу Великорасы. Одного этого хватило бы, чтобы закрыть грифом секретности всю информацию о конфликте. А ведь были и другие причины! Я тоже не имею права говорить с вами об этом… Но перед лицом тех событий, которые уже произошли и еще произойдут, эта секретность, конечно, пустой вздор. Так вот слушайте же: самое любопытное… или, точнее, самое трагикомическое обстоятельство Наотарского конфликта заключается в том, что его вообще могло не быть. Несмотря на бесцеремонное отношение джипсов к постройкам хомо сапиенсов, которое они продемонстрировали в первые же часы высадки.
Цирле прервался, чтобы дать возможность Эстерсону оценить это откровение. Но адекватные реакции конструктора все еще запаздывали. Не выказав особой живости мысли, он спросил:
– Погодите, Йозеф, вы же не хотите сказать, что на Грозный высадились джипсы?
– О Господи, ну вы и чудак, дружище! Нет, конечно! Я лишь строю определенную аналогию! И в рамках этой аналогии, повторяю, мне видится вот что. Как появились джипсы на орбите Наотара? Внезапно и сразу же – большой массой. Насколько мы можем судить, «раса К» появилась на орбите Грозного точно так же: внезапно и, так сказать, массивно. Далее, джипсы, полностью игнорируя наличие ясно различимых искусственных объектов на Наотаре, то есть «занятость» планеты в терминах космического права, выбросили на нее свой десант, главным элементом которого были инкубаторы, «домны». Как мы знаем, «раса К» ведет себя аналогичным образом. Один из ее звездолетов совершил посадку прямо на ваших глазах. И не просто совершил посадку, а ушел под землю, то есть сразу посягнул на недра планеты! И наконец, самое главное: несмотря на то что конкордианские дипломаты заверяли нас в обратном, мы, специалисты ОН, глубоко уверены, что джипсы начали боевые действия только после того, как были обстреляны клонами. Так вот, я не знаю, как именно разворачивались события на Грозном, но смело берусь утверждать, что аналогичным образом! Как только клонская противокосмическая оборона обнаружила неопознанные звездолеты, она их сразу же обстреляла! А «раса К» ответила огнем на огонь! Вы понимаете?
– Понимаю. А что из этого следует?
– Именно то, с чего начался наш разговор. Военный прогноз развития ситуации – благоприятный. Нам нечего бояться. Если на «расу К» не нападать, она спокойно сделает свои дела и улетит. Точно так же, как улетели бы и джипсы с Наотара. После того как им дали бы спокойно вывести свое потомство.
– Всем сердцем желаю, чтобы ваши пророчества сбылись. – Перегар сновидения потихоньку выветривался из головы Эстерсона и он почувствовал, что снова соображает если и не хорошо, то хотя бы сносно. – Но знаете что меня смущает? Удивительна слепота этих ваших джипсов. И соответственно «расы К». Как могут существа, владеющие технологией межзвездных перелетов, то есть существа не просто разумные, а высокоразвитые, полностью игнорировать присутствие на планете других явно разумных и высокоразвитых существ?
– Видите ли… – Цирле многообещающе улыбнулся. – Если нечто выполняет последовательность действий, подчиненных осмысленной, с нашей точки зрения, цели, это еще не значит, что оно разумно. Или, как вы выразились, «высокоразвито»… Лично я предпочитаю термин «высокоорганизованный». Как пчелы, знаете? У них вполне высокоорганизованное сообщество. А уж у осовидных насекомых вида vespa nauticus tremesiana с планеты Цилинь так и вовсе, можно сказать, цивилизация! Только вот стихов они не пишут и в Верховное Существо не верят… А только роятся, клубятся, строят и размножаются, размножаются, размножаются…
– Но и люксогеновых двигателей у ваших цилиньских пчел нет. Я угадал?
– Люксогеновых двигателей нет.
Эстерсон нахмурился.
– В таком случае вы занимаетесь игрой в слова. И уходите от ответа на мой вопрос.
– Вовсе нет. То, что вы называете игрой в слова, – это как раз попытка привнести порядок в терминологический хаос. То, что я вам скажу, не вполне совпадает с представлениями, устоявшимися у моих коллег, но джипсы не обладают разумом. По крайней мере высокоразвитым. Тем, который в добрые старые времена величали ratio.
– То есть как это? – Эстерсон опешил. – Вы смеетесь?
– Отнюдь нет.
– Ну знаете! Если джипсы на чем‑то прилетели к Наотару, значит, это что‑то было звездолетом, даже если внешне оно и выглядело как астероид. А строить звездолеты, не обладая разумом, это… это нонсенс!
– Скажите лучше «дурной тон». Тогда ваше суждение станет если и не истинным, то хотя бы изящным. – В ксенологии Цирле чувствовал себя как рыба в воде и откровенно потешался над механической инертностью мышления Эстерсона‑«технаря». – Джипсами, господин инженер, наши светлые головы занимались основательно. После Наотарского конфликта остались кое‑какие трофеи, а уж о количестве видеоматериалов и свидетельских показаний я вообще молчу… Вот возьмите Тертуллиана с его жертвоприношением разума во имя веры. Представьте, что Тертуллиану удалось довести свою доктрину до последовательного и полного практического воплощения и навязать ее римлянам. А затем представьте, что, расставшись с разумом, римляне утратили и веру. Что у римлян осталось? Термы, акведуки и инстинкт собираться в легионы при нападении варваров. Снаружи поглядишь – цивилизация. А заглянешь внутрь – пустота.
– Пустое умозрение. Так быть не может. К тому же я не знаю, кто такой Тертуллиан.
– Ранний христианский богослов. Ну хорошо, не надо нам Тертуллиана, достанет и авторитета Цирле. Цирле учит, что у джипсов все случилось именно так. Легионы есть, а ни разума, ни веры – нет.
– А кто такой Цирле?
Военный дипломат расхохотался.
– Цирле – это я!
– Что?.. А!.. О Господи… Извините.
– На здоровье… Так вот слушайте, – продолжил военный дипломат, посмеиваясь, – по моему мнению, джипсианский, так сказать, Тертуллиан был бы доволен. До известного момента. А потом, полагаю, ужаснулся бы. Ступени джипсианской эволюции, переходящей со временем в деволюцию, нам неизвестны, но результаты впечатляют: перед нами синтетические организмы, оснащенные антигравитационными двигателями и прочими чудесами технологии, у которых, однако, разумности не больше, чем у насекомого. А если и больше, то они ее старательно скрывают!
– Ага! – азартно воскликнул Эстерсон. – Ага!
– Что «ага»? – тревожно спросил Цирле.
– Вот вы и попались, дорогой мой философ! Вот вы сами себя и загнали в угол!.. Поглядите‑ка, что получилось. Разума нет? Чудесно. Веры нет? Положим, не велика беда. Но есть инстинкты. Вы сказали, джипсы на Наотар инкубаторы с собой привезли? Потомство выводили? Значит, инстинкт продолжения рода имеется, да? Ну а вместе с ним что всегда об руку ходит, а? Вспоминайте‑ка!
– Ну, что? – спросил военный дипломат, придав лицу скучающее выражение.
– Инстинкт самосохранения! Плохо или хорошо – он должен работать. Иначе история джипсов закончилась бы давным‑давно. А что такое инстинкт самосохранения? Это комплекс адекватных реакций организма на окружающую среду. Организм видит опасность – и стремится избегнуть ее. Муху – и ту тапком нелегко прибить, она вовремя испугается и улетит. И я вас вновь спрашиваю, как могли джипсы влезть на Наотар, если они видели, что планета занята? Что, инстинкт самосохранения отказал? Куда он делся? Джипсы разве не боялись агрессивных действий со стороны хозяев планеты?
На Цирле слова Эстерсона возымели неожиданно сильное действие.
– Хм. Хм. А это ничего… Занятно… – Военный дипломат вдруг выхватил из своего кейса маленький наладонный планшет и принялся быстро черкать в нем, бормоча: – Последний довод королей… Ее два о три плюс что?.. Ну плюс кр… Нет? Плюс кс?.. Плюс ар? Сто атмосфер хватит?.. Тысяча ка? Две тысячи ка? Чушь… Горение железа в чистом кислороде? Не то… Хоть бы щепотку позитронов, ну!.. Один моль! Ноль пять моля! Ноль ноль пять! Нет же, откуда…
Эстерсон, теперь уже не скрывая своего интереса, рассматривал пробирки из кейса Цирле. Определенно это переносная химическая лаборатория. Но зачем она военному дипломату? Для анализа атмосферы? Жидкостей и тканей инопланетян? Или здесь расчет на особую «расу К», представители которой общаются при помощи запахов? Но ведь есть очень совершенные газоанализаторы, зачем для этого двести пробирок с реактивами? Пещерный век!
Цирле отложил планшет и виновато посмотрел на Эстер‑сона.
– Извините меня, я должен был записать кое‑какие соображения, по горячим следам. Но вернемся к джипсам. Вас смущает отсутствие у них инстинкта самосохранения? А вы вообразите, что длительное время – скажем, тысячи лет – джипсам не приходилось сталкиваться с враждебностью разумных рас. Представьте себе ручных белочек в парке… Или этаких ленивцев, или медведей панд… И вот это наши джипсы! Космические белочки! Может, у ранее встреченных рас джипсы вызывали только умиление? И те, неизвестные нам расы, ничего не имели против того, чтобы домны джипсов постояли у них на планете месяц‑другой? Кормили их, скажем так, орешками, показывали своим детенышам…
– А вооружение джипсов? У них ведь есть вооружение, иначе откуда потери в конфликте с нашей стороны?
– О да. Вооружение у джипсов есть.
– Так что это? Атавизм?
– Предположим, атавизм. Или орудия труда… Помните, как у одного русского писателя? «Землю пашут пулеметами». Вот и джипсы… Землю пашут… рентгеновскими лучеметами.
– Да вам самому смешно.
– Смешно, – с готовностью подтвердил Цирле. – А вот вам еще мысль – закачаетесь. Джипсы – стихийные коммунисты. На уровне инстинктов у них закрепилась аксиома, что в космосе всё – общее. В том числе и небесные тела. Это, кстати, неплохо согласуется с тем фактом, что джипсы явно лишены материнской планеты и ведут кочевой образ жизни. Отсюда и их непонимание того, что с нашей точки зрения кажется очевидным: нельзя без спросу появляться на чужой территории. А для коммуниста это нормально. Потому что он полностью отрицает понятие собственности… По‑моему, весьма привлекательная теория.
– У вас, военных дипломатов, завидная широта мышления.
– Конечно. – Цирле очень польстило замечание Эстерсона. – Мы вообще единственные люди в армии, у кого еще осталась фантазия.
– О да. А скажите, Йозеф, – конструктор доверительно понизил голос, – вот эти пробирки… они… тоже как‑то связаны… с широтой мышления?
– Гомункулуса делаю.
– Шутите.
– Угадали… Так и быть, откроюсь: всю моя тайная жизнь отдана поискам алхимического золота. Не того, которое нынче может получить путем трансмутации из свинца любой подмастерье, а Истинного. Открытого одним лишь магистрам.
– Ну извините, – сухо сказал Эстерсон. – Извините, я не должен был спрашивать.
Повисла пауза. Молчание нарушил Цирле:
– Господин инженер, не сердитесь. Если бы вы знали, сколько шуточек я выслушал от своих коллег, когда открывал им правду! Я бы слушал их и по сей день, но 9 января военно‑дипломатический отдел Новогеоргиевской комендатуры превратился в груду закопченной щебенки. И мои коллеги заодно тоже… где‑то там… закоптились. Так что я теперь могу битые сутки отшучиваться. Благо, заемных версий у меня целая коллекция.
– Ну и славно. – Эстерсон резко поднялся. – Спасибо вам за интересную и содержательную беседу, а я пойду работать. Меня там Гандурин дожидается, я ему дейнексовую батарею должен.
– Какую еще батарею?
– Какая у вас алхимия, такая у меня батарея. Дейнексовая.
– Ну вот. Вы все‑таки обиделись… Поймите, если я скажу вам правду, вы рассмеетесь мне в лицо. И скорее всего – не поверите.
– Я не обиделся. Ничуть. Счастливо оставаться.
Эстерсон направился к лестнице.
– Это азбука! Универсальная понятийно‑реляционная азбука! – крикнул ему в спину Цирле. – Основные семантические единицы я выразил на языке химических реакций!
Как и предвещал военный дипломат, Эстерсон ему не поверил.

«Дюрандали» вернулись через пятьдесят пять минут.
Посадка прошла безупречно. Автопилоты «Дюрандалей» превосходно справились с приведением машин в посадочный створ по пяти опорным маякам. А ведь Эстерсон так переживал…
Когда командир звена, старший лейтенант Сергеев, соскочил на бетон и буквально оторвал от лица дыхательную маску (техники малость нахомутали с регулировкой давления в кабине), все увидели, что он блаженно улыбается.
– Ну?.. Как?! – бросился к нему Оберучев. Его прямо‑таки трясло от нетерпения.
– Машина – блеск! Тяжеловата, правда… Но мы пилотажную группу открывать тут вроде не собираемся?
– Да ладно машина! Что видели‑то?!
Сергеев мгновенно помрачнел.
– Докладываю. Триста пятнадцать километров отсюда строго на юг – точка посадки чужаков. Наблюдали ее с воздуха как технически, так и визуально.
– Как визуально? В темноте?!
– А вот так. Только слепой не заметит. В ледовом панцире – крестовидная дыра, тысяча четыреста метров в поперечнике. По периметру дыры – огромная зона выброса флюоресцирующего вещества. Подозреваю – неким образом переработанная порода. Общую площадь выброса оцениваю величиной порядка четырехсот квадратных километров. Таким образом, подтверждена и уточнена фрагментарная информация, полученная ранее беспилотными зондами и загоризонтными радарами субмарин.
Эстерсон, который ловил каждое слово Сергеева, знал, о какой «фрагментарной информации» идет речь.
Во время подводного перехода из Новогеоргиевска на юг «Иван Калита» и «Юрий Долгорукий» раз в сутки осуществляли быстрые подскоки в позиционное положение. Пробив неласковую серо‑синюю зыбь, над поверхностью океана подымались суставчатые мачты с химерическими наростами на вершине. Это било «седьмое хозяйство», как говорили подводники.
Почему «седьмое»? Потому что на субмаринах всей технической разведкой и целеуказанием ведала БЧ‑7, «боевая часть семь». А вот, например, за применение обширного ракетного арсенала «Ивана Калиты» отвечали БЧ‑2 и БЧ‑3 – «двойка» и «тройка».
Кроме этого, когда субмарины уже подходили к фиорду Крузенштерна, была проведена разведка Южного полярного континента при помощи беспилотных зондов. Зонды эти были буквально на вес золота – их оставалось меньше десятка. И все‑таки три зонда Бариев от сердца оторвал.
Требовалось выяснить обстановку на континенте. Плыть в неизвестность, без предварительной разведки, было смерти подобно. В Антарктиде за последние недели и клоны какие‑нибудь залетные могли обосноваться, и чужаки…
И вот один из зондов, прошедший сперва на малой высоте сквозь весь фиорд, а затем отправленный в глубь суши, в последние секунды перед гибелью успел передать интересную картинку.
На кадрах, которыми потом Цирле завешал всю свою каюту, была видна как бы шляпка гигантского груздя, выглядывающая из‑за горизонта. «Шляпка груздя» не имела четко очерченных границ, а продолжалась в стороны длинными мутными полотнищами и чем‑то вроде витых канатов. Грязно‑серая материя, составляющая центральный объект, пребывала одновременно и во вращательном, и в поступательном (снизу вверх) движении. В то же время «полотнища» и «канаты», расходящиеся в стороны от образования, опускались вниз.
Таким образом, зонд показал нечто среднее между смерчем и гейзером высотой около трех километров! После чего связь с зондом прервалась.
Поэтому, пока они возились в туннеле со сборкой «Дюрандалей», всех посвященных в результаты изысканий «седьмого хозяйства» мучил пренеприятный вопрос: неужели? Неужели то неназванное, представиться не пожелавшее и в высшей степени бесцеремонное звездное племя, которое в нескольких победоносных сражениях положило конец господству клонов в системе Секунды, действительно решило обосноваться на Грозном всерьез и надолго?
Как уже знал Эстерсон, Цирле на этот вопрос отвечал «нет». Цирле исходил из аналогии с джипсами, которые высадились на Наотаре в сравнительно небольшой зоне. Данные о выявленных точках посадки чужаков поначалу отвечали этой аналогии.
Данные были такие.
Посадку пяти звездолетов зафиксировали в районе между озером и Новогеоргиевском. Первый из них едва не сел на голову Полине и Эстерсону, а пятый бесцеремонно прожег бетонку Новогеоргиевска на виду у тех самых разведчиков, которые обнаружили севернее города танкер «Чарма II».
Еще четыре крупных объекта в те же дни наблюдались субмаринами ПКО. Эти звездолеты вели себя однотипно. Все они сперва снижались до поверхности океана, а затем исчезали с радаров. Согласно данным гидролокации, проклятые махины ушли под воду, а затем занялись бурением океанического дна.
Еще один гидроакустический контакт с находящимся под водой звездолетом‑чужаком субмарина «Иван Калита» имела 16 апреля на полпути к Южному полярному континенту.
Если этот контакт не считать вполне доказательным (например, предположить, что звездолет находился под водой временно, с исследовательскими целями, а затем ушел обратно в атмосферу), то выходило, что точки посадки всех перечисленных звездолетов вписывались в окружность диаметром полтысячи километров. Можно было надеяться, что этой окружностью интересы чужаков на Грозном и ограничатся. И даже после данных, переданных зондом, оставалась – пусть эфемерная – надежда на то, что замеченное на горизонте грибовидное образование не является свидетельством приземления звездолета‑чужака.
И вот теперь, после возвращения «Дюрандалей», эта эфемерная надежда исчезла. Подтвердились наихудшие опасения: вторжение носит глобальный характер.
– Мы прошли прямо над шахтой, которую выкопал звездолет «расы К», – продолжал старлей Сергеев. – Глубина шахты, согласно скачку показаний высотомера при прохождении над ней, составляет более пятнадцати километров.
– Истребители противника? – отрывисто спросил Оберучев.
– Не обнаружены. Правда, когда мы отлетели от шахты на девяносто километров, моя станция защиты хвоста выдала предупреждение… Я заложил вираж, чтобы провериться обзорным радаром, но все было чисто.
– Ты переключался в режим повышенной мощности?
– Нет. Следуя инструкции, все мы соблюдали техмаскировку. У инженер‑капитана в кармане бушлата запищала трубка радиоудлинителя.
– Минуточку… – кивнул он Сергееву. В трубку: – Оберучев слушает… Понял тебя, Фарид… Этого следовало… Да. – Инженер‑капитан приосанился. – Значит, пришло время. Работаем по плану «Ветер». Ракет не жалеть. Прикройте нас хотя бы минут на семь… Спасибо. И твоим тоже.
Оберучев дал отбой. В его покрасневших от регулярного недосыпа глазах читались все ключевые понятия военного словаря в спектре от «насмерть стоять» до «посмертно наградить».
– Товарищи, – обратился инженер‑капитан к присутствующим, – «Иван Калита» обнаружил истребители «расы К». Групповая цель на скорости 1,4 М движется к нам со стороны открытого моря. Подобных действий противника следовало ожидать давно. Вы знаете, что мы заготовили несколько планов отражения налета «расы К» на фиорд Крузенштерна. Сейчас я принял решение действовать по варианту «Ветер». Все вы знаете, что это такое. Времени нет. За работу!
Эстерсон не знал.
– А мне куда?
– Вы, Роланд, идите с Юдиновым. Поможете там, если что.
Таким образом, конструктор был вынужден смириться с тем, то его скитания по бункерам продолжатся. Первым делом в воздух была поднята четверка «Дюрандалей». Ей предстояло завязать бой с истребителями чужаков. Затем группа техников во главе с Юдиновым и Эстерсоном покинула бункер и спешно бросилась готовить к вылету еще восемь машин. Этим «Дюрандалям» отводилась роль главной ударной силы, которая…
Которая – что? Эстерсон полагал, что ответ на этот вопрос может быть только неутешительным.
«Искусство жеста» – так он окрестил для себя решение, принятое русскими командирами. Швырнуть горстку крылатых машин против врага, который может выставить многие десятки звездолетов и уж наверняка сотни, тысячи истребителей?
Да, это геройство. Безрассудная отвага. Красивый жест! Но и только.
Если клоны, располагавшие на Грозном солидными силами, продержались, судя по всему, двое суток, то сколько сможет сопротивляться импровизированный русский авиаполк? Два часа? Или две минуты? Что происходит там, во внешнем мире, за стенами туннеля и в небе над океаном, Эстерсон не знал. Только несколько мягких громовых раскатов намекнули на то, что субмарины обстреливают приближающегося супостата зенитными ракетами.
– Воздух! – звонко выкрикнул кто‑то, не отнимая от уха трубку.
– Что «воздух»?! – взъярился Юдинов. – Доклад по форме!
– Они прорвались! Наши сбивают гадов, но их очень много! Идут прямо на нас!
– Время! Подлетное время какое?!
– Не успели передать! Связь оборвалась!
– Твою мать… Прекратить заправку! Все «Дюрандали» – на взлет!
– У трех бортов топлива только на полчаса!
– Па‑авторяю: на взлет! Всем, кроме пилотов, – в укрытие!
«Да к чему такая спешка, мы же в туннеле?! Над нами бетон! Ледник!» – мысленно возмущался Эстерсон.
Но, как показали события, интуиция Юдинова не подвела.
Они снова сидели в бункере и снова «акустик» с кружкой, приложившись к крышке люка, докладывал:
«Есть запуск двигателей… Разгон… Отрыв…»
«Запуск… Форсаж… Отрыв…»
«Запуск… Отрыв…»
«Отрыв…»
На то, чтобы радоваться успешным взлетам, у Эстерсона уже не оставалось сил.
И вдруг: «Нештатная ситуация!»
Сбой произошел на седьмом «Дюрандале».
– Что?! – Юдинов вскочил на ноги.
– Товарищ лейтенант, не знаю, – обескураженно ответил «акустик». – По‑моему, в конце полосы что‑то взорвалось.
– Ладно, слушай дальше. Через несколько секунд:
– Еще один взрыв! Ближе!
Дальнейшие события уже не нуждались в конферансе «акустика».
Раздался гулкий удар.
За ним – еще один, ближе…
Словно великан, обутый в чугунные сапожиши, шагал прямо по сводам туннеля, через шаг проваливаясь сквозь них, ломая бетон на ломти, кое‑где уходя по щиколотку во взлетно‑посадочную полосу…
Все, кто сидел в бункере, слышали эту неостановимую поступь.
Погас свет.
– Бомбят? – еле слышно предположил техник Савелов.
– Все может быть, – вздохнул Эстерсон и удивился тому, как беззаботно прозвучал его голос. Он был уверен, что уж где‑где, а здесь, в бункере, они могут чувствовать себя в полнейшей безопасности.
Сверкнув малиновой трещиной‑молнией, лопнула дальняя стена.
Мир раскололся пополам, вывернулся наизнанку и ударил конструктора в лоб.

От дальнейших событий в памяти Эстерсона сохранилось некое подобие аматорского видеорепортажа, искромсанного придирчивым цензором.
…Его волокут по хрустящим обломкам, штанина комбинезона цепляется за что‑то; сильный рывок, треск; Эстерсон уверен, что глаза его открыты, зажмуривается, снова открывает их, но по‑прежнему не видит ничего, кроме дрейфующих вслед за движением зрачков белесых молний; трещит пламя, доносится острый запах титанировой окалины. «Куда?..» – хрипит он; в ответ слышится русская речь, из которой невозможно понять ни одного слова. Голос принадлежит технику Савелову…
…Эстерсон сидит на корточках; слезы градом катятся по щекам; впереди есть источник света, но разглядеть его не удается; он пробует протереть глаза, но понимает, что руки почти не слушаются его; ладони почему‑то легли на уши; только с третьей попытки удается кое‑как попасть пальцем в глаз; палец кажется чужим, глаз тоже; где все?..
…Незнакомый моряк перебросил его руку через свое плечо и ведет по туннелю, поторапливая однообразным: «Скорее… Пожалуйста, скорее…»; Эстерсон и рад бы поторопиться, да ноги заплетаются; теперь зрение восстановилось, а вернее сказать, к нему вернулась способность осознавать то, что он видит; вот туннель; он освещен переносными фарами, которые бьют в спину; в посадочной полосе – черные дыры; вокруг них – нагромождения мелкого бетонного щебня; поднять голову он не может, мешает острая боль в затылке, но Эстерсон уже догадывается, что бетонный свод местами разрушен; «Мы проиграли», – думает конструктор; внешний мир возражает ему: слышен рев промчавшегося над фиордом флуггера; знакомый рев… это «Дюрандаль»…
Следующий фрагмент был уже более связным и осмысленным. Сильно кружилась голова.
Эстерсон лежал. Он повернулся набок, его вырвало на близкий снег.
«Чем же я отравился?» – невпопад подумал он, совершенно не принимая в расчет, что в его случае можно смело говорить как минимум о сотрясении мозга.
Испытав задорную, боевитую, русскую злость, конструктор собрал волю в кулак и в несколько приемов встал – сперва на колени, а потом и в полный рост.
Осмотрелся.
Из густого, кобальтово‑синего рассветного сумрака проступила скала.
Скала была справа от него. Слева тоже возвышались скалы, складывающиеся в неровную каменную стену.
Добрая морская душа вытащила его, беспомощного, из туннеля на свежий воздух и приткнула на первом же пятачке, показавшемся безопасным.
«Неужели в туннеле все так плохо? База уничтожена полностью?»
Раздался нарастающий гул и из‑за правой скалы выскользнул «Дюрандаль». До него было метров двести.
«Смотри‑ка… кто‑то еще взлетает».
Эстерсон пошел вперед, свернул налево и оказался на берегу фиорда. При этом ради каждого движения конструктору приходилось концентрироваться и скрипеть своими несчастными мозгами так, словно он в уме брал натуральные логарифмы семизначных чисел.
Вода в центре плеса вспучилась, вскинулась белым столбом и из него неспешно, будто бы через силу выросла стройная тупоносая труба с длинной штангой на конце. Затем включились двигатели и ракета «Зенит‑ПФ» (а это была она), резво подпрыгнув, ушла в низкие облака. Впрочем, реактивный выхлоп ракеты с легкостью разорвал облачные препоны, подарив Эстерсону несколько лишних мгновений яркого света.
В багровых сполохах ракетных двигателей кое‑что прояснилось.
Через фиорд ползли клубы дыма.
Рукотворный айсберг, порождение взрывных работ, был разрушен и превратился в несколько отдельных ледяных ломтей. Ломти эти остались торчать на прежней отмели. Какая сила обошлась с айсбергом столь жестоко – оставалось гадать.
На противоположном берегу поблескивали свежие обломки. Тут и там стояли столбы плотного желто‑белого дыма. «Так горит фосфор… мокрое сено… что еще?» – подумал Эстерсон.
На воде болтались невразумительные продолговатые предметы. Среди них на секунду показалась блестящая спина дельфина, но конструктор отмел прочь подобные видения. Дельфинов на Грозный не завозили в отличие от пингвинов.
Над облаками шел бой. С позиций наземного наблюдателя он представлялся абстрактной светозвуковой пьесой. Что мог понять Эстерсон, глядя на зарницы и слушая ревущую какофонию заоблачной аэросвары?
Не слышал он матерящихся пилотов, которые давно расстреляли все ракеты и били теперь по врагу только из «Стилетов» и «Ирисов».
Не видел, как страховидные истребители пришельцев плюются зарядами антиматерии. И как заряды эти раз за разом расплескиваются о защитное поле «Дюрандалей», не причиняя машинам никакого вреда.
И когда нечто упало далеко на западе, выбросив вверх сферу бледно‑голубого огня, что оставалось думать конструктору? Наверное, сбит очередной «Дюрандаль», что же еще…
Материализовавшись из сумрака, к Эстерсону подбежал высокий человек с автоматом.
Это был один из мичманов с «Юрия Долгорукого», конструктор не знал его имени, но видел в свите Оберучева.
– Где инопланетянин? – спросил мичман, рыская взглядом по сторонам.
«Сигурд» Эстерсона вышел из строя во время взрыва в бункере. Поэтому конструктор мог полагаться лишь на свои силы.
Редкое слово «инопланетянин» Эстерсон не признал. Да и ситуация, увы, не способствовала тому, чтобы предстать перед собеседником во всем блеске своего вполне сносного (хвала Полине!) знания языка международного общения.
– Извините. Не понял, – старательно выговорил он.
– А, это вы, господин Эстерсон! Что вы здесь делаете?
– Полезный вопрос. Не знаю. Что происходит?
– Мы сбиваем их! Крепко бьем! Понимаете? Взрываем врагов! Бац! Бабах!
– Понимаю… Я могу помочь?..
– Не знаю. Господи, что с вашим лицом?!
– Ранен. Немножко.
– Вам лучше сесть здесь и никуда не ходить! Я ищу инопланетянина! Он упал поблизости! Чужак!
Теперь Эстерсон наконец сообразил, что «инопланетянин» – это житель иной (то есть другой) планеты.
– Я ничего не видеть… не видал… видел.
– Ну как? Где он? – спросил Цирле, выныривая из темноты. – О! Ха‑ха! Господин Эстерсон! Мимо вас не пробегал ночной кошмар о двенадцати щупальцах?
«Почему они такие веселые? Неужели все так хорошо? – подумал Эстерсон. – Но ведь кругом ад. Ад!»
Самому ему было так плохо, как никогда еще не бывало.
– Йозеф… по‑шведски…
Эстерсон намеревался быть ровно в десять раз вежливее.
«Йозеф, дорогой, будьте так любезны, говорите, пожалуйста, по‑шведски», – вот что хотел сказать конструктор. Но его речевой аппарат вконец разладился. А вместе с ним – и вестибулярный.
Эстерсона вновь вырвало.
– О, дружочек… – военный дипломат присмотрелся к нему, – да вы же совсем плохи! Ну‑ка, ну‑ка, садитесь… Садитесь, вам говорят! И никуда!.. О, вы хотите лечь? Прекрасно, прекрасно… Вот, отклоняйтесь, та‑ак… А это вам под голову…
«Проваливайте… Идите своей дорогой… – думал Эстерсон, упорно не желая терять сознание. – Ну, валите отсюда, я сказал!»
Цирле обменялся с мичманом парой фраз на русском, после чего оба все‑таки двинулись дальше, в погоню за инопланетным пилотом.
«Я отдохну. Ровно одну минуту. И пойду дальше. Я должен. Полина. Я буду считать до шестидесяти. Сосчитаю… Потом встану на ноги… И пойду».

Бой длился примерно полчаса. За это время «Дюрандалями» были сбиты двадцать девять истребителей «расы К». По одному на каждую минуту боя.
Лучший результат, показанный в ту войну отдельно взятым российским авиаполком.
Правда, «Дюрандалям» помогали субмарины. Но им не удалось записать на свой счет ни одного вражеского аппарата. Легкие ракеты, составляющие полезную нагрузку «Зенитов» модификации ПФ, оказались неэффективны против феноменально прочных инопланетных флуггеров.
Если бы «Дюрандалей» в распоряжении Оберучева имелось больше, а перехват чужаков был осуществлен на двести километров дальше, то ни один неприятель так и не прорвался бы к фиорду. А тринадцать других «если» (налаженная система дальнего обнаружения, прекрасные врачи, замечательные лазерные зенитки, вышколенный строительный батальон, рота осназ с полной экипировкой и так далее) превратили бы тот бой в хрестоматийную главу учебника для Академии Генерального Штаба.
Но не было всего этого.
Оберучеву катастрофически не хватало средств связи, оборудования, надежных убежищ, флуггеров, а главное – людей.
Кроме того, страшна была мощь вражьей технологии. Ее могли не бояться только экранированные защитным полем «Дюрандали». Но тюбинги туннеля, лед, скальные породы позитронные пушки инопланетных истребителей сокрушали похлеще, чем самые тяжелые бетонобойные бомбы.
Тройки истребителей чужаков, прорвавшихся к фиорду в самом начале боя, хватило, чтобы устроить маленький Апокалипсис.
Несколько очередей из позитронных пушек взломали свод туннеля.
Оголили и разрушили почти все бункеры.
Завалили правый тракт взлетно‑посадочной полосы.
Повредили пару «Дюрандалей» прямо на защищенной стоянке. Досталось и коммуникациям. Потекла топливная магистраль, пропал свет, исчезло питание приводных маяков, замолчали телефоны.
В числе прочего были вдребезги разбиты ящики с ракетами. «Оводы» не взорвались, но их обломки и жарко горящие куски твердого топлива разлетелись по туннелю, что еще больше усложнило жизнь уцелевшим техникам.
Авиаполк Оберучева выигрывал бой, но этот бой обещал стать последним.
Новая тройка флуггеров «расы К» вывалилась из облаков. Едва не вспоров воду фиорда крючковатыми обтекателями своих антигравов, они выровнялись и промчались над плесом. Их чувствительные электронные щупы подмечали каждую складку на дне фиорда, каждый обломок на волнах, каждую льдину.
Разумеется, притаившийся на дне «Иван Калита» от них не укрылся. Но неприятельские пилоты также с горечью констатировали, что среди обломков в фиорде барахтается один из их соплеменников, а потому в первом заходе открыть огонь они не решились. Командиру требовалось осуществить перерасчет прицельной директивы.
В погоне за чужаками пробил облака и снизился «Дюрандаль» Гандурина.
Чужаки уходили в сторону океана. Как уже знал старлей, им ничего не стоит прибавить скорости и оторваться от его сравнительно тяжелой машины.
Гандурин отказался от бессмысленного преследования.
Он собрался уже подскочить к облакам и лечь на замкнутый маршрут барражирования, когда с изумлением обнаружил, что супостаты выполнили некий аналог горки с полупереворотом. И теперь несутся прямо на него!
Если ты не погиб в первые минуты воздушного боя, то, начиная с десятой, учишься быстро. Гандурин уже усвоил, что антиматерии враг не жалеет, открывает огонь издалека и молотит непрерывно, пока не потеряет тебя из виду. Когда защитное поле «Дюрандаля» отражает очередную порцию позитронов, «вмороженных» в магнитный пакет, вокруг истребителя распускаются переливчатые бутоны огня. А потому веки загодя спешат прикрыть глаза от чуждого, неземного света.
Гандурин инстинктивно прищурился и приготовился открыть ответный огонь из лазерных пушек. Но вместо ожидаемого зуммера и подсказки парсера «ЦЕЛЬ ЗАХВАЧЕНА» он услышал звук, похожий на приглушенный ревун сирены, и увидел на приборной панели страшное, багровое «ЗАЩИТА ВЫКЛ».
По соседству с надписью загорелись несколько красных контрольных огоньков. Поскольку старлей еще не привык к «Дюрандалю», он не мог, охватив взглядом все индикаторы, за один миг получить полное представление о ситуации – как на родном «Белом вороне». Разбираться, на что именно указывают красные огоньки, времени не было.
Гандурин лихорадочно защелкал тумблером ЗАЩИТА.
И… ничего.
Защитное поле, выключившись по причине неведомого сбоя, включаться упорно не желало.
«Дюрандаль» Гандурина лишился своего главного и, пожалуй, единственного преимущества. Пилот не сомневался, что погибнет мгновенно, при первом же попадании позитронного заряда в свою машину.
«Катапультироваться?!.»
Прожужжал зуммер.
ЦЕЛЬ ЗАХВАЧЕНА
«…К черту!»
Гандурин нажал на гашетку.
Лазерные спицы впились в ведущего вражеской тройки.
Сразу же вслед за этим выстрелили и враги.
Но вместо того чтобы превратить «Дюрандаль» Гандурина в фонтаны фотонов, снопы нейтрино и облака металлического пара, истребители «расы К» разрядили свои пушки в воду.
Они надеялись достать субмарину на дне фиорда гидравлическим ударом, который образуется за счет взрывного испарения больших масс воды.
И им это удалось.

Глава 9
Сорок шесть русских «Идиотов»

Июнь, 2622 г. 
Колодец Отверженных 
Планета Глагол, система Шиватир 

– Меня зовут Иван. – В общении с клонами «Денисовича» Индрик регулярно пропускал, дабы не усложнять несчастным жизнь. Пропустил и в этот раз. – А это мои коллеги. Археолог Татьяна и пилот Александр.
Таня вежливо кивнула, я чуть не рванул было под козырек, но вовремя одумался и тоже кивнул.
– Встаньте на путь солнца, Иван и Александр, – поприветствовал нас с Индриком учитель Вохур.
Он поднялся со своего вертящегося стула, который стоял в полутемном углу каморки, где виднелись стеллажи с инфоносителями, и выступил нам навстречу, в овал слепящего белого света, который выливала в пространство из‑под украшенного лепниной потолка комнаты лампа с богатым хрустальным плафоном.
Наконец‑то я смог как следует его рассмотреть – квадратное, выразительное лицо, изрезанное морщинами, длинные, вьющиеся спиралями серебристые волосы, внимательный взгляд узких черных глаз. Простая одежда, темных тонов, как обычно. И, что тоже весьма характерно для клонских интеллектуалов, белый воротничок.
«А как же Таня? Ей что, приветствия не полагается?» – спросил я себя.
Однако быстрее, чем я смог сформулировать свой вопрос, Вохур приблизился к Татьяне и, наклонившись, чинно поцеловал ее белую тонкую руку. Как какой‑нибудь помещик из чеховской пьесы! Проделал это Вохур настолько проворно (а может, ход времени для меня замедлился?), что я осознал произошедшее, только когда он уже отступил.
– Я пленен красотой археолога Татьяны! И молю Творца сделать так, чтобы она не осудила моей дерзкой выходки, – сказал учитель Вохур, сопровождая свои слова старообразной светской улыбкой. – Я очень рад видеть русских своими гостями. Ведь я большой поклонник русской культуры и русского синематографа! Мой любимый период – с двадцатого по двадцать второй век. Когда‑то, шестьдесят семь лет назад, я даже написал о нем книгу…
«Шестьдесят семь? Это сколько же ему теперь? Минимум восемьдесят семь? – невольно восхитился я. – А ведь ему не дашь больше пятидесяти!»
– Как же называлась ваша книга? – спросил Индрик. По его лицу я видел: он удивлен не меньше моего. А ведь поводов было больше, чем хотелось бы. Только когда Вохур обмолвился о «синема», до меня дошло, что учитель говорит на русском языке! Причем каком! Сочном, изысканном, дай бог нашим. Лишь легкий гортанный говор омрачал его безупречное произношение.
– Книга называлась «Историческая и альтернативно‑историческая синематография в России». Некоторыми главами я горжусь до сих пор. Например, главой «Сорок шесть русских «Идиотов». Я описал все экранизации моего любимого романа, всех князей Мышкиных числом сорок шесть – портреты, биографии, казусы… Даже Федора Бондарчука!
– Колоссальная работа! Надо же – а я и не знал об этом… – с досадливой усмешкой сказал Иван Денисович.
– Никому не дано знать все. Следует ли печалиться? Лучше усаживайтесь поудобнее – эти три кресла сняты с флуггера повышенной комфортабельности, на таких летают только генералы и члены Благого Совещания. Да‑да, присаживайтесь. Ведь вы устали с дороги. В то время как мой даймон подсказывает мне, что разговор наш будет продолжительным…
– Меня печалит не столько мое невежество, – продолжил Индрик, занимая центральное, с высоким подголовником кресло и жестами поощряя нас с Таней сделать то же самое, – сколько моя уверенность, что я знал о вас достаточно!
– Наша власть немало потрудилась, чтобы о Вохуре знали достаточно. Чтобы о Вохуре знали что угодно, кроме правды! Чтобы Вохур превратился в один из винтиков в их машине лжи! Э‑хе‑хе… Бедный старина Вохур! – Учитель озорно усмехнулся.
– Значит, вы вовсе не физик?
– Отчего же – физик. По образованию. – После этих слов Вохур уселся верхом на принесенный из темных закромов венский стул (интересно, не из салона ли все того же элитного конкордианского флуггера?), теперь он сидел в метре от нас. – Но лучшую часть своей жизни я отдал синематографу, а вовсе не оптике… В Конкордии я был высокооплачиваемым специалистом по киноиллюзиям – это когда вместо того, чтобы снять исходящий аммиаком океан на Руте, ты снимаешь стакан горячего чая с абрикосовым вареньем и получается даже интереснее… Знаете ли, у синематографистов Конкордии всегда было плохо с финансированием. Не то, что у ваших, русских. А главное, у нас – вы, может быть, слышали – практически полный запрет на цифровые симуляции в искусстве. Вот и приходилось нам, чтобы показать очередную войну с чоругами, изобретать все более сложные уловки… Я специализировался на оптических иллюзиях, они самые интересные, самые благородные.
– Значит, на Глагол, то есть, я хотел сказать, на Апаошу вы попали вовсе не по линии науки? – доискивался дотошный Индрик.
– Отчасти по научной. Народный Диван поставил перед Зургеном Януздом, так меня звали в те далекие времена, конкретную задачу: определить, какие именно оптические иллюзии наблюдаются на этой странной планете. Или, точнее сказать, какими критериями можно было бы руководствоваться, чтобы четко различать аномалии по типам их визуального восприятия… Но результатами моей работы были не очень‑то довольны. Мне даже зарплату урезали. Вы не обидитесь, Иван, если я скажу вам, что… что меня несколько утомил ваш интерес к моей скромной биографии?
– Как вам будет угодно, – кивнул Иван Денисович.
– Лучше расскажите мне, зачем вы здесь. – В глазах Вохура сверкнуло неподдельное любопытство. Он устроил свой щетинистый подбородок на спинке венского стула и его лицо стало вдруг похоже на морду рептилии. Точнее – мудрого сказочного дракона. – Чтобы пойти на такой риск, как проникновение в Колодец Отверженных, причины должны быть очень вескими!
Индрик опустил глаза. Прокашлялся. Задрал голову, посмотрел на люстру…
«Тянет время», – подумал я.
Однако вскоре Индрик заговорил. Причем заговорил быстро и отрывисто, почти не скрывая своего волнения.
– В последние месяцы я много слышал о так называемых «манихеях», – начал он. – И кое‑что – об их загадочном учителе Вохуре. О коварстве и мерзейшей мощи манихеев, об их дерзких вылазках. Я прочел тысячи страниц разнообразной аналитики, отчетов, протоколов и дневников. Большинство этих документов были посвящены преступлениям манихеев перед родом человеческим. Вместе с тем из этих отчетов следовало, что манихеи – уже почти те самые сверхчеловеки, о которых мечтал еще Ницше. Поскольку манихеям удалось объединить в себе все мыслимые идеальные качества, превзойти все противоречия человеческой природы. Они, дескать, не ведают страха и укоров совести, но при этом тонко чувствуют обстановку, природу и даже искусство. Они индивидуалисты, но с легкостью подчиняются начальству и образуют сверхэффективные социальные структуры, устойчивые даже в условиях насквозь аномальной планеты. Манихеи чрезвычайно интеллектуальны, но при этом не утратили способности действовать и подчинять других своей воле. Их мало, но каждый из них стоит десяти лучших конкордианских солдат! И, наконец, они владеют стихиями, запанибрата с молниями, они способны жить в воде и на суше, поскольку у них есть жабры… В общем, это легендарные титаны. Богатыри. Люди будущего. Даром что по меркам наших врагов из Конкордии они воплощают Абсолютное Зло…
– Ого! Столько восторженных слов в адрес манихеев я слышу впервые, – перебил Ивана Денисовича учитель Вохур, обнажая в улыбке невероятно белые и крепкие для человека его возраста зубы. – К моему величайшему сожалению, девяносто процентов качеств, которые вы приписываете нам, в действительности нашими не являются.
– Вот как?
– Да. Это фантазии. Лестные для нас, но все‑таки фантазии… И если вы, Иван, прибыли сюда для того, чтобы понять, насколько далеки эти сказки от действительности, скажу вам сразу, дабы сэкономить ваше время: они далеки, как Земля и Вэртрагна! Кстати, Иван, вы ведь немолодой уже человек и мне неловко называть вас по имени. Как ваше отчество?
– Денисович.
– Вот что, любезный мой Иван Денисович. Вы сказали, что, будучи индивидуалистами, манихеи легко образуют эффективные социальные структуры. Однако это вопиющая чушь.
– Простите? – Иван Денисович посмотрел на Вохура недоуменно.
– Чушь. Ерунда. Дребедень. Большинство моих собратьев по вере не в состоянии даже сообща помолиться. Не то что образовывать какие‑то там структуры… У нас отсутствует институт семьи, у нас не заключают браков, мы даже разговариваем друг с другом неохотно, лишь в самых крайних случаях. Впрочем, я лично об этом совершенно не сожалею… А насчет непобедимости… Наши отряды терпят куда больше поражений, нежели одерживают побед, – именно потому, что никто из тех, кто берет в руки оружие, не в состоянии раз и навсегда понять, с какой стати он должен мыслить в первую очередь интересами отряда, а уже потом – своими собственными…
– А как же коллективная молитва? Мы только что видели множество людей… там, в амфитеатре…
– Вы имеете в виду омовение? О‑о, с молитвой это действо имеет мало общего. Скорее это вариант совместной энергетической трапезы. И притом совершенно бесплатной. Есть замечательное русское слово – «дармовщина». Так вот, любовь к дармовщине всегда пересиливает эгоизм, такова человеческая натура. Мои братья не умеют сотрудничать, не умеют дружить. Не умеют подчиняться, не умеют управлять. Эта благословенная планета отучила нас понимать, что такое общество. И это прекрасно!
– Постойте… Но ведь вам‑то они подчиняются?
– Кто – «они»?
– Как – кто? Ваша паства… манихеи!
– Подчиняются? Мне? – Кустистые седые брови Вохура взлетели на лоб и он застыл с удивленной гримасой на лице. («Талантливо играет!» – мрачно отметил я.) – Они? Подчиняются? Мне? Да ничего подобного! Каждый, кто живет здесь, в Большом Гнезде, может уйти в любую минуту, не спрашивая у Вохура разрешения. Здесь можно делать все, и я не с силах запретить что‑либо. Я – это я. Они – это они. И между нами существует только один вид связи – основанный на взаимной приязни… Сейчас нас, манихеев, в Колодце Отверженных около двух сотен человек. И добрая половина из них, я уверен, давно позабыла, как именно зовут того ехидного старикашку, который крутит кино каждый десятый день месяца, – Вомушем, Ворузом или, может, Вохуром?
– А как же ваши боевые отряды? Они идут в бой с вашим именем на устах!
– Я был бы невероятно польшен, – Вохур лукаво осклабился, – если бы то, что вы сказали, Иван Денисович, оказалось правдой… Увы, это праздные выдумки конкордианских писак, которые только и могут, что проецировать свои убогие представления о жизни на нас, странников бесконечной ночи! Вот вам пример. Когда в прошлом году Большому Гнезду требовалась помощь в связи с одним неприятным местным эффектом… назовем его потопом… ни одно из малых гнезд не пришло к нам на помощь… Точнее, кое‑кто пришел. Когда все уже закончилось…
– «Малых гнезд»?
– Этот термин давно не в ходу. Так говорили четверть века назад. Когда мы пребывали во власти иллюзии, будто однажды нас, избранных, станет много, тысячи, миллионы… В те романтические времена Большое Гнездо, которое было первым нашим крупным поселением на Апаоше, именовалось Потаенной Столицей. А все прочие группы, насчитывавшие порою не более пятидесяти человек, – «малыми гнездами»… Но все мы были уверены, что с каждым днем из малых гнезд будут вырастать большие… – Глаза Вохура потускнели. Как видно, старик погрузился в свои воспоминания, не очень‑то веселые.
– Их много сейчас, этих «малых гнезд»?
– Никак не больше пятнадцати–двадцати… Почем мне знать?
– Разве вы не поддерживаете связь с другими группами?
– Нет. Мне нечего сказать этим достойным людям. Этим достойным людям нечего сказать мне.
– Но ведь у вас есть общее дело! Общая вера, наконец. – Индрик выглядел очень озадаченным.
– Вы ошибаетесь, Иван… Денисович. У нас нет общего дела.
– А как же освобождение света внутри заблудших? Внутри людей Конкордии, например?
– Нас нисколько не интересуют люди Конкордии.
– Но ведь вы с ними воюете!
– Это они воюют с нами. Чувствуете разницу? Мы лишь изредка отвечаем на их вызовы. Чтобы убедить самих себя, что мы все еще существуем. Мы никогда не нападали первыми. Нам вообще ни к чему эта глупая война!
Индрик отвел взгляд от магнетических очей сгорбившегося на стуле Вохура и, откинувшись на спинку кресла, уставился в потолок.
Вохур не мешал ему. Мы с Таней тоже. Мы вообще старательно делали вид, что нас нет. Впрочем, какой еще вид можно делать, когда двое мудрецов‑небожителей ведут судьбоносные разговоры? Я пожалел, что не остался с Перемолотом, Лехиным, Борзунковым и Тереном. По крайней мере чувство, что ты попал со свиным рылом в калашный ряд, меня не угнетало бы.
Кстати, о небожителях. Как и Индрик, я сразу осознал колоссальный масштаб личности учителя. И хотя в глубине души я все еще был уверен: Вохур – скорее враг, чем друг, сказанного о масштабе личности это не отменяло.
– Но как же быть с захватом фрегата «Киш II»? – спросил наконец Индрик и вновь принялся бурить Вохура испытующим взглядом. – Ведь после того, как вы захватили его, вы атаковали наши, русские корабли атомными торпедами! – Индрик очень старался казаться сдержанным, но я чувствовал: трудновато дается ему невозмутимость. В его словах, как расплавленная магма, пузырилось возмущение.
– Я понятия не имею, кто и когда покушался на фрегат, – промолвил Вохур спокойно. – И должен вас заверить, что к Большому Гнезду эти люди не имеют никакого отношения. Здесь уже давно не живут те, кто имел желание заниматься подобными… вещами.
– Значит, это сделало одно из ваших малых гнезд! – настаивал Индрик.
– Не знаю.
– Не могу поверить, что вам ничего не известно о захвате фрегата «Киш II»!
– Строго говоря, об одной попытке захватить какой‑то звездолет на космодроме Гургсар мне известно. Это было два месяца назад. Или три?.. Однако ни на какие русские корабли люди из Гнезда Камбиза не покушались!
– Откуда такая уверенность? Откуда вам знать, чем занимались птенцы Гнезда Камбиза после того, как завладели фрегатом? Вы думаете, они с утра до ночи молились Свету? – Вопрос Индрика прозвучал язвительно.
– Не кощунствуйте, Иван Денисович! – строго сказал Вохур и добавил: – Гнездо Камбиза было почти полностью уничтожено при попытке захватить корабль на космодроме Гургсар. Спаслись – волею случая – лишь двое. Они рассказали другим, какой страшной была гибель этих… трусов.
– Трусов? Вы называете этих людей трусами? Однако никто не захватывает чужие звездолеты из одной лишь трусости! Скажите, зачем люди из Гнезда Камбиза штурмовали космодром?
– Они хотели покинуть Апаошу. Сбежать. До того, как начнется Великое Освобождение.
– Великое Освобождение?
– Да, Великое Освобождение. – Вохур сопроводил эти слова усталой гримасой. – У нас, разумеется, нет своих звездолетов. Поэтому покинуть планету можно, только завладев чужими.
Тут все внутри меня словно бы взорвалось. Стряхнув с себя наваждение мягкого, проникновенного баритона Вохура, я вскочил и выпалил:
– Не верьте ему, товарищ Индрик! Не верьте! Этот человек говорит очень убедительно, очень гладко. Но моя душа… Моя интуиция… Они подсказывает мне, что ему ни в коем случае нельзя верить! Он нарочно вводит нас в заблуждение! Я чувствую: манихеи захватили монитор, и именно они атаковали «Принца Астурийского»! И фрегат захватывали они! И никто иной! Неужели вы не видите? У них же нет никаких доказательств! Нет аргументов! Товарищ Индрик, не теряйте бдительности! Я умоляю вас!
– Возьмите себя в руки, Саша, – одернул меня Индрик. – К сожалению, у меня есть подтверждения правоты товарища Вохура. И одно из них – свежее захоронение манихеев возле космодрома Гургсар. Позавчера его обнаружили наши коллеги. Сроки сходятся… Таким образом, пока мне не удалось уличить этого уважаемого человека ни в одном слове лжи… Я попросил бы вас, Александр Ричардович, временно воздержаться от комментариев.
Слова Индрика подействовали как ушат холодной воды. А может, как апперкот. Моя «интуиция» смолкла также внезапно, как и заговорила. Пока я, пунцовый от стыда до самых корней волос, бормотал нечто невнятное, оседая в кресло, Индрик дружелюбно улыбался Вохуру.
– Прошу вас простить моего молодого друга. На психику неподготовленных людей Глагол, то есть Апаоша, действует подобно удару кувалдой. Но, согласимся, склонность к немотивированной аффектации – это меньшее из зол.
– За долгие годы здесь я стал экспертом по немотивированной аффектации… – с мудрой улыбкой сообщил Вохур. – Так на чем мы остановились?
– На боевых действиях. Вы обмолвились, что вы и ваши собратья по вере терпите поражения от правительственных войск… Однако Конкордия видит в вас очень сильного, практически непобедимого противника!
– Между тем победить Сыновей Света совсем нетрудно!
– Вот как?
– Для этого достаточно… – Вохур сделал паузу, которой не замедлил воспользоваться Индрик:
– …нескольких ракет с калифорниевыми боеголовками! Угадал?
Вохур озорно улыбнулся – так умеют улыбаться только старики.
– Можно и так… Хотя я хотел сказать о другом. Для того чтобы победить нас, манихеев, достаточно не воевать с нами. И тогда любой может считать, что он уже победил нас. Однако Народный Диван не желает побеждать таким образом.
– Наверное, оттого, что Народный Диван вас боится.
– Если бы Народный Диван действительно боялся нас, он воспользовался бы ракетами с калифорниевыми боеголовками! – И Вохур закряхтел (я заметил – это потешное кряхтение иногда заменяло учителю смех). – Вы знаете историю колонии Шем?
– Насколько я помню, это пара крохотных поселений на удаленной планете, которые сто… сто восемь лет назад объявили о своей независимости от Конкордии. Ее лидеры говорили о свободе совести и вероисповедания, об отделении религиозных институтов от государства, о праве территорий на мировоззренческое самоопределение, об уничтожении кастовой системы…
Верно. А что было дальше, знаете?
Индрик мрачно кивнул.
– Менее чем через сутки после подписания декларации независимости оба поселения были уничтожены воздушно‑космическими ударами. Вся информация об этом инциденте, конечно, строго засекречена.
– Люблю разговаривать с осведомленными людьми! Им ничего не нужно объяснять! – удовлетворенно заметил Вохур.
Мне же оставалось лишь молча исключить себя из числа «осведомленных людей». О колонии Шем я слышал впервые. Судя по отчаянию в глазах моей обожаемой эрудитки Татьяны Ланиной, она тоже.
– Так вот, любезный Иван Денисович. Если бы Народный Диван действительно боялся манихеев, он уничтожил бы нас играючи. Давным‑давно, в самом начале нашего пути, я в неуемной гордыне своей полагал иначе… И лишь недавно мои глаза, смазанные любовью к Свету, распахнулись навстречу правде.
– Но если Народный Диван не боится вас, почему он тратит столько средств на то, чтобы вам противостоять?
– И об этом я тоже размышлял! Много, очень много размышлял! Вначале я думал, что, играя с нами в свои утомительные военные игры, Народный Диван ставит целью тренировку солдат перед грядущей войной с Объединенными Нациями. Ведь Апаоша – не только чудо природы, сотворенное заскучавшим Творцом, но и великолепный полигон с настоящими, а не выдуманными врагами! Я надеялся, когда начнется эта война, Народный Диван отзовет своих солдат, ведь у них появятся более насущные задачи… Но старый глупый Вохур снова ошибся! Стоило Народному Дивану объявить войну, как солдат и железа здесь стало только больше! К людям Конкордии прибавились пленные Объединенных Наций… Необъяснимо! Если они так боятся нас, зачем рисковать жизнями пленных, защищенных международным правом? Кому выгодно застраивать для них горы, прокладывать дороги? Если вы боитесь льва, разве вы отпустите детей, пусть даже чужих детей, играть рядом с его логовом?
– Не скрою, мы тоже ломали голову над этим вопросом, – сказал Индрик. – Кстати, о лагерях военнопленных. Умоляю вас объяснить мне, зачем вы… или ваши собратья по вере из малых гнезд нападали на эти лагеря? Я хочу знать!
– Не могу ручаться за всех, но однажды несколько воинов из Большого Гнезда напали на лагерь имени пламенного председателя Народного Дивана Мехди Фирузана потому, что там содержался в плену Дашир – отец‑основатель Большого Гнезда. Авторитет Дашира был очень высок… Мои друзья хотели освободить Дашира, дабы он смог вкусить горькой сладости Великого Освобождения среди людей, близких ему по духу. Но они опоздали – Дашир почил среди неправедных раньше срока… Дашир был уже очень немолод, к тому же его тело совершенно разучилось жить на поверхности планеты!
– Неужели и в других случаях речь шла лишь об освобождении своих? Говоря по совести, звучит это крайне неубедительно… – промолвил задумчивый Индрик.
– Трудно сказать… Вряд ли! Я уже говорил вам, лишь в редчайших случаях мы, Рожденные для Света, задумываемся о тех, кто рядом… Дашир скорее исключение из правила. Думаю, все эти нападения, если, конечно, они имели место в действительности, а не на лживых страницах газет, порождены их «каар‑алман».
– Что такое «каар‑алман»? В русском языке нет этого слова.
– Простите старого глупого Вохура. Он просто отвык говорить на языке Афанасия Фета… Каар‑алман на нашем тайном наречии означает «самоупоение».
– Все равно не понимаю – как самоупоение может подтолкнуть кого‑то к нападению на лагерь военнопленных?
– Придется объяснить. Большинство из тех, кто живет сейчас здесь, на Апаоше, включая и вашего покорного слугу, принадлежали некогда к касте энтли. Мы все – люди науки. Наша судьба – знать. Знание для нас – первая ценность. Мы посвятили этой ценности всю жизнь. Вторая ценность касты энтли заключена в слове «уметь». Мы познаем, чтобы уметь. И мы обретаем умения, чтобы познавать все больше и больше. Когда мы учились в школе, наши прожорливые мозги сидели на суровой диете. Знание выдавалось нам малыми порциями. Мы терпеливо осваивали инструменты, использование которых в будущем приведет нас к открытиям: физику, математику, языки и другие символические системы. Мы привыкли довольствоваться малым. Мы были скромны и неприхотливы, как и положено подвижникам. Мы знали: за каждое открытие придется заплатить кровью. Ведь знание не бывает бесплатным. Каждое новое умение – я имею в виду, конечно, умение глобальное, например, обуздание гравитационных свойств дейнекса – требует в качестве жертвы десятилетий упорного труда, причем не отдельных ученых, но целых коллективов, зачастую гигантских коллективов!
– Ученые всей Галактики это знают, – сухо констатировал Индрик.
«И военные всей Галактики – тоже», – промолчал я.
– Да, старый глупый Вохур говорит банальные вещи… Но без них мне не удастся объяснить вам, что такое каар‑алман, то есть самоупоение. Так вот представьте себе, дорогие мои гости, что человек, мечтавший выиграть в лотерею велосипед и ездить на нем на свой дурацкий завод, производящий войлочные стельки для тапок, выигрывает… ну, допустим, флуггер, да еще и с персональным пилотом в придачу! Он садится в этот флуггер, шепчет пилоту «взлетаем!» и мчится над землей… Он вопит от счастья, он не замечает ничего вокруг, он требует лететь все быстрее и быстрее, чтобы каждое новое впечатление было сильнее прежнего… Можно сказать, что он временно сошел с ума. И любой на его месте сошел бы!
– Но при чем здесь каар‑алман?
– Нечто похожее на безумие того везунчика мы и называем самоупоением… Когда мы, энтли, начали вбирать своими умами и душами знание этой колдовской земли, дармовое, случайно свалившееся нам на голову знание, каждый из нас почувствовал себя человеком, выигравшим в лотерею флуггер! Мы пили из родника умений и не могли напиться. Мы наперебой обретали сверхъестественные способности! Мы запихивались тайнами, как школьники сладкими булочками. Мы торопились, желая узнать все, научиться всему, увидеть столько необычного, невероятного, невозможного, сколько в состоянии вместить наши человеческие мозги… Некоторые из нас сосредоточились на своем интеллекте – тридцать лет назад каждый второй в Большом Гнезде мог умножать в уме десятизначные числа, не прерывая дружеской беседы. Некоторые принялись модифицировать свои тела – вам, должно быть, известно о тех из нас, кто обрел жабры?
– Наслышаны, – вставил я.
– Таких среди нас было много… Иные занялись усовершенствованием своих душ, развивая способность сострадать животным, насекомым, далеким расам и даже существам, не имеющим физических тел! Но, как говорили древние мудрецы, мы по‑настоящему владеем лишь тем, за что заплатили… Трудно ожидать разумности от малыша, очутившегося в гигантском магазине игрушек, где нет ни одного продавца! Всезнание, всеумение, вседозволенность сделали многих из нас опасными самодурами… Те из нас, кто овладел субстанцией, которую мы называем «живой туман», и научился управлять ее движением, не могли удержаться от того, чтобы хотя бы однажды не попробовать погубить с его помощью отряд вооруженных до зубов посланцев Народного Дивана. Тем из нас, кто сумел приручить молнии, невозможно было объяснить, что бронемашины – не лучшая мишень для этих молний… Да и желающих объяснять это среди нас почти не встречалось… Это и есть каар‑алман. Слепое самоупоение. Когда для тебя не существует никаких «нельзя»! Многие из нас поплатились за такие убеждения бесценными жизнями и самой возможностью Великого Освобождения…
– Если я вас правильно понимаю, вы хотите сказать, что нападения на клонские объекты – в том числе и лагеря военнопленных – это своего рода бравада? Вызванная желанием ваших собратьев по вере лишний раз испробовать на иноверцах свои сверхъестественные умения? Ощутить себя богами, вызывающими благоговейный трепет у жалких смертных?
– Истинно так! Мы нападали, чтобы выяснить, сколь мы могучи. Чтобы показать другим, что мы почти всесильны! И что завтра мы будем еще сильнее. Это соревнование – соревнование с самими собой – мы не в состоянии были прекратить. Сегодня ты научился лежать на воздухе, как на воде? Прекрасно, витязь! Завтра научись летать, как птица! Так начинались многие дороги, кончающиеся за воротами мира мертвых, ведь даже самой обычной пуле под силу умертвить повелителя шаровых молний. Не говоря уже о вирусе взрывного герпеса, то есть оспы G.
– Но неужели действительно кто‑то из вас научился летать? – не выдержала Таня. Она так упорно молчала, что я даже начал беспокоиться.
– Летать – слишком громко сказано, моя прекрасная принцесса, – Вохур послал Тане воздушный поцелуй, – но удерживаться над поверхностью земли несколько дивно прекрасных минут умеют многие из нас.
– А вы, вот вы лично умеете? – Глаза Тани горели… да‑да, той самой необоримой тягой познания, которая сделала стольких клонских энтли рабами Глагола, то есть – манихеями.
– Я не умею летать. Я посвятил все силы своей души созерцанию Дня Великого Освобождения. То, что вы наблюдаете сейчас там, наверху – я имею в виду неумолимое приближение пятого управителя к Обители Света, к нашей Апаоше, – было предсказано, точнее, получено мной в откровении пятьдесят с лишним лет назад!
– Значит, это вы написали «Придет пятый управитель и прольется ртуть»? – спросила Таня и начала цитировать из того самого легендарного уже свитка, добытого Меркуловым: «И случится освобождение… Свет покинет жилище, сожжет Тьму, освобождение станет везде… Светила ложного света погаснут, узилища души отворятся, ослепленные прозреют…»
– Увы, нет, моя прекрасная принцесса! Но если бы это действительно написал я, моя гордость не ведала бы пределов! Это пророчество было известно задолго до того, как старый глупый Вохур появился здесь. О дне Великого Освобождения мы, Сыновья Света, знали с самых первых дней на этой планете. Многим из нас были дарованы видения того, как именно будет происходить преображение материи в дух. Я лишь один из тех счастливцев, кто узрел этот великий миг во всех подробностях! И я каждый день благодарю Творца за то, что дожил до него. Ждать осталось совсем недолго. Не более чем через сто часов предсказанное начнет свершаться!
«Они тут небось еще и наркотиками балуются… Сыны Света эти…» – подумал я. Никакого рационального зерна в словах Вохура я не увидел. В отличие от Индрика.
– Согласно нашим расчетам, планета Дунай, пятая планета данной звездной системы, или, как называете ее вы, пятый управитель, пройдет вблизи Апаоши не ранее чем через двести пятнадцать часов. То есть речь идет приблизительно о девяти земных сутках. Если я правильно вас понимаю, учитель, именно это небесное явление вы связываете с Великим Освобождением?
– Мне кажется, слово «явление» не слишком подходит… Оно слишком мягкое… Неверно описывает будущее… Ведь пятый управитель, или, как говорите вы, любезный Иван Денисович, Дунай, свершит судьбу Обители Света!
– Но что это значит – «свершит судьбу»?
– Это значит, что предназначение планеты реализуется… Это будет напоминать роды… или смерть от старости, – задумчиво пробормотал Вохур.
– Ваша метафора ускользает от меня, – признался Индрик. – «Роды»… «Смерть от старости»… Кто будет рожден? Кто умрет от старости? По геологическим меркам Глагол как планета вовсе не так уж стар!
– Не столь важно, является ли Обитель Света молодой в геологическом смысле. Важнее то, что ее необычайная жизнь подходит к концу. Ее внутренняя сущность уже вызрела и готова реализоваться… Роды близки… Ее сыновья уже почти готовы к самостоятельной жизни вне ее тела! И пятый управитель лишь поможет им родиться… – словно в легком трансе повторял Вохур, глядя перед собой помутившимся взором.
– Я снова не понимаю, учитель. Вы говорите о планете так, будто она – беременная женщина.
– В каком‑то смысле так и есть!
– Но в каком же?
– Я был лучшего мнения о вашей осведомленности, любезный мой Иван Денисович, – разочарованно вздохнул Вохур. – Разве вы не знаете, что таит в своем чреве Обитель Света?
– Я этого не знаю.
– Да это же матка! Гигантская матка, наполненная свирепыми крылатыми демонами! – Вохур темпераментно воздел к потолку руки.
– Бесплотными демонами, я надеюсь? – уточнил Индрик скептично.
– О нет! Демоны имеют земляную плоть, каменную плоть, огненную плоть! Многие сотни лет эта плоть росла… твердела… усложнялась… и вот пришло время обрести движение. Познать пространство! Показать себя! Расправить крылья! Увы, все это будет означать смерть для нашей доброй Апаоши. Выполнив положенное ей, она перестанет существовать. Такова же и смерть от старости – исполнив свое предназначение, творение возвращается к Творцу.
– Но при чем здесь пятый управитель?
– Случится так: пятый управитель войдет в плоть Обители Света и расколет ее надвое. – Глаза Вохура загорелись черным, запредельным пламенем и он принялся говорить, глядя в сумеречную пустоту у нас над головами. В тот миг он стал действительно походить на безумца и я испытал ту самую эмоцию гадливого страха, которая всегда сопровождает наше соприкосновение с иными, особенно чуждыми нашим, пси‑измерениями. – Эти осколки снова распадутся – еще раз надвое, а те осколки – снова надвое и так шестьдесят четыре раза. Красный туман, туман цвета крови, спрячет все. Плоть Обители Света будет дробиться еще и еще. Пока у каждой стаи демонов не станет по собственному дому… Но Сыны Света не увидят этого – они будут далеко, во дворце Уш, под хрустальным куполом Отца Всего Разумного, в Чертоге Освобождения…
– Вы хотите сказать, что планета не выдержит близкого прохождения пятого управителя и перестанет существовать как целостный объект? – тоном кабинетного сухаря уточнил Индрик. Возможно, именно его тон возвратил Вохура к реальности. Его глаза погасли и он вновь превратился в смешливого старичка‑киноведа…
– Нет, не выдержит. Расколется. Все погибнут.
– Неужели Сыновья Света намерены оставаться здесь до последнего?
– Да. Таково наше предназначение.
– Но ведь это не что иное, как массовое самоубийство!
– С точки зрения обычного человека – да. Но ведь мы не обычные люди… Мы ждали Великого Освобождения многие десятилетия! Мне сложно объяснить непосвященным всю сладость этого мига, но поверьте, смерть физической оболочки – ничто по сравнению с возможностью войти в те сферы бытия, вход в которые обычным людям навсегда заказан! Искупить проклятие рода человеческого и узреть Творца, стоящего над добром и злом, можно, лишь совершив жертву, испепелив свое физическое тело в божественном пламени невиданной мощи! Этот пламень узрим все мы, когда пятый управитель сойдется с Обителью Света…
– Но расчет траектории Дуная показывает, что импакта не будет! – воскликнула Таня.
Вохур лишь печально усмехнулся в ответ. «Настоящий фанатик!» – подумал я.
– Тем не менее он будет. И если вы, моя прекрасная принцесса, не желаете стать свидетельницей Великого Освобождения, вы должны спешить. Первые демоны явят себя уже через несколько часов!
– Постойте, но ведь только что речь шла о нескольких стандартных сутках! – заметил Индрик, не скрывая иронии. Мне было ясно – он верит в расчеты Локшина, а не в романтические манихейские предания.
– Демоны появятся раньше.
– Но вы сказали, что первые демоны появятся лишь после того, как планета расколется после этого… мифического столкновения? Что они, так сказать, «родятся»? – вновь встряла как всегда очень внимательная к словам Таня.
– Первыми появятся демоны‑наблюдатели… Это будет через несколько часов… Демоны‑повитухи… Они будут помогать планете разрешиться от бремени… Они не будут нуждаться в собственных домах… – пробормотал Вохур.
– Но откуда они появятся?
– Вам известно о существовании Жерла на дне Котла?
– Да. Мы видели его на карте, которую любезно предоставили нам ученые со станции «Рошни».
– Жерло – шейка этой матки… Демоны появятся из нее. В отличие от других демонов эти не были выношены маткой. Но лишь спали в ней до времени, наблюдая за тем, чтобы все шло хорошо… Так решили Гости…
«Гостей» я тогда пропустил мимо ушей – вся эта сумасшедшая демонология смертельно утомила меня, мне стало не до тонкостей… Я уже не сомневался, что Вохур безумен. И всё, что касается Великого Освобождения, – не более чем сказки венского леса (а в данном случае, конечно, леса манихейского). А это значило, что все самое важное мы выяснили. И что пора уходить.
Мы с Индриком обменялись быстрыми озабоченными взглядами. В его глазах читались приблизительно те же мысли. И те же вопросы, половина которых начиналась со слова «неужели». «Неужели манихеи действительно ни в чем не виноваты?», «Неужели прохождение Дуная вблизи Глагола в состоянии спровоцировать эффекты, хотя бы отдаленно похожие на те, которые своим поэтическим слогом описывал Вохур?»
Но над всеми теоретическими вопросами главенствовал один практический: «Как вернуться к своим?»
– Спасибо вам, учитель. Это очень интересное и содержательное сообщение. Но, мне кажется, нам пора возвращаться… Признаться, из разговора с вами, – уважительным жестом, которым пользовались только клоны, Индрик указал на Вохура, – я узнал о манихеях больше, чем за месяцы работы с научными материалами. Надеюсь, наше знакомство окажет самое существенное влияние на дальнейший ход мировой истории.
– Мировой истории? Творец свидетель– я невероятно польщен! Ведь я всего лишь старый глупый старик. – Вохур тряхнул своими седыми кудрями.
– Единственное, о чем я хотел бы вас попросить… это…
– Только умоляю вас, не просите о жабрах!
– О жабрах?
– Да. Чаще всего гости просят меня научить их дышать под водой. Я бы и рад, но сам не умею!
– С вашего позволения, у меня более практичная просьба.
– Вохур к вашим услугам!
– Помогите нам выбраться наверх! На дно Котла.
– Ах это… Здесь вы можете на меня рассчитывать. И на вашем месте я бы поторапливался! Моя прекрасная принцесса выглядит изможденной… Ей тяжело здесь…
Таня нежно улыбнулась учителю и вздохнула, дескать, еще как тяжело.
– Но прежде чем я помогу вам, – продолжал учитель, – мне тоже хотелось бы кое‑что спросить.
– Спрашивайте!
– Как я уже говорил, когда‑то я был большим поклонником книги Достоевского «Идиот». Я хорошо знаю это произведение. По моему мнению, оно составляет одну из основ великой русской души, устремленной вглубь, внутрь самой себя… По моему искреннему убеждению, князь Мышкин живет внутри каждого русского человека. И мои наблюдения, а ведь я учился в МГУ и даже был женат на одной русской девушке, которую я тоже звал прекрасной принцессой, подтверждают это. Так вот… Я до сих пор не могу понять, как люди, внутри каждого из которых живет Идиот, наивный и непрактичный, светлый и беззащитный, смогли сделать свою культуру такой экспансивной? Как вы смогли возобладать над злом своего мира, будучи такими чистыми и нежными по своей сути? Где вы нашли силы для того, чтобы творить, преобразовывать материю, покорять удаленные планеты? Я понимаю, это глобальный вопрос… Но сейчас вопросы меньшего масштаба меня уже не интересуют.
Мы с Таней с надеждой воззрились на Ивана Денисовича – ведь он самый опытный из нас, самый образованный, значит, ему и отвечать. Однако Индрик задумчиво молчал, подперев шеку кулаком. Он молчал так долго, что мне показалось, будто он уже никогда ничего не скажет. И тогда меня прорвало:
– Я не знаю, какого мнения об этом важном вопросе Иван Денисович… Но молчать я просто не могу. По‑моему, секрет силы русских очень простой. Мы никогда не стеснялись быть идиотами. Когда все вокруг верили в Рынок, мы верили в Бога. Когда все верили в Закон, мы верили в Любовь. Когда все верили в Порядок, мы верили в Чистоту и Благодать. Мы никогда не боялись быть немного… юродивыми. Иванушка‑дурачок всегда выезжает на охоту на Коньке‑горбунке, в дырявом кафтане и сбитой набекрень шапке, а возвращается – с царской дочерью и сундуком золота. А все потому, что о себе Иванушка‑дурачок самого скромного мнения. Он не требует от мира побед и даже не надеется победить. Ему до лампочки успех, справедливость и даже царская дочка. Но вот ему‑то небеса победу и вверяют. Потому что знают – только Иванушка‑дурачок распорядится этой победой правильно. И царской дочке понравится с ним, обязательно понравится…
Учитель Вохур за весь разговор впервые посмотрел на меня не как на говорящую мебель, но с опасливым, уважительным интересом, что мне, не скрою, невероятно польстило. Обернувшись к Ивану Денисовичу, Вохур лукаво подмигнул ему, мол, «вот и смена растет». Таня же улыбнулась мне самой многообещающей улыбкой из всех, какими когда‑либо улыбались мне женщины.

Глава 10
Всего лишь люксоген

Май, 2622 г. 
Субмарина противокосмической обороны «Юрий Долгорукий» 
Планета Грозный, система Секунды 

Глаза Эстерсона были закрыты, но сознание бодрствовало. По крайней мере он так полагал.
Конструктор считал до шестидесяти.
«Пятьдесят пять… Пятьдесят шесть… Пятьдесят шесть… Пятьдесят шесть…»
Ему нужно было отдохнуть.
«Пятьдесят семь! Семь, я сказал!»
Конструктор знал, что ему предстоит совершить подвиг.
Откуда взялась такая уверенность? В чем он будет заключаться, подвиг?
Эстерсон не разменивался на подобные мелочи. Он считал до шестидесяти.
Сосчитает, встанет – и пойдет. И будет подвиг.
Вот только счет не задался. Он блуждал по числам натурального ряда, скатывался вниз, карабкался вверх, но никак не мог добраться до заветного «шестьдесят».
«Сорок семь… сорок семь… сорок восемь…»
– Роло! Роло, проснись! «Пятьдесят шесть…»
– Хватит дрыхнуть! Тоже мне, труп нашелся! «Пятьдесят восемь…»
– Ну и черт с тобой. Хочешь проспать до первого мая – спи! «Шестьдесят».
Эстерсон открыл глаза.
– Полина!
– Еще бы не Полина.
– Ты, – сказал Эстерсон.
– Я, – согласилась Полина.
– Что это? – Конструктор показал глазами вверх.
– Потолок. Точнее, подволок.
– Я должен. Идти.
Полина хихикнула.
– Ага, сейчас.
– Искать… Тебя?
– Ну пойди поищи… – сказала Полина с мягкой иронией, но вдруг ее лицо приняло умоляюшее выражение и она зачастила, готовая вот‑вот расплакаться: – Роло, миленький, пожалуйста, не пугай меня. Корелов сказал, что с тобой ничего серьезного. Сотрясение мозга, два глубоких пореза и несколько гематом. Но внутреннего кровоизлияния нет! И ни одной трещинки в черепе! Скажи, что все с тобой хорошо, что ты узнаешь свою Полину… Скажи!
– Со мной все хорошо. Где мы?
– В лазарете «Юрия Долгорукого».
– А «Иван…»? «Иван…»?
– «…Калита».
– Да.
– Его пришлось оставить. Ты только не волнуйся, – поспешно добавила Полина, – экипаж спасся!
В душе Эстерсона, который до сего момента вообще не испытывал эмоций (они исчезли еще там, в бункере), начали щелкать первые тумблеры человеческого.
– Как же ты? Я должен был тебя выносить… спасать. Я знал.
– Роло, вот скажи, пожалуйста, как бы ты меня спасал, а?
– Нырнул.
«Кажется, у меня включилось чувство юмора, – отметил конструктор. – Или что‑то вроде».
– Роло, ныряющий на пятьдесят метров, это романтично, – согласилась Полина.
– А как вы… выплыли?
– У субмарины есть спасательный аппарат. Когда все началось, меня первой в него загнали, уж поверь.
– Страшно было?
– Очень.
– А что вообще?
– Вообще… Мы победили.
– Всех?
– Всех‑всех… Так, давай ближе к делу. Сейчас ты будешь пить бульон.
– Какой еще бульон?
– Из пингвинов.
– Он же вонючий.
– Если варить вместе с щупальцами пленного вражеского пилота, запах отбивает начисто.
– Так ты про пингвинов шутишь?
– Шутит Бариев, а я повторяю… Ну‑ка, садись.
При этих словах Полина нажала одну из кнопок в изголовье Эстерсона.
Койка, переломившись в четырех местах и совершив поворот на девяносто градусов, трансформировалась в кресло с высоким подголовником. Все произошло так ловко и плавно, что конструктор осознал метаморфозу, только оказавшись в сидячем положении перед высоким столиком с тремя пластиковыми стаканами.
– Предупреждать же надо.
– Это был сеанс шоковой психотерапии.
– Надеюсь, койка не катапультируемая?
– На следующем сеансе узнаешь. Вот бульон, пей.
– Спасибо… М‑м‑м‑м‑м, какой вкусный пилот попался… Жирный… Наваристый… А правда, из чего бульон?
– Угадай.
– На курицу похоже. Свежую. Но это невозможно! На подлодках только концентраты остались!
– Тише, тише. То шепчешь, как осенняя листва, то ревешь, как буйвол. Продовольствие нам привезли. С орбиты.
– Эге… Я отстал от жизни. Скажи еще, что сейчас двадцать третий год.
– Двадцать второй. Пей давай, а то остынет. Кто не пьет бульона, тому не дают яблочного сока. Распоряжение инопланетного оккупационного правительства.
– М‑м‑м… Сок! Яблочный!
– Из концентрата.
– А я думал, нам и яблок подвезли.
– Знаешь, Роло, если все пойдет так… как нам обещают… то, вполне может быть, скоро мы увидим не только свежие яблоки… но и яблони. В цвету.
Эстерсон не верил своему счастью.
Он жив. Полина жива. Они находятся на борту родной субмарины и, судя по спокойствию Полины, опасность им не угрожает. Более того, она уверяет, что русские «всех‑всех победили»!
И вот куриный бульон. Очень вкусный.
Ну чего еще хотеть от жизни?
Остановись мгновенье, ты прекрасно!
Так нет же! Хорошему нет предела! Оказывается, по воле невесть каких добрых гениев они скоро увидят свежие яблоки и яблони в цвету!
А где все это можно увидеть?
Яблоки – много где. Но вот яблони зацветают в ближайшие дни только на Земле. В умеренном поясе Северного полушария.
Конструктор решительно отставил ополовиненный стакан.
– Ну вот что. Я сейчас сгорю от любопытства. Превращусь в кучку пепла. Рассказывай.
– Сперва бульон.
– Никаких ультиматумов! Рассказывай – иначе сразу же сгораю, как люксоген. С бурным выделением пространства дробной размерности.
Разве Полина собиралась сопротивляться долго и всерьез?
– А ты не такой и подкаблучник, – с нескрываемой нежностью промолвила она. – Твоя взяла! Тебе о ком рассказывать – о ягну или о товарище Иванове?
– Можешь начать с ягну. Кто такие?
– Таково самоназвание расы чужаков, которая захватила Грозный. В Глобальном Агентстве Безопасности они также были известны как астрофаги…
«То есть пожиратели звезд», – мысленно перевел Эстерсон, но промолчал, чтобы не перебивать Полину.
– …В общем, во время ночного боя мы захватили несколько ягну в плен. Это было, дорогой мой Роло, позавчера. Так что, если тебе интересно, сколько ты проспал или, скажем прямо, бессовестно продрых, я тебе отвечу: тридцать с лишним часов.
«Ого!» – Эстерсон снова промолчал и только кивнул со значением, дескать: принято к сведению.
– Особенно в ловле ягну отличился Цирле. Он лично пленил четырех сбитых вражеских пилотов! Представляешь? У него обнаружилось феноменальное чутье на чужаков!
– А что, они прятались? Пилоты этих ягну?
– Нет. Наоборот, при первой же возможности они сдавались в плен сами. Но проблема была в том, что большинство из них не имело такой возможности! Ты бы видел эти туши! В условиях тяготения Грозного, лишенные привычной для них техносферы, они выглядели как выброшенные на берег дварвы!
Конструктора передернуло от отвращения.
– Они похожи на дварвов?
– Отдаленно. Хотя ягну все‑таки разумны. Это их немного… облагораживает.
– Ты тоже их ловила?
– Да, – сказала Полина с гордостью. – Мы с пингвинами знаешь как геройствовали? Ты бы видел!
– С какими пингвинами? Это кодовое название очередного вашего спецподразделения? Я знаю, у русских в армии всё если не «Барс», то «Касатка», а если не «Касатка», то «Гиацинт», а если не «Гиацинт», то, черт возьми, «Пингвин»! Царство фауны и флоры!
– Ага. А у нерусских всё где не «Дюрандаль», там «Бальмунг», а где не «Бальмунг», там «Химмельдоннерветтер». То‑то красота.
– Что такое «Бальмунг»?
– Не знаю, с детства в памяти застряло… А пингвины – обычные местные пингвины. Я же для нашего пингвиненка подходящую маму найти не успела тогда. Меня на «Ивана Калиту» вызвали, сказали, чтобы я поспешила, а то они на дно залечь готовятся. И я прямо с пингвиненком туда приперлась. Можешь себе вообразить, как на меня Бариев наорал.
– Наорал?! Да я этому солдафону…
– Я утрирую. Но рад он не был. И предложил, деликатненько так, «животных на хер за борт». Но поскольку я, как ты знаешь, по распоряжению Святцева хожу в «экспертах по биологическому оружию», я злоупотребила своим служебным положением и сказала, что «животное» мне требуется для экспериментов. Это его сразу успокоило… Затем я накормила пингвиненка, немного поработала с препаратами вольтурнианского всеяда, а потом меня сморило… Пей бульон, остывает.
– Вот так, tovarischi! – патетически вознес голос Эстерсон. – Пока на конструктора «Дюрандаля» сыпались бомбы врага, эта женщина мирно посапывала в своей каюте под предлогом экспертизы биологического оружия!
– У ягну нет бомб, – поправила Полина, выказав недюжинный пиетет к военно‑технической точности, которого раньше за ней не наблюдалось. – А «посапывала» я недолго. Ягну, уже покидая поле боя, все‑таки достали нас. «Иван Калита» получил несколько пробоин и начал заполняться водой. Ну что было делать? Схватила я пингвиненка – а он с перепугу так разорался, что никакой сирены не надо – и пошла в спасательный аппарат. Что было потом – не важно, но в итоге…
– То есть как это – не важно?
– В другой раз расскажу. Я лучше про пилотов ягну.
– Нет уж, давай‑давай.
– Бульон пей.
– Пожалуйста. – Эстерсон демонстративно сделал два больших глотка. – А ты, будь добра, про «потом» расскажи.
– Да ничего особенного. Я узнала у моряков, что случилось, засунула пингвиненка в аппарат и сама туда села, как приказали. А потом спохватилась, что надо планшет с результатами по вольтурнианскому всеяду забрать. И побежала я вот в такой же точно лазарет, только на борту «Ивана Калиты», в пабораторию. Правда, не очень‑то добежала… Дверь в переборке оказалась закрыта. Я – назад, а там тоже закрыто… А мне моряки, которые в отсеке были, и говорят: «Что же вам, Полина, в аппарате не сиделось? У нас‑то служба и долг, а у вас? Теперь вместе помирать придется».
– Героиня, – проворчал Эстерсон.
– Я знаю, что тебе нельзя такие страхи рассказывать. Но раз уж проговорилась… Мы там, в отсеке, прокуковали до полудня, но потом нас вытащили.
– Ничего себе. Это ведь жутко сложно. Как они управились?
– Нас спасло то, что «Иван Калита» лежал на сравнительно небольшой глубине. И за нами спасательный аппарат смог повторно спуститься, он у них куда лучше того скафа, на котором мы плавали.
– Ну еще бы! Военная штука, да еще на весь экипаж, как ты уверяешь. Наверное, полноценная подлодка, только небольшая… Забавно, я, к стыду своему, не знал, что такая на русских субмаринах есть.
– Есть‑есть. Они спустились, как‑то на верхнюю палубу пробрались, что‑то загерметизировали, откуда‑то воду откачали, где‑то дырку прорезали… Я еще такую умную аббревиатуру запомнила: ВДД… Чуть что – сразу ВДД вспоминали и какие‑то вентили крутили.
– Наверное, не ВДД, а ВВД. Воздух высокого давления.
– Уф, это для меня слишком сложно… Вытащили нас, короче говоря. Свезли на берег… Волновали меня два существа: ты и пингвиненок.
– О, это великая честь для меня! Стоять на одной доске с маленьким пингвином! Вот еще подрасту в твоих глазах – глядишь, и с большим пингвином сравняюсь.
– Да мне самой смешно. У меня какой‑то бзик на этом пингвиненке случился. О тебе, если честно, думать было слишком страшно. Я когда первый взгляд на берег бросила – разревелась, как дура. Такое было впечатление, будто фиорд подменили. Вместе с морем, небом и планетой… Мне, правда, сразу сказали, что ты цел. Тебя подобрали на берегу и вместе с другими ранеными переправили сюда, на «Юрий Долгорукий». От этого я немного пришла в себя и решила заняться судьбой пингвиненка…
– Ты лучше про ягну рассказывай.
– Сейчас как раз и будет про ягну. Иду, представь себе, ищу пингвинов… И вдруг вижу: собралась стая вокруг глубокой расселины и все пингвины глядят туда. Очень внимательно глядят, как будто в цирк пришли. Заглянула я тоже в расселину, а там лежит он.
– Пилот ягну?
– Да. Я чуть в обморок не упала! Он тоже меня заметил, выбросил щупальца вверх, подтянулся, свистит так грозно… И тут, представляешь, пингвины как начали его клевать! Они меня защищали! Он обратно плюхнулся, а я убежала и вернулась с вооруженными моряками. Мы потом с Юдиновым выбрались наверх, к леднику, оттуда все осмотрели, нашли еще два скопления пингвинов. Там тоже ягну оказались. Один мертвый был – у него дыхательный аппарат сломался и он отравился кислородом. А другой ничего, живой.
– Ну и что они, эти ягну?
– О, так всего и не расскажешь. Они, например, полицеребралы. То есть у них несколько мозгов вместо одного. И мозги эти занимают специальные окостеневшие полости в их конечностях‑щупальцах. Еще они лишены материнской планеты. Ну, метрополии, как выражается Цирле. Хотя временное стойбище у ягну есть. У этого стойбища, оказывается, даже есть земное название. Это планета Инда в системе Альцион.
– Как это – земное название? Нам разве было что‑то известно про такую расу, ягну?
– Ты невнимательно слушал. Я уже упоминала, что в ГАБ эту расу называли «астрофаги». И, следовательно, были о ней осведомлены.
– А тебе‑то это откуда известно? – подозрительно спросил Эстерсон.
«Вот будет поворот в наших отношениях, – подумал он, – если выяснится, что Полина является секретным агентом ГАБ!» Полина, разумеется, уже научилась читать его мысли.
– Не волнуйся, я не агент ГАБ. Но вчера к нам прилетел товарищ Иванов. Вот он да, агент. Настоящий. Этот Иванов, пожалуй, и есть главная новость. Почище любых ягну… У тебя голова еще не болит от новостей? Доктор Корелов велел тебя не перегружать.
– У меня голова все время болит.
Полина глянула на часы.
– Через десять минут примешь таблетки.
– Так точно, товарищ астроботаник. Давай дальше.
– Слушай. Прилетел Иванов. Он офицер ГАБ. Я думаю, довольно высокопоставленный, но форму не носит. Со мной Иванов не особо любезничал. Его интересовали Оберучев, Цирле и ты.
– И я?
– Само собой! Но к тебе не пустил Корелов, так что он говорил в основном с Цирле. А Цирле потом со мной поделился. Оказывается, первое официально зарегистрированное столкновение с ягну случилось в апреле прошлого года. Правда, где именно, Иванов не говорит. Секрет. Да оно нам надо? После того столкновения ГАБ занялось поисками ягну, и занимался ими как раз Иванов. В конце прошлого года нашли наконец стойбище ягну в системе Альцион. На планете Инда они живут, а на планете Береника хоронят своих, как выражается Иванов, «паладинов». То есть пилотов. И вот с Береники отряд Иванова смог вывезти останки одного паладина и оборудование, снятое с его… летательного аппарата.
– Насчет ягну все более или менее понятно. Но у меня в голове не укладывается главное: как Иванову удалось проскользнуть сюда, на Грозный?
– Это я тебе уже толком не объясню, – вздохнула Полина. – Могу сказать только, что с ягну заключено перемирие.
– С ними удалось установить контакт?
– Представь себе. Цирле…
Закончить мысль Полине не позволил доктор Корелов, который вошел в их крохотную выгородку и с многозначительным видом изрек:
– Мне кажется, Полина, у вас были запланированы какие‑то неотложные…
Однако и эта фраза осталась неоконченной, ибо в выгородке одновременно материализовались Оберучев и некто в костюме («Товарищ Иванов», – догадался Эстерсон).
Оберучев хотел незамедлительно обсудить с Эстерсоном возможность эксплуатации «Дюрандалей» с абразированной ледовой полосы.
Некто в костюме хотел задать «ровно два вопроса».
А доктор Корелов хотел, чтобы все немедленно очистили помещение и оставили больного в покое.

Ось Грозного почти строго перпендикулярна плоскости орбиты. По этой причине сезонные колебания длительности светового дня на планете выражены слабо. В отличие, например, от Земли.
В конце стандартного апреля 2622 года в южном полушарии Грозного царило лето. Над земной Антарктидой в это время года стоял бы полярный день. Но над фиордом Крузенштерна местное солнце, звезда Секунда, исправно заходило и вставало. При этом и рассветы, и закаты растягивались на долгие часы, ведь Секунда двигалась под очень острым углом к горизонту – будто бы прислужники местного солярного бога выкатывали звезду из подземного схрона по пологому пандусу.
К семи часам утра по среднемеридиональному времени Грозного яично‑желтый диск Секунды наконец выкатился из‑за горизонта и завис над океаном. Тяжелые тучи, так и не разродившись снегопадом, уползли на восток.
«Юрий Долгорукий» шел на средних оборотах в надводном положении. Несмотря на более чем внушительные размеры субмарины, килевая качка была весьма ощутимой. Эстерсон, хотя и привык уже к жизни на русских подводных крейсерах, не мог и помыслить себе, как можно стоять на валкой палубе, не придерживаясь за ближайший поручень. То ли дело вахтенные… Этим морским волкам все нипочем.
На просторном мостике, помимо Эстерсона и вахтенных, дышали ядреным океанским воздухом человек десять. Вскоре к ним присоединился еще один – кавторанг Фарид Бариев, в самом недавнем прошлом командир «Ивана Калиты», а теперь капитан без корабля.
Можно было ожидать, что после потери родной субмарины Бариев погрузится в многодневную депрессию. Которая, как знал Эстерсон, в том числе и по своему опыту, будет усугублена соответствующим темпераменту количеством водки.
Однако кавторанг, похоже, так устал от бесконечной череды боевых будней, что принял гибель своего заслуженного корабля если и не как долгожданное облегчение, то по крайней мере как неизбежную на войне оперативную паузу. Во время которой можно вспомнить о давно позабытых бритвенных принадлежностях и написать письмо родным.
Заметив конструктора, Бариев сразу же подошел к нему.
– Как голова? – спросил он.
– Спасибо. Болит… Но уже меньше. Как ваша?
– Да у меня‑то что, царапина. А вам вон Корелов поначалу внутреннее кровоизлияние пророчил. Вы‑то хоть помните, чем вас приложило?
– Нет. Я мало что вынес из той ночи… содержательного. Ярче всего почему‑то запомнился господин Цирле, рыщущий по берегу в поисках сбитых ягну. Он был подобен ветхозаветному царю, алкающему встречи с филистимлянами. Никак не меньше.
Бариев уважительно покачал головой.
– Да, Цирле… Какой мужик! Какой умище! Вы хоть поняли, Роланд, что он нас спас? Всех?.. Вы тоже нас спасли, конечно, – поспешно добавил Бариев. – Ваш «Дюрандаль» надо будет поставить памятником, на… на…
Тут действительно была заминка.
Триумф «Дюрандаля» состоялся в фиорде Крузенштерна. И именно там, над руинами туннельной базы, следовало бы установить на постаменте истребитель старлея Сергеева (бортовой номер 102).
Однако фиорд Крузенштерна обещал вскоре исчезнуть.
Вместе с Антарктидой, планетой Грозный и самой звездою Секунда. Так что с мемориалом возникали известные сложности.
– …на Сапун‑горе! – наконец нашелся Бариев, уроженец Севастополя.
– Ну, со мной‑то все понятно, – без ложной скромности сказал Эстерсон. – А вот как нас спас Цирле, я так и не понял.
– Смеетесь? Вы же говорили с ним! Да и с Ивановым!
– С Ивановым пока нет. Доктор запретил, а сам я не особо рвусь.
– Но Цирле же вам объяснил? Нет?
– О, он готов объяснять что угодно и кому угодно. Но в этом‑то и проблема. Я имел неосторожность общаться с ним накануне боя. В той беседе мы затронули довольно сложные ксенологические темы. Бесспорно, интересные, но весьма отвлеченные. Однако как только Цирле встретил меня на борту «Юрия Долгорукого», он сразу же продолжил тот разговор – так, будто мы прервались всего минуту назад. Веселый человек.
– И что он вам рассказал?
– Наш дорогой военный дипломат занимался по преимуществу самобичеванием.
– Самобичеванием?!
– Да. Он, представьте себе, был разочарован неудовлетворительным качеством своих прогнозов. Цирле полагал, что ягну будут вести себя так же, как и джипсы. И что войти в контакт с ними не удастся. А все получилось наоборот. Вот он и пустился в рассуждения насчет того, сколь опасны ложные аналогии.
Бариев посмотрел на Эстерсона с недоверием.
– И он вам не похвастался, как ему удалось установить контакт с ягну и заключить договоренность о прекращении огня?
– Увы, нет. Расскажите.
– Все дело в его кейсе. В нем Цирле, оказывается, носил универсальную понятийно‑реляционную азбуку.
Последние слова кавторанг выговорил так осторожно, будто боялся, что они взорвутся. Чувствовалось, что в последние три дня он приложил немало усилий к запоминанию этого заковыристого термина.
«Неужели правда?! А ведь я ему тогда не поверил!» – подумал Эстерсон.
– И что же это за азбука? – спросил конструктор вслух.
– Удивительная штука. Понять, как действует, совершенно невозможно. Но сработала она отлично! Результаты налицо!
– Так уж и невозможно? Принцип действия у нее химический?
– Да, химический. Скажем, по мнению Цирле, некоторые прилагательные можно выразить, показав инопланетянину тот или иной химический элемент в чистом виде.
– Свинец у него будет означать «тяжелый»? А водород – «легкий»?
– Ну да, например. Хотя в качестве «тяжелого» он пользуется долгоживущим изотопом петербургия. Это действительно невероятно тяжелый элемент и такой подход еще можно понять. А вот угадайте, чем Цирле передает прилагательное «широкий»?
– Чем‑чем… Может, углеродом?
– А почему углеродом?
– Так ведь углерод, насколько я помню, образует больше всего химических соединений.
– Нет, углерод у Цирле что‑то другое означает. Может, «разнообразный», уж не знаю… А вот «широкий» у него… жидкий натрий!
– М‑м‑м… не понимаю логики.
– Тут я, как подводник, логику как раз усмотрел. Дело в том, что натрий сохраняет жидкое агрегатное состояние в очень широком температурном диапазоне. У него невысокая температура плавления, но зато, расплавившись, натрий не спешит испаряться. Скажем, вода в обычных условиях пребывает в качестве жидкости в температурном диапазоне сто градусов, а у натрия этот диапазон составляет почти восемьсот! Если вы знаете, именно благодаря этому свойству натрий по сей день исправно служит жидким теплоносителем в реакторах подводных лодок.
– Ну конечно… конечно! Однако… Позвольте, но ведь, например, у вольфрама аналогичный показатель куда более впечатляющий! Диапазон его жидкого состояния превышает три тысячи градусов!
– Эм‑мо вем‑мно, – промычал Бариев (он заново прикуривал потухшую на ветру сигарету). – Но тут я ничего разъяснить не могу. Только Цирле. Вероятно, у него имеются четкие и однозначные ответы на подобные вопросы.
– И что – при помощи таких ребусов ему удалось общаться с ягну?
– Самое поразительное – да. Цирле брал различные вещества и реагенты, демонстрировал их супостатам, показывал им также модели химических формул, а затем проводил ту или иную реакцию. Ну или опыт, если точнее сказать. Он ведь не только реагентами пользовался. Но еще магнитами, ультрафиолетовыми лампами и другими устройствами.
– Ах, так он еще и реакции проводил? Зачем?
Бариев вздохнул.
– Тут уже совсем сложно… Основная идея в том, что различными показательными реакциями и опытами Цирле удалось выразить не только элементарные, как он выражается, качества и свойства, но также и наиболее общие отношения между предметами и существами. Скажем, симпатия – это притяжение двух разнополюсных магнитов. А страсть – горение воды во фторе.
– А горение меди в парах серы? Чем оно отличается? Это любовь? Или так – мимолетное увлечение?
– Вот‑вот. С моей точки зрения, азбука Цирле – чистая мистика… Однако факт: ягну не только восприняли его сообщения, но и смогли ответить. В тех же терминах! Вы можете себе представить?
Эстерсон попытался.
В красноватом, зловещем свете шевелятся туши пленных пилотов ягну. Перед ними стоит Цирле, разложив на внушительном столе (не важно, откуда он взялся в фиорде Крузенштерна) все свое химическое хозяйство. За его спиной – суровые автоматчики с оружием на изготовку.
Вот Цирле жестом фокусника достает стеклянный флакончик с желтоватой жидкостью (это первый реагент), термос со вторым реагентом, пробирку с третьим. На выносном экране планшета одна за другой появляются объемные модели молекул.
Цирле насыпает красный порошок в жидкость. Бурлят пузыри, выпадает перьями голубой, осадок. На экране тем временем соответствующие модели молекул распадаются, обмениваются атомами, пересобираются в новые соединения.
Затем дипломат берет голубой осадок, смешивает его с черным порошком из пробирки, помещает между электродами вольтовой дуги.
Из компрессора на смесь голубого осадка и черного порошка устремляется струя сероводорода.
Одна за другой трещат вспышки разрядов. Под их воздействием происходит феерически красивая реакция, летят искры, сплетаются струи зеленого дыма и, невидимый глазу, расползается абсолютно нейтральный ксенон, освобожденный от пут алчного фтора.
Экран все больше загромождается моделями молекул, формируя фразу, записанную понятийно‑реляционной азбукой Цирле.
«Мы сбили ваши аппараты. Мы сильнее вас. Мы хотим мира» – вот о чем кипят пузырьки, вот о чем танцует зеленый дым.
Ягну, размахивая свободными щупальцами, аплодируют. Затем самый главный паладин ягну, сосредоточенно кряхтя, подползает к демонстрационному столу и, плеснув водой на кусочек калия, говорит тем самым «Мы тоже».
Эстерсон не смог сдержать улыбки.
– Не верите?
– Честно говоря, просто отказывает воображение. Все, что я могу себе представить, выглядит карикатурно… А вы, случайно, не присутствовали на переговорах?
– Нет.
Эстерсон хотел спросить «А кто присутствовал?», но его отвлек нарастающий гул на востоке. Он отступил на шаг в сторону, чтобы плечистая фигура Бариева не заслоняла обзор, и, приставив ладонь ко лбу козырьком, вгляделся в горизонт против солнца.
Что‑то приближалось.
– Ну вот и все, – сказал Бариев. – Они появились даже раньше, чем я думал.
– Они – это кто? Я не поспеваю за событиями!
– Эвакуаторы.
Приятная дрожь, которая передавалась корпусу субмарины от главных ходовых механизмов, наполняя тело ощущением жизни и скорости, начала ослабевать.
«Юрий Долгорукий» в последний раз глушил реактор и стопорил машины.

«День Мехр месяца Ардибехешт, то есть 4 мая.
Пишу эти строки на борту русского фрегата «Ташкент». Фрегат только что завершил эволюции и перешел на средневысотную орбиту Серова, естественного спутника Грозного. Скоро корабль примет на борт штаб 4‑й дивизии во главе с самим полковником Святцевым, после чего навсегда уйдет из системы Секунды.
Пункт конечного назначения – Земля.
Финальный акт Грозненской драмы нам увидеть не суждено. Здесь следует написать то ли «Все из‑за перестраховщика Иванова», то ли «Спасибо заботливому Иванову». Все зависит от взгляда на веши.
Хочу ли я вечно носить в памяти картину того, как, оставленный экипажем, ушел под воду и там, на глубине, взорвался «Юрий Долгорукий»? Картину, свидетелем которой я не стал благодаря Иванову?
Желаю ли наблюдать, как горстка исправных «Дюрандалей» Оберучева покинет ледовую полосу и перелетит на авианосец, присланный русским командованием? И как одна за другой бутдут подорваны в фиорде Крузенштерна остальные машины, непригодные к немедленному перелету?
Готов ли я, наконец, увидеть гибель Грозного? Следить за тем, как взрывается Секунда, как мчится с невообразимой скоростью, в тридцать шесть миллионов километров в час ее раскаленная оболочка и одна за другой занимаются термоядерным огнем планеты?
Не знаю. Обостренное чувство истории, которым отличаются русские и которое поддерживает их сверхдержаву в неустанном поступательном движении, мне чуждо. А простое человеческое любопытство – чувство слишком неприличное перед лицом глобального исторического катаклизма, которым, несомненно, является эта война и масштабы которого я начинаю понимать только сейчас.

Итак, Иванов.
Товарища Иванова следовало бы назвать человеком, излучающим вселенскую усталость. Но поскольку усталость, как и другие формы дефицита энергии (или, в известном смысле, энергии отрицательной), «излучать» нельзя, Иванов для меня навсегда останется этаким абсолютно черным телом – бесконечно изможденным, но и бесконечно изматывающим своего собеседника.
Иванов – единственный человек, который, сойдя с борта вертолета, оказался одетым в строгий костюм и галстук. Казалось бы, ну и что? Да и ничего, если бы не одно «но»: в последний раз я видел человека в костюме на испытательном полигоне Санта‑Роза в Патагонии. Человеком этим был Марио Ферейра, мой куратор… Ни с чем хорошим строгие костюмы у меня не ассоциируются.
Ну и главное: как назвать человека, который не мерзнет в одном лишь пиджаке на пронизывающем океанском ветру? На палубе субмарины даже бывалые офицеры вроде Бариева не пренебрегали бушлатами, а этот стоял, как статуя командора, и, брезгливо приспустив уголки губ, скреб ногтем полимерное покрытие надстройки. То ли аутично, то ли задумчиво…
Человек ли он вообще, этот Иванов?
Первый и единственный содержательный наш разговор состоялся во время эвакуации ценностей с борта «Юрия Долгорукого», в углу пустой кают‑компании. На столе в такт качке позвякивали два стакана чая в серебряных подстаканниках. Чай у Иванова был такой крепкий, что стакан казался наполненным столярным клеем. На подстаканниках, распластав крылья, парили альбатросы.
Начало разговора по приятности было под стать самому Иванову.
– Господин Эстерсон, если бы вы только знали, как мы волновались за вас, – сказал он, сосредоточенно глядя мимо меня. – Убежали с «Боливара», захватили контейнеровоз, утопили «Дюрандаль»… Так это мы сейчас знаем, что утопили, а тогда думали: разбился вдребезги, где‑то посреди джунглей… А если не разбился? А если не утонул? Если в декабре «Дюрандаль» был найден конкордианскими военными? А если, с началом военных действий, и сам конструктор Эстерсон попал в руки противника?
Иванов поглядел на меня с печальной укоризной. Вопросы его можно было счесть риторическими, и я предпочел молча отхлебнуть чаю.
– Скажите, а что все‑таки стряслось со Станиславом Песом? – внезапно переменив тон на более деловой, спросил Иванов.
– Не знаю… Я катапультировался. Он остался в «Дюрандале». «Дюрандаль» утонул.
– Вы его останки видели?
– Нет. Нашел только воротник его свитера.
– Вы уверены, что это был именно его воротник?
– Никакой уверенности… Послушайте, если это так важно, я могу рассказать все очень подробно. И на карте показать. Где я устроил символическую могилу Песа, где утопил «Дюрандаль», где мы в январе встретили пилота по имени Николай… Вы меня в чем‑то подозреваете?
– Нет, нет, что вы! – Иванов непритворно всполошился и замахал руками, отчего его образ временно переменился с издыхающего лебедя на лебедя мятущегося. – Мы вас любим! А за спасение младшего лейтенанта Самохвальского и его машины, вам вообще отдельный орден полагается!..
Он так и сказал: «любим». Очень мило.
– …Вы знаете, – продолжал Иванов, – что случилось после того, как Самохвальский взлетел с Фелиции на отремонтированном «Дюрандале»? Нет? Он вышел в атаку на конкордианский фрегат «Балх» и уничтожил прямым ракетным попаданием его главный боевой пост! Благодаря этому наш осназ смог высадиться на яхту «Яуза» и спасти труппу Императорского балета России.
– Прямо роман.
– Берите выше. Эпос!.. Но – вернемся к теме. Вы не заметили каких‑либо странностей в поведении Станислава Песа накануне вашего побега? Как вам кажется, почему он вообще решил составить вам компанию?..
Наш разговор о Станиславе Песе я опускаю. Иванов все равно не открыл мне причину своего любопытства, а ответы на его двадцать два невероятно скучных вопроса втиснуть в эту запись не представляется ни возможным, ни осмысленным. Насколько я понял, Иванов полагал, что Пес – агент некоей сторонней силы, и для этого у него имелись основания…
Но какой? Да какая теперь разница… Кем бы ни был пан Станислав, хоть клонским шпионом, мои добрые чувства к покойнику останутся неизменными…
Следующая порция вопросов, заданных Ивановым, была посвящена клонской базе на Фелиции.
Тоже ничего интересного. Я вообще не понял, зачем Иванов их задавал, ведь он располагал множеством разнообразных кадров такого качества, что, казалось, он лично облазил всю Вару‑8 с видеоаппаратом.
– Откуда у вас все это? – полюбопытствовал я, устав от его вопросов. – Вы были на Фелиции?
– После начала войны – не доводилось. Но там недавно побывали другие наши сотрудники… Кстати, если вам интересно, нашелся экипаж «Мула».
– Да вы что?!
– Представьте себе. Их спасательный бот приводнился в двух сотнях километров к востоку от залива Бабушкин Башмак. Несколько дней они дрейфовали в океане. Потом их сигнал SOS был наконец принят муромским фрегатом «Хозяин». Конкордианских звездолетчиков подобрали – везучие сукины дети! Собственно, во многом благодаря старшему лейтенанту Нуману Эреди, командиру «Мула», я и оказался здесь.
– Как я теперь понимаю, на орбите Грозного «Мул» подвергся атаке ягну, которая заставила буксир срочно убраться в район Фелиции?
– Именно это и рассказал Эреди. Без слова «ягну», разумеется. Его показания заставили нас сразу же заинтересоваться Грозным… К сожалению, у нас сейчас большие проблемы организационного плана… Далеко не сразу мне удалось выбить у начальства авианосец и пилотов…
Иванов примолк и, взявшись обеими руками за массивный подстаканник, выпил до дна свой черный напиток (который я по‑прежнему отказываюсь называть чаем) в несколько больших, жадных глотков.
– Ну что же, господин Эстерсон… Я к вам вопросов больше не имею. Теперь перейдем к более приятным вещам…
Сказав это, Иванов посмотрел на меня так кисло, что мне показалось, будто я ослышался и на самом деле речь пойдет о вещах крайне неприятных.
– …Как вы, наверное, догадываетесь, в Южноамериканской Директории вы были заочно приговорены к пожизненному заключению. Но, учитывая экстраординарный характер услуг, оказанных вами России и Объединенным Нациям в целом, на этот приговор можно… как бы помягче выразиться… можно будет впредь не обращать внимания. Но тут возникает вопрос: вы, господин Эстерсон, где хотите оказаться? В родной Швеции или в каком‑либо другом месте?
– Я… Это необходимо решить прямо сейчас?
– Желательно. Я должен буду что‑то определенное сообщить начальству уже сегодня. А оно, в свою очередь, предпримет кое‑какие действия… Чтобы, оказавшись в Европе, вы не стали жертвой того или иного юридического недоразумения.
– А что, они возможны? Недоразумения?
– К сожалению. Положа руку на сердце, скажу, что Европа для вас нежелательна… Конечно, как мы в Москве решим, так в Берлине и сделают, но все‑таки европейцы, с их благоговением перед буквой контрактных отношений… В конце концов, у вас могут возникнуть трудности с работой, и тут уже мы сильно давить на ваших потенциальных работодателей не сможем. Незаконно это будет, понимаете? – Иванов скроил такую гримасу, будто сказал: «Иногда лягушек приходится есть сырыми, понимаете?»
– А Россия? Могу я рассчитывать на Россию? В смысле, жить в ней?
Иванов удовлетворенно кивнул. Он явно подводил меня именно к этому решению.
– Это было бы проще всего. Тем более если бы вы пожелали продолжить карьеру конструктора, наш Совет Обороны мог бы сделать вам очень интересное предложение…
– И с этим тоже надо определиться прямо сейчас? Насчет конструктора?
– Нет, это может подождать.
– Тогда решено: Россия.
(Должен сказать, что из числа решений, которые принято называть «судьбоносными», а таких я в своей жизни принял штук шесть‑семь, это далось мне легче всего.)
– Отлично. Вам надо будет подписать пару документов, но это вы сможете сделать и на борту фрегата «Ташкент»… Вы что‑то хотите спросить?
– Да. Собственно, я так и не понял: почему вы приняли решение полностью эвакуировать Грозный? Если ягну потерпели поражение, то почему бы им просто не убраться из системы Секунды?
– Вам что – никто так и не удосужился объяснить?
– Мне интересно услышать именно ваше объяснение. Вы же самый компетентный специалист по ягну… Или все‑таки Йозеф Цирле?
Не скрою: унылая физиономия Иванова крепко действовала мне на нервы. И, конечно же, Цирле я упомянул не случайно.
Пожалуй, мне удалось его растормошить: Иванов изобразил нечто вроде скептической ухмылки.
– Цирле талантливый импровизатор. Интеллектуал… Товарищ надежный, проверенный… Но все‑таки мой отдел разрабатывает тему ягну с прошлого апреля, а Цирле первый раз увидел представителей этой расы пять дней назад. Так что, смею вас заверить, ваш вопрос попал по адресу. Отвечаю: решение об эвакуации Грозного принято не мною и даже, в известном смысле, не Советом Обороны. Это, как вы выразились, «решение» фактически является главным содержанием наших обязательств перед ягну. В официальном коммюнике для прессы, конечно, будет дана другая трактовка событий, но де‑факто наши инопланетные недруги… или лучше сказать оппоненты, Грозный все‑таки захватили. А обстоятельства сложились таким образом, что и де‑юре мы вынуждены признать права ягну на всю систему Секунды… Точнее, на переработку системы… Если можно так выразиться.
– Но ведь вы могли бы, подтянув сюда несколько авианосцев с тремя‑четырьмя сотнями «Дюрандалей», разбить ягну наголову?
– Я бы выразился осторожнее. Мы могли бы нанести им такой урон, который, в категориях этики ягну, стал бы для них несмываемым позором. Собственно, этот фактор потенциальной угрозы с нашей стороны, этот блеф под названием «Тысяча «Дюрандалей»», и сделал возможным наше соглашение.
– Почему блеф?
– Потому что Генштаб не смог бы выделить сейчас и авиаполка. Полк – это тридцать шесть машин, если вы не знаете. Не до Грозного всем, понимаете?
Я был ошарашен.
– Погодите… Не до Грозного… Вы мне скажите откровенно: Россия войну с клонами… проигрывает?
Иванов посмотрел на меня с любопытством.
– А если, допустим, проигрывает?.. Вы, господин Эстерсон, намерены отказаться от своего решения насчет российского гражданства?
«Да что же ты за иезуит такой!» – хотелось мне выкрикнуть в лицо Иванову.
Но ничего. Хотелось – и перехотелось.
– Я не привык пересматривать свои решения. С такой поспешностью, – веско добавил я.
Взгляд Иванова сразу же потух, вернувшись в свой обычный, «минус‑энергетический» режим.
– Нет, уже не проигрывает, – ответил он. – Но ни о каких масштабных операциях на второстепенных направлениях сейчас не может быть и речи. То же можно сказать и о Конкордии, которая в марте понесла тяжелейшие потери на Восемьсот Первом парсеке. По этой причине, потеряв одну эскадру в сражении с ягну, конкордианское верховное командование не рискнуло присылать сюда вторую. Адмиралы резонно заключили, что дешевле бросить свои израненные войска в районе Новогеоргиевска на произвол судьбы, чем пытаться прорваться к ним с боем.
– Хм… Но если ягну поверили в тысячу «Дюрандалей», почему Цирле или вы не смогли дожать их? Почему не заставили убраться из системы?
– Цирле как раз пытался. И почти дожал. Но тут, к счастью, появился я.
«К счастью, появился я»… В белом фраке, как говорит Полина… Ну до чего же самовлюбленный болван!»
– Вот вы думаете: какой этот товарищ Иванов самовлюбленный болван… Не спорьте, у вас это на лице написано. Но ситуация к утру двадцать девятого апреля и впрямь сложилась очень непростая… А Цирле на переговорах мог таких дров наломать, что к вечеру на Грозном не осталось бы ни одного живого хомо сапиенса. Вот только представьте себе то утро…
Дальше Иванов обрисовал мне то, что я, в общем‑то, и так уже знал. Но, будучи человеком, бесспорно, умным и в своих оценках беспощадным не только к врагам, но и к своим, он заставил меня взглянуть на результаты ночного боя с ягну по‑новому.
«Иван Калита» был полностью выведен из строя.
Большинство «Дюрандалей» не смогли совершить посадку в полуразрушенном туннеле и были вынуждены приземлиться на запасную ледовую полосу, очень слабо оборудованную. Половина машин получила при этом различные повреждения. Но даже исправные истребители повторно поднять в воздух было бы очень нелегко, поскольку вне туннеля возникали почти непреодолимые проблемы с доставкой топлива и заправкой. Поэтому, если бы ягну пожелали, они могли перебить почти все «Дюрандали» на земле.
А пожелать они могли в любую минуту – их истребители непрестанно барражировали вокруг фиорда Крузенштерна. И что с того, что они не «ходили по головам» нашим пилотам, а держались на почтительном удалении? Ясно же было, что, приняв решение атаковать, ягну ровно за полминуты приблизятся на дальность эффективного огня своих позитронных пушек и сожгут всех…
– И вот в такой обстановке Цирле устанавливает контакт с пленными паладинами. Паладины, то есть пилоты ягну, очень рады, что их не спешат убить, а потому всеми силами пытаются понять, чего же от них добивается это человеческое существо. А поскольку мозгов у паладинов по восемь штук у каждого, то понимают они все довольно быстро…
– Вы серьезно – насчет мозгов?
– Как сказать, серьезно… Факт в том, что ягну действительно очень хорошо соображают – по нашим, человеческим меркам. Связано ли это с их полицеребральностью – трудно оценить… У ягну в каждый конкретный момент обычно активен только один мозг, остальные спят. И, таким образом, в мышлении участия не принимают. Формально. А неформально… Как бы там ни было, ягну – невероятно сообразительные существа. Хотя по‑своему ограниченные. Если искать аналогии, мне они почему‑то напоминают североамериканцев шестивековой давности.
– Вот так аналогии…
– Я понимаю, что вам, человеку неподготовленному, подобное сравнение мало о чем говорит. А я в свое время историей Северной Америки занимался. Был в нашем отделе большой профессиональный интерес… Штудировали первоисточники, Тома Клэнси читали, Бжезинского, Джефферсона, «Секс в большом городе»… Оказывается, американцы некогда были лидерами мирового террора. Они бомбили всякие второстепенные в военном отношении государства на основании того, что их модель политического устройства в некоторых нюансах отличалась от американской…
– Шутите?!
– Никак нет. Причем самое невероятное, что этот предлог – насчет политического устройства – считался более или менее приличным… Но нам сейчас важно другое: американцы в ту пору славились крайне болезненным отношением к потерям. Случались у них такие странные войны, когда они исхитрялись потерять человек сто, не больше – в основном пилотов. В то время как жертвы среди неприятельского мирного населения исчислялись десятками тысяч… Это их развратило. И вот в начале двадцать первого века американцы оккупировали Ирак. Ирак – это современная субдиректория Месо…
– Я знаю.
– Делает вам честь. Так вот, в один не самый прекрасный для них месяц североамериканцы потеряли в Ираке тысячу своих солдат. Это, легко видеть, чуть больше тридцати человек в день. Сущая ерунда! Но, представьте, страна была шокирована. И этого хватило, чтобы прекратить оккупацию и вывести из Ирака стотысячный контингент!
– Тогда ясно, почему им в свое время отказали в статусе нации‑комбатанта.
Иванову мое замечание почему‑то очень понравилось.
– Ну да… – сказал он, пряча улыбку. – Можно сказать, потому и отказали… Так вот, если говорить о ягну, перед нами тот самый случай. Эта раса превосходно оснащена и вооружена. Есть оценка, что по совокупному военному потенциалу они в семь–десять раз превосходят Великорасу. В тотальной войне ягну нас раздавили бы. Но в том‑то все и дело, что тотальная война ягну совершенно не устраивает.
– Боятся высоких потерь?
– Да. Ягну присущи крайний индивидуализм и эгоцентризм. Что неудивительно, ведь каждый их индивидуум, за счет полиеребральности, может рассматриваться как замкнутая ячейка социума, состоящая из восьми моноиндивидуумов. Также есть гипотеза, что размножение ягну происходит путем сепарации одного из щупальцев – вместе с содержащимся в нем мозгом. Таким образом, нет ни биологической, ни социальной необходимости в формировании семьи как тесного сообщества двух или более особей. В сочетании с высокой естественной продолжительностью жизни все это приводит к тому, что ягну очень боятся смерти.
– Но и мы, люди, ее боимся.
– Боятся все. Важно – как. Кроме того, как мы в свое время выяснили при изучении личного дневника пилота ягну, добытого нашей поисковой группой на планете Береника, у них есть некая стержневая доктрина. Собственно, в языке ягну она и называется «ось», «стержень». Назвать религией ее по ряду причин нельзя, но отношение к ней у ягну очень серьезное, поминается она в дневнике раз сорок. Доктрину эту можно сравнить с нашим земным ультрапротестантизмом. Основная идеологема очень простая: если ты погиб, значит, ты грешник. Верно и обратное: если ты убил много врагов и прожил долгую жизнь – значит, ты праведник. Разумеется, «грешник» и «праведник» – перевод сугубо условный. Как бывший американист, я бы сказал «факинг лузер» и «лаки сан оф зе битч», то есть «неудачник» и «счастливчик». Но нам, носителям православного сознания, трудно проникнуться фундаментальностью этих понятий…
Хотя Иванов вроде бы и увлекся темой, в голосе его по‑прежнему дребезжал размеренный методизм. Так что я, сам того не желая, был вынужден все время кивать в такт его словам. Ясно, что моя недолеченная голова в конце концов разболелась.
– Хорошо, хорошо. – Я торопливо кивнул (что стоило мне новой вспышки боли в висках). – Я уже понял. Потерь ягну боятся. Но ведь что может быть проще? Боишься потерь – не лезь в чужую планетную систему!
– Вот именно. Это‑то и осталось для Цирле загадкой: зачем ягну вообще нужен Грозный? Что они здесь ищут? Поэтому на переговорах он занял жесткую позицию: ягну, убирайтесь домой! Ягну пытались ему объяснить, что воевать они не хотят, однако система Секунды им очень нужна… Но тут в азбуке Цирле, как назло, закончился карбид цинка!
– Драматично.
– Еще бы. Ягну пытались было использовать для построения своей мысли близкий по свойствам карбид кадмия, но для этого требовалось его синтезировать. А Цирле понял их манипуляции с кадмием совершенно превратно!.. Но тут прилетел я. А поскольку я уже примерно представлял себе, с какой целью ягну появились в системе Секунды, мне удалось вернуть переговоры в конструктивное русло. Цирле действовал как чистый политик, то есть оперировал качественными категориями. Я же сразу перевел переговоры в количественные термины. Фактически я выступил не как дипломат, а как торговый представитель…
Вот тут Иванов наконец и рассказал главное.
И сейчас, когда я пишу эти строки, это главное заставляет меня то и дело поглядывать с опаской в иллюминатор. Ну что там, в космосе? Все ли по‑прежнему? В порядке ли Секунда? Или тератонны раскаленного звездного вещества уже несутся через черное ничто, пожирая планету за планетой, выплескиваясь за орбиту Грозного, растапливая, как воск, обшивку нашего фрегата?
Итак, ягну – пожиратели звезд, охотники за планетными системами.
Так же, как наша современная цивилизация обязана своей космической экспансии триаде дейнекс‑хризолин‑люксоген, могущество расы ягну зиждется на эсмеральдите, люксогене и транслюксогене.
С люксогеном все ясно.
Об эсмеральдите мне, как конструктору, доводилось краем уха слышать. Профессор Эсмеральда Бланкес сто сорок лет назад теоретически обосновала возможность существования так называемой «антиматерии второго рода» или, как еще принято говорить среди физиков, «ортогональной антиматерии». Эсмеральдит – как предсказывала, теория – обладает целым спектром удивительных свойств. Например, он способен с крайне незначительными энергетическими затратами преобразовываться в обычную антиматерию позитронного типа. Но главное: эсмеральдит – это управляемый гравитационный магнит с таким великолепным КПД, по сравнению с которым дейнекс кажется просто бессмысленным куском пластилина.
Поэтому эсмеральдит в отличие от дейнекса не просто можно, но еще и крайне выгодно использовать в конструкции компактных антигравитационных двигателей. И если мы нашли практическое применение дейнексу только для создания эффекта направленной виртуальной массы на борту звездолетов, то эсмеральдит сделал бы энергетически выгодными даже одноместные левитирующие автомобили. Также он позволяет создать мечту наших конструкторов, конвертер «масса – ускорение – гравитация» – устройство, полностью компенсирующее стократные перегрузки! Только подумать, какие космические аппараты можно было бы строить, какую динамику двигателей в проекты закладывать!
Что же касается транслюксогена, то Иванов заявил, даже не попытавшись изобразить притворное сожаление, что не имеет права рассказывать мне о его физических свойствах. Дескать, это действительно важная и, главное, свежая гостайна.
«Достаточно будет, – снисходительно сказал он, – если я вам скажу, что транслюксоген соотносится с собственно люксогеном как несимметричный ди метил гидразин с березовыми дровами».
– Так вот, – Иванов перешел к выводам, – звездолеты ягну, которые мы называем астрофагами, фактически являются мобильными заводами по выработке всех перечисленных субстанций: эсмеральдита, люксогена и транслюксогена. А сырье и, главное, энергию для своих технологических процессов они получают в ходе полного разрушения подходящей планетной системы. В частности, в октябре 2621 года ягну взорвали звезду Моргенштерн, центральное светило одноименной системы в Тремезианском поясе. В качестве инициирующего тела ягну использовали массивную планету Геленда. В результате вспышки сверхновой планета Тирон взорвалась, ее обломки практически полностью испарились. А планеты Зиберта и Шварцвальд сделались непригодны не только для жизни, но и для посещения. Вот так.
Это был именно тот случай, когда полученная информация полностью не соответствовала формату моего, человеческого восприятия.
– В качестве инициирующего тела, вы сказали? – едва слышно пробормотал я.
– Да. Если вы знаете, есть несколько вариантов естественной эволюции звезды, приводящей к ее превращению в сверхновую. Я сам далек от астрофизики, но мой отдел консультировали лучшие специалисты ИКИ РАН. Их вердикт был таков: если на границе ядра Моргенштерна была размещена масса железа, эквивалентная одной пятой количества вещества планеты Геленда, это действительно могло вызвать неустойчивость, достаточную для коллапса и детонации ядра. Что, собственно, по определению и является вспышкой сверхновой.
– А… а как можно разместить столько железа… внутри звезды?
– А чем, по‑вашему, заняты ягну на Грозном? Зачем их звездолеты ушли в недра планеты на десятки километров?
– Отказываюсь даже вообразить.
– И правильно. В настоящее время ягну производят на Грозном закладку системы невероятно мощных, в смысле лямбда‑фактора, Х‑двигателей и эсмеральдитовых преобразователей.
– О Господи… не хотите же вы сказать…
– Именно это я и хочу сказать. Ягну превратят Грозный в гигантский одноразовый снаряд, который будет перемещен X‑переходом в требуемую точку пространства внутри звезды Секунда. Что и приведет к ее подрыву.
– Но… Разве вещество Грозного способно выступить в качестве инициирующего? Ведь, насколько я понимаю, требуются достаточно тяжелые элементы…
– Железа вполне хватит. А общая доля железа в химической палитре Грозного примерно такая же, какая была у Геленды. Около одной трети общей массы. Да, собственно, и у Земли столько же.
– Так это что же выходит… Ягну и Солнце могли бы подорвать, швырнув в него нашу… Землю?
– Собственно, первая наша встреча с разведывательным звездолетом ягну имела место именно в Солнечной системе, в окрестностях Титана. Тогда пилоты с учебного авианосца «Дзуйхо» отлично проявили себя, уничтожив непрошеного гостя за считанные минуты. С этого ЧП и началось расследование моего отдела.
– Но в будущем?..
– В будущем вряд ли сунутся. Во‑первых, Солнце не удовлетворяет ряду важных астрофизических критериев и сверхновая из него не получится. Только новая, а это не тот порядок энергии. Во‑вторых, противокосмическую оборону Солнечной пока никто не отменял. А в‑третьих, мы же с ягну теперь друзья.
– Ах да!
– Да‑да. Вы думаете, они Секунду и пять планет системы получили бесплатно?
– Уверен, они дали вам стеклянные бусы и три отреза шелка.
– У вас милое чувство юмора… Нет, стеклянные бусы не дали. Сказали – не дорос еще. Но шестнадцать магистральных танкеров люксогена я вытребовал. За труды ваши, Оберучева, Цирле и свои… Судя по вашему молчанию, вы эту новость не оценили. Думаете, надо было настоять на стеклянных бусах?
– Я, честно говоря, считаю эти вещи несоизмеримыми. На одной чаше весов – колонизованные планеты со славным прошлым… На другой – всего лишь люксоген!
– Всего лишь люксоген, – с сарказмом повторил Иванов. – Всего лишь люксоген… А вы знаете, сколько топлива осталось в распоряжении нашего флота? Вот конкретно на сей час?
И, не дожидаясь моей реакции, Иванов ответил:
– Ровно одна заправка для двух авианосных групп. Это означает полный стратегический паралич вооруженных сил.
– Его же до войны было… hot' zalejsya!
– Семьдесят восемь процентов люксогена были завозными. Покупали в Конкордии.
– И все равно! Что, сожгли весь? Но как?!
В ответ Иванов произнес нечто загадочное:
– Пантелеев прыгал много. И допрыгался.
– А синтезирующие заводы на Земле?
– Если полагаться только на них, мы сможем перенести боевые действия на территорию Конкордии не раньше ноября. За это время противник успеет подняться из нокаута, в который мы отправили его на Восемьсот Первом парсеке. Война затянется и превратится в кошмар. Наша встреча с ягну – это подарок, который судьба делает раз в столетие.
– И что, шестнадцать танкеров с люксогеном нас спасут?
– Этого достаточно, чтобы на два месяца удовлетворить повседневные потребности флота и провести одну стратегическую наступательную операцию.
– Одну?
– Да. Наш линейный флот получит возможность нанести один, но увесистый удар. А десантные силы – высадить один экспедиционный корпус.
– В клонской столице?
– В Караганде!
Иванов рассмеялся зловещим, трескучим смехом.

Часть третья

Глава 1
Вверх по водопаду

Июнь, 2622 г. 
Водопад‑Минус 
Планета Глагол, система Шиватир 

Катамаран «Подсолнух‑1» (как сообщала клонская надпись на потертом борту) обнаружился именно там, где обещал Вохур, – на соляной отмели близ Водопада‑Минус.
Аппарат был довольно дряхлым, но вместительным. В салоне, накрытом внушительным, изрядно поцарапанным фонарем, помещались десять кресел – они шли двумя рядами, причем первые два являлись водительскими. Нас же было восемь – я, Таня, Индрик, Лехин, Перемолот, Терен, Борзунков и… тихий юноша лет пятнадцати с шоколадными глазами и по‑женски плавными движениями. Юношу звали Ардаром. Вохуру он приходился племянником, это он уговорил нас взять пацана с собой.
– Ардар не вполне готов к Великому Освобождению. Единственный из всех, кто остался в Большом Гнезде. Я был бы по‑человечески благодарен вам, если бы вы… увезли его отсюда.
– Не вполне готов? К Великому Освобождению? – с невозмутимой улыбкой переспросил Индрик. – Вы хотите сказать, не готов морально? Духовно? Или физически?
– Не готов, так сказать, по судьбе… В его гороскопе нет указания на то, что он может спастись. – Вохур горестно насупил седые брови. – Спастись в самом высоком смысле слова «спасение»! Напротив, в его гороскопе есть указание на обратное – он должен спастись в вашем, вполне человеческом смысле этого слова. Лишь недавно мой даймон указал мне на этот печальный факт… Когда Ардар станет старше, он расскажет миру правду, правду о наших общинах. В этом его предназначение. Я уже месяц размышляю об этом. Но до сегодняшнего дня я не знал, каким образом реализуется его предназначение. Ведь спастись с Апаоши, не имея корабля межзвездного класса, немыслимо! Теперь же, когда появились вы, я наконец понял, какой именно замысел был у Творца относительно спасения Ардара…
– И какой же?
– Просто возьмите его с собой. И больше ни о чем не заботьтесь!
– Но если я лично не буду о нем заботиться, – с ироничной ухмылкой заметил Индрик, – Ардара упекут в лагерь для военнопленных и перемещенных лиц. И один Бог знает, как сложится его судьба в дальнейшем. Это трудный жребий!
– Ардар крепкий мальчик. Он выдержит все. Трудности лишь закалят его душу и дисциплинируют его горячий ум. Возьмите его с собой, когда будете улетать. Это главное.
– Но я не могу дать вам никаких гарантий… – начал было Индрик.
– Что такое гарантии? В лучшем случае – самообман! Мне достаточно вашего честного слова, любезный Иван Денисович, – улыбнулся Вохур. – Остальное сделает Творец.
Уж не знаю, что именно должен был рассказать миру этот Ардар… По крайней мере на меня он не произвел впечатления хорошего рассказчика. Возможно, по причине застенчивости, столь свойственной отрокам.
Мы удалялись от притихшей в ожидании рокового преображения столицы манихеев на стучащем, фыркающем, тарахтящем вездеходе – мимо сталагмитовых лесов, мимо брошенных хуторков, мимо заснеженных горок и холмов, мимо нашего «Вегнера», наконец (до чего же величественно он смотрелся – даже накренившийся, безжизненный!). Все то время, которое заняла поездка из крайней северной оконечности нашей воображаемой кирки рудокопа к крайней западной, Ардар молча перебирал шикарные бирюзовые четки. Лишь изредка он поглядывал на сидящую обочь Таню – взглядом, исполненным не то чистого платонического восхищения, не то самого низменного, подросткового вожделения.
А когда фонарь катамарана открылся, он первым вскочил внутрь и забился в угол – волчонок волчонком.
Сообща мы столкнули катамаран в воду – правда, наше «эй, ухнем» растянулось на потные двадцать минут. Потом капитан‑лейтенант Борзунков и Х‑оператор Перемолот долго спорили о том, кто будет вести плавсредство. Борзунков напирал на свое старшинство, Х‑оператор – на свой опыт управления космической субмариной в граничном слое… Спорили они напрасно – оба передних места были, так сказать, «водительскими», рулить можно было и с левого, и с правого. Да и управление как таковое катамарану практически не требовалось – особенно в первой фазе нашего плавания, больше похожего на полет.
По словам Вохура, нужно было лишь удостовериться в герметичности салона, выплыть на середину озерца, а дальше… как писали в старинных руководствах для молодоженов, дальше «природа подскажет».
В нашем случае должна была что‑то подсказать аномальная природа Глагола‑Апаоши.
Водопад‑Минус не зря носил свое гордое имя. Вода в нем текла не сверху вниз, как в нормальных, естественных водопадах, а снизу вверх. Вот такая гидродинамическая аномалия с антигравитационной подоплекой.
Озерцо же сообщалось с одним из боковых ответвлений Водопада‑Минус. Предметы, попадающие в район центра озерца (будь то бревно, человек или катамаран), с известной периодичностью засасывались вглубь, а затем мчались по извилистому, но широкому туннелю, который наконец задирался вертикально и, открываясь на шельфе возле одного из островов архипелага Пепельный, выплевывал рискового путешественника на поверхность океана сквозь водную толщу! Таким образом, предполагалось, что базальтовую плиту, которая отделяет Котел от Колодца Отверженных, мы преодолеем благодаря этому гидродинамическому безобразию.
Я, конечно, предпочел бы другие способы бегства – без аномальных процессов. Мало ли как все эти трюки с антигравитацией скажутся на самочувствии моей Тани – и так не ахти какой бодрой?
Но альтернативные выходы из манихейской преисподней для нашей ситуации оказались совершенно непригодны. Подниматься по лестнице, выдолбленной манихеями в одном из допотопных геологических капилляров, соединяющих Колодец с жерлом старого вулкана на крошечном островке, нам пришлось бы несколько дней. И все это – в кромешной тьме!
А время не ждало. Колесников поклялся, что, если мы в течение 48 часов не выйдем на связь, будет приведен в действие ядерный план решения манихейской проблемы.
Все мы очень нервничали. И, как водится, сыпали плоскими шутками, стараясь не глядеть друг другу в глаза.
Особенно много зубоскалили по поводу ремней безопасности.
Эти ремни конструкцией катамарана не предусматривались. Однако манихеи, хоть и были людьми духовными, возвышенными и чертовски выносливыми, все же нашли время для того, чтобы катамаран ими оснастить.
Это наводило на мысли об экстремальных перегрузках. Но все мы надеялись на пилотские навыки Перемолота…
– Главное, ребята, не забыть, что Вохур говорил насчет острова, – заметил я, когда фонарь катамарана (чуть не написал – «саркофага») наглухо вошел в гермопаз и мы захлопнули забрала своих шлемов.
– Он много чего говорил… Напомни‑ка, – проворчал старший лейтенант Перемолот с переднего сиденья.
– Ну… насчет поверхности. Когда вынырнем – сразу забирать круто на северо‑восток, к ближайшему острову. Если зазеваемся, каюк нам всем. Потому что там у них, видите ли, Водопад‑Плюс еще имеется. Так что смотрите в оба, – сказал я, тайком сжимая Танину руку. Мы предпочли места в самом последнем ряду – как подростки в синематографе.
– Да это‑то я помню… – отозвался Борзунков. – Не бойся, штурвал из рук не выпущу.
– И правильно. «Рука обязана трудиться». Как сказал классик, – вставил Лехин.
– И да поможет нам Свет! – экзальтированно воскликнул Ардар.
Через минуту катамаран заработал водометами – и понеслось!

Мы не проплыли и сорока метров по черной зеркальной глади озерца, как туша катамарана ухнула вниз – мощно, грузно, внезапно. Водопад‑Минус, словно гигантский спрут, схватил «Подсолнух‑1» в объятия и поволок неведомо куда.
Застонала обшивка. Бледно‑сизая слякоть за окнами сменилась пузырящимся темным сумраком.
Позади нас что‑то утробно чавкнуло, затрепетало.
«Только бы водометные движители не подвели», – с тревогой подумал я.
Внезапно стало жарко, все тело пробила испарина – оно, конечно, с кем не случается, когда нервишки шалят. Однако быстрота наступления физиологических реакций угнетала. Ничего себе Водопад‑Минус! Тем временем в животе у меня как будто бабочки принялись порхать. Причем не те бабочки, на коих кивают представители Европейской Директории в тщетных попытках описать физиологию своих влюбленностей. Другие. Бабочки инферно – с жестяными крыльями и стальными хоботками.
А потом не прошло и минуты, как мне вдруг стало до хохота, до истерики щекотно. Кожа зудела, ныла, чесалась – от пяток до затылка. И покалывания весьма знакомые.
Это было похоже… да‑да, на Муть, в которую ваш покорный слуга не раз и не два погружался во время своего первого, вынужденного пребывания на Глаголе. К счастью, окончилось это кинестетическое безумие так же внезапно, как и началось. Все‑таки Бог есть.
Таня застонала. Я повернул к ней свою стремительно пустеющую голову. Сквозь стекло шлема она исподлобья улыбнулась мне и беспечно помахала рукой – мол, все в порядке.
И я вдруг подумал, что если только недавнее Танино признание было искренним, осознанным, ответственным, то я… буду самым счастливым человеком во Вселенной, даже если нам никогда не суждено переступить порог ЗАГСа. Я буду счастлив просто так.
Я погладил ее запястье, вкладывая в это движение всю свою нежность.
Тем временем от кормы катамарана начали накатываться волны вибраций – поначалу робких, потом все более нахальных. Через несколько секунд дрожь утихла и мы буквально влипли в наши неудобные кресла (как тут было не пожалеть об отсутствии комфортных пилотских сидений!).
Я печенками почувствовал нарастающее ускорение.
Захрустели кости.
Все тело как будто сплющилось. Кровь прилила к лицу. Ура! Нас принял в себя и теперь уносил в вышину, на поверхность, невиданный, гигантский псевдогейзер.
Таня судорожно вцепилась в мою руку и зажмурилась, отчего ее лицо приобрело какое‑то детское, виноватое выражение. Между прочим, правильно сделала – я последовал ее примеру. Не смотреть же все время на облупленный салон, выкрашенный изнутри желтой краской, да на лакированные затылки товарищей с вертикальной светоотражательной полосой! (В ассортименте имелся еще кудрявый затылок Ардара – шлема на нем не было по причине отсутствия гермокостюма. Но Вохур заверил нас, что для Сына Света это не критично.)
Я постарался выжать хоть какие‑нибудь положительные эмоции если не из самого путешествия, то из временного бездействия, следуя чтимой в военфлоте формуле «расслабься и получай удовольствие». Эта максима не раз приводила в бешенство моего принципиального друга Колю Самохвальского – он всегда считал, что «расслабиться» – себе дороже, что надо бороться, изыскивать методы…
А вот интересно, что на моем месте делал бы Коля?
Нет, он не стал бы закрывать глаза. Скорее всего начал бы считать скорость нашего аппарата с точностью до третьего знака после запятой. Он такой. Точнее, был такой.
А потом, подсчитав, принялся бы рассуждать о физике процесса. О том, как водица здешняя дошла до жизни своей квази‑физичной. Затем вспомнил бы о местных реках Стиксе‑Косинусе и Стиксе‑Синусе. Попытался бы что‑то такое обобщить и набросал бы в общих чертах две‑три научно‑популярные версии существования подобных водопадов. Глядишь, и журнал «Молодой космос» напечатал бы. Ну, хотя бы в разделе «Письма наших читателей».
А еще Коля в отличие от ленивого и влюбленного меня наверняка выпросил бы у Индрика материалы, доставленные Дастуром и Рассамом. И ознакомился бы с ними – досконально и добросовестно. А Индрик, я уверен, потом бы еще допытывался – что Коля по этому поводу думает. И Коля что‑нибудь обязательно думал бы…
А вот поступил бы Колька в университет – так и не погиб бы. И вся жизнь его пошла бы иначе. Стал бы ученым. Ведь какая светлая у него была голова! Самой продвинутой модели. Там, внутри, все было самое совершенное. Новейшее. И душа, и интеллект, и умище. Какой‑то прямо человек будущего из романа про полдень двадцать восьмого века. Только я совершенство это не уберег. Мы не уберегли. Ну почему он не поступил в какой‑нибудь политехнический?
Стоп. Эту последнюю мысль нельзя проговаривать вслух. Какая‑то она неправильная. Мысль‑инвалид, мысль‑провокатор. Если она верна, тогда получается как у муравьев. Тупые должны сражаться с врагами, а те, что поумнее, – обихаживать матку, без всякого риска для жизни. Главное – муравейник, считаться с муравьями‑солдатами – глупо, а жизнь это такое вот шур‑шур‑шур, когда каждый винтик в своем гнездышке, каждый сверчок – на своем шестке. Как в музыкальной шкатулке.
Нет, я не поклонник такого порядка. Нехристианский он. Механистический. И все же. Все же! Мне кажется, для Кольки можно было сделать исключение.
Впрочем, таким был его выбор.
Ведь никто его не ташил силком в Северную Военно‑Космическую. Никаких тебе папаш‑генералов, воинских династий… Никаких комплексов заученного очкарика вроде «вот вырасту, стану пилотом‑истребителем, буду самый термоядерный и бабами со всех сторон обсиженный».
Просто – решил. Просто – поступил. Всем резонам назло. Да, мама плакала, а папа сердито играл желваками. Но Коля настоял.
Тогда получается, быть героем, отдавшим жизнь «за други своя», – это тоже судьба? И эта судьба ничем не менее интересна, нежели судьба какого‑нибудь первооткрывателя или нейрохирурга?
Только жизнь героя короче. Но что это значит – «короче»?
Разве длительность – не относительное понятие?
Может, за те секунды, которые провел Колька в кабине своего истребителя, атакуя фрегат «Балх», он пережил и прочувствовал больше, чем какой‑нибудь знаменитый тенор или, допустим, великий писатель, доживший до ста десяти лет в своем домике в центральном Крыму?
А ведь скорее всего так оно и было! Кто летал – тот знает: минута в космосе как час на земле. То есть субъективно – это и есть час.
Колькины письма, которые передал мне отец, мои философские догадки подтверждали. Опыта Самохвальский накопил на все сорок полноценных лет. Или на шестьдесят.
Эх, письма‑письма! Я сложил их в папку с гербом, а папку оставил в камере хранения ГАБ, в Городе Полковников. Уверен, в тех подвалах, защищенных мистикой интеллектуального щита Отчизны, они переживут даже ядерную бомбардировку (не дай Бог, конечно). Однажды, если я не вернусь с Глагола, мою ячейку вскроют те, кому положено. И тогда попадут эти письма прямиком в Музей Последней Войны. Прямо в том же Городе Полковников. Будут они висеть там, распятые, как мотыльки, под стеклом на стенде, в компании пробитых осколками скафандров и коллективных фотографий. А под ними будет табличка: «Письма Героя России Николая Самохвальского своему товарищу лейтенанту Пушкину».
«Привет, Саша. Ты обязательно прочтешь это письмо – я знаю, ты жив, иначе и быть не может. Потому что мир справедлив и добр. Особенно – иногда». Так начиналось первое.
У Кольки был мелкий, расхлябанный почерк, с пляшущими разновысокими буквами – совершенно, кстати, не вязавшийся со стройной размеренностью его натуры. Первый абзац мне было достаточно трудно разбирать – мельтешение каракулей сбивало с мысли и даже злило («Ну почему он планшету не надиктовал, как обычно?»).
И со второго абзаца я вдруг начал слышать… слышать Колю, который говорит со мной ровным, мягким голосом. И каждое новое слово с волевыми хвостиками букв неуклонно вырисовывало наиточнейший портрет моего друга. А каждый новый абзац наполнял это зыбкое видение жизнью.
«Я сейчас на Байкале. В реабилитационном центре. Да‑да, растем! Чем‑то напоминает «Чахру». Но не ту «Чахру», где мы с тобой кутили. А ту Идеальную Чахру, которая мерещилась ее устроителям, когда они закладывали первый камень. Ни одного текущего крана, ни одного растяпы среди персонала, ни одного засохшего дерева. И даже птички, кажется, поют, только когда ты хочешь их послушать.
Врачуют здесь методами тибетской медицины – красота! На спину кладут теплые камни, на обед кормят щучьей ухой. Массируют стопы кристаллами кварца и поят эликсирами из белого клевера и рисового отвара… Я не ранен, не волнуйся. Просто командование меня путевкой поощрило. За настырность.
Чем занят? Много и бестолково гуляю. По вечерам играю в преферанс с местными товарищами. Здесь все, конечно, знают: на дворе лихолетье. Все слышали о войне. Но только никто ее не видел – по визору ведь не считается. Я тоже старательно делаю вид, что не воевал. Во‑первых, для здоровья это полезнее, так мне наш врач внушил (сеансы лечебного гипноза – как в Конкордии!) и я его концепцию полностью разделяю.
А во‑вторых, глупо это – таскать прошлое на себе, как черепаха таскает панцирь. Чувствуешь себя профессором из анекдота про трамвай, его когда‑то Переверзев нам с тобой рассказывал, на дискотеке в Медвежьем. Не помнишь? Сейчас напомню, на всякий случай.
В общем, жил‑был один профессор. И был он председателем Комиссии по Атомной и Термоядерной Энергии. Как и все профессора, был он ужасно рассеянным. Ехал наш профессор однажды в трамвайчике, а там как раз медсестра из психушки больных везла на экскурсию. Вот подошла их остановка, вышли они друг за другом, а рассеянный профессор вышел с ними.
Медсестра пересчитывает больных: «Первый, второй, третий, четвертый… А вы кто такой?»
«Я – председатель Комиссии по Атомной и Термоядерной Энергии», – отвечает профессор.
«Пятый, шестой, седьмой», – считает медсестра.
Так вот я боюсь, что если буду всем говорить, что я пилот‑истребитель, Герой России, меня какая‑нибудь медсестра к себе в группу зачислит. Я же здесь форму не ношу – здесь разрешается. Некоторые меня принимают, ты не поверишь, Сашка, за музыканта! Руки, говорят, у вас такие белые, манеры обходительные, пальцы длинные, сразу видно – скрипач!»
А ведь пальцы у него действительно были музыкальные.
Катамаран вздрогнул всем корпусом и, судя по ускорению, заложил глубокий правый вираж. А моя память в очередной раз достроила Колькину руку до полной голографической копии. На правом запястье у него было родимое пятно величиной с пятикопеечную монету. Ведь мог бы удалить, как все, подумаешь дел – полчаса в медпункте. Но – не удалял. Говорил – «это часть меня» и «так естественнее». Он вообще был мастером по части естественности. Источал ее, как цветы – аромат. Поэтому‑то с ним все хотели дружить или хотя бы приятельствовать (кроме девчонок, но с этими ясно – им не естественность нужна, а приторные ужимки, совокупность которых зовется «настоящим мужчиной»). На Байкале Колька тоже был нарасхват.
«Познакомился с бурятским парнишкой по имени Намжил. Намжил учится в первом классе и часто просит меня помочь ему с домашним заданием по арифметике, хитрюга. За Намжилом по пятам ходит его собака, задорная пятнистая дворняга, хвост бубликом. Собаку Намжил назвал оригинально – Девочка. Так и гуляем по берегу втроем – я, Намжил и его Девочка. Сначала, говорит, хотел назвать собаку Цифра, но потом передумал, потому что не решил, какая цифра – двойка или тройка».
Я практически дословно помню то письмо. Описав воззрения Намжила на жизнь и войну («Мы обязательно победим потому, что хорошие всегда побеждают»), Колька принялся рассказывать мне о Фелиции. В подробностях описал свою посадку на эту симпатичную, но далекую и практически необитаемую землеподобную планету. Ту самую, где пропала без вести (я, в припадках какого‑то душевного мазохизма, иногда предпочитал думать, что погибла) моя сестра Полина.
Между прочим, одну очень странную вещь Колька мне написал.
«Помогли мне спастись двое русских, случайно оказавшихся на месте моей вынужденной, – инженер Андрей и его жена Полина. Андрей этот оказался на все руки мастером и, только не падай в обморок, Сашка, за полтора часа починил мой поврежденный в бою «Дюрандаль»! Не подумай только, что я сошел с ума или обсмотрелся клонских сериалов, где в конце тысяча девятисотой серии все матери обязательно должны найти своих потерянных в младенчестве сыновей, все сыновья – своих украденных чоругами сестер и сбежавших невест, а сестры с невестами – древние клады, месторождения хризолина, дейнекса или, на худой конец, самородного калифорния. Но… Будь я неладен, если эта Полина не была похожа на твою сестру! Глаза, форма носа – просто вылитая. Даже в движениях что‑то общее проглядывает, вроде привычки обкусывать заусеницы. И потом, ведь это же Фелиция, а я помню, ты рассказывал о трагедии с той экспедицией! Да, я учил теорию вероятностей. Пятерки получал. И я в курсе, какова вероятность такого события. И тем не менее настаиваю, чтобы ты с этим разобрался. Ведь, кроме вероятности, есть еще Бог. Конечно, разбираться тебе придется уже после войны, когда будет время разбираться в чем‑либо. Но что придется, это наверняка! Если бы я не был таким ослом, я сразу спросил бы их фамилии. Что‑нибудь вроде, «ужель та самая. Полина?»
Увы, обстоятельства не складывались. Не обессудь…» В этом был весь Коля – извиняться за то, что, совершив вынужденную посадку на чужой планете, в ежесекундной опасности быть схваченным или убитым, он не был достаточно настойчив и не выяснил фамилии моей гипотетической сестрицы! «Не обессудь». Нет уж, буду обижаться на тебя всю оставшуюся жизнь, подлый Самохвальский!
Коля определенно хотел быть лучше наших самых светлых представлений о людях. И, надо сказать, в этом преуспел.
«Знаешь, Саша, чего я боюсь больше всего? Нет, не смерти. Я боюсь людей с вялой душой. Такие ничему не удивляются, ни за кого не отвечают, ничем не гордятся. Очень боюсь, что однажды сам стану таким».
Не станешь, Колька. Теперь уже никогда. И, когда мысли мои подошли к этому скорбному выводу, лейтенант Пушкин заплакал.
Слезы выползли из‑под налившихся свинцом век и растекались по щекам. Моя печаль и моя память сплющили меня, как асфальтовый каток пустую банку из‑под ситро. Оцепенело, стало полумертвым вдруг и мое тело – оно как будто растеряло свои защитные оболочки и погрузилось в реактивный гул спятившей воды за стеклом.

Когда я открыл глаза, за прозрачным фонарем катамарана было светло. Конечно, светло лишь по сравнению с чернильной пастью Водопада‑Минус. По нормальным же, земным меркам просто сумеречно.
Катамаран в горизонтальном положении. Подскакивает на мелкой волне.
«Значит, все‑таки выплыли», – удовлетворенно отметил я. Мне даже показалось, что я слышал – где‑то на закраинах сознания, – как громыхнул о воду наш катамаран, подошедший, судя по скрипам и стонам, к последней черте. «Подсолнух‑1» пробкой вылетел из жерла Водопада, пролетел метров триста по баллистической траектории в авангарде пенного потока и вновь приводнился (такой сценарий обещал нам Вохур, который клялся Светом, что сам совершал это путешествие не менее двух дюжин раз).
Я машинально повернулся к Тане. Как она? Однако никакой Тани на соседнем кресле не наблюдалось.
Я зажмурился и вновь открыл глаза. Неприятное ощущение – как будто песка кто сыпнул.
Отстегнул ремни. Встал.
Ах вот она где! Нашлась!
Таня сидела… на коленях у капитан‑лейтенанта Борзункова. Нежные Танины руки – на оплетенном грязной кожей руле катамарана, этакой массивной лемнискате. Нога – на акселераторе. Таня заерзала – искала положение поудобнее.
Ревниво екнуло мое сердце. Везет же Борзункову! Ко мне на колени Таня ни в жисть не сядет, как ни упрашивай!
Однако сам Борзунков был не в состоянии радоваться своему счастью. Поскольку пребывал без сознания – голова безвольно запрокинута назад, шлем снят, вообще непонятно куда делся. Сквозь полуприкрытые веки поблескивали желтоватые глазные белки. Обморок? Заснул? Умер?
Тут же и Перемолот. Выглядит не лучше. Тело безвольно повисло на ремнях, щеголеватый чуб почти касается приборной панели, руки – как крылья мертвой птицы. Шлема, кстати, тоже нет.
Оба с ума сошли? Душно им стало, болезным?
Рядом с Таней, в проходе, стоял, наклонившись к ней, Иван Денисович. К счастью, живой и здоровый. Он что‑то объяснял Тане, но я не мог разобрать что. Звуки убегали, расплывались, как капли керосина на воде. Растягивались, «ооо‑ууу‑э‑иии‑ууу»…
Я попытался крикнуть что‑то бодрое, вроде «Что там приборы? Как живете‑можете?» Но вместо членораздельной речи мои уста исторгли лишь бессвязное угрюмое му‑ме‑мычание.
Правда, Иван Денисович меня услышал.
Он обернулся ко мне. Улыбнулся – одними глазами. Его лицо было измазано машинным маслом и кровью. На впалых щеках нашего командира серебрилась седая щетина. Все‑таки он уже очень и очень немолодой человек. Может быть, ему лет семьдесят даже. Или восемьдесят. Хотя обычно он выглядит от силы на сорок. Но ведь всякое может быть. Медицина у нас – тьфу‑тьфу‑тьфу. Бери молодости столько, сколько сможешь унести!
Я делаю Индрику знак рукой и понимаю, что невыразимо, чудовищно ослабел.
Передо мной крутит кудрявой башкой семасиолог Терен. Вот он пихает локтем Ардара, тот просыпается и начинает с неуместным рвением тереть глаза кулаками. Совсем еще ребенок…
Все это напоминало так называемый «осложненный выход» из Х‑матрицы. При условии, что все отрицательные моменты мы умножим на десять…
«Ну почему Вохур не предупредил? Трудно ему было? Нет, все‑таки манихеи – не люди. Это черти какие‑то! К чему было заливать про «никаких особенных ощущений»?! Пожалел бы хоть своего племянничка… Детеныш на вурдалака стал похож».
Это уже потом, спустя несколько дней, я подумал, что, возможно, пережитый нами психический катаклизм был обусловлен теми роковыми изменениями, которые произошли на Глаголе уже в начале июня в связи с набирающими силу процессами его трансформации. И что, возможно, во времена золотого века манихейства путешествие это было достаточно комфортным. Но тогда я просто злился. Очень злился на Вохура.
Я закрыл глаза. И на несколько секунд вновь пустился в одиночное плавание по зыбким волнам небытия. На сей раз – даже без Кольки.
Стыдно сказать, но я пришел в себя самым последним. Когда катамаран уже стал на якорь возле острова.
А ведь история была феноменальной.
Когда наше утлое суденышко было захвачено Водопадом‑Минус, все его пассажиры с неотвратимостью, свойственной всем настоящим катастрофам, начали впадать в измененное состояние сознания.
Поражала однообразием клиническая картина. Тяжелеет тело, слипаются глаза, мозг погружается в отходы собственной жизнедеятельности (вариант для оптимистов: в сладкий туман иллюзий). Кто, как я, шастал по чащобам воспоминаний. Кто, как Перемолот, обсуждал с женой грядущий ремонт в квартире. А кто, как семасиолог Терен, сочинял трактат на актуальную научную тему. Так или иначе, от реальности мы все отключились.
А между тем злотворные дэвы Глагола не дремали. Наступил критический момент, когда Водопад‑Минус выплюнул наше плавсредство и нужно было очень быстро уходить к острову на полной скорости. В противном случае произошло бы то, чем пугал нас добрый дедушка Вохур: нас уволокло бы в мальстрим парного Водопада‑Плюс, откуда даже жабернодышащие манихеи не возвращаются.
Плюхнул брюхом о воду наш «Подсолнух‑1». Содрогнулся от носа и до кормы. Однако выдержал. Выдержали и двигатели. Но что в них толку, если рулить некому? Если старший лейтенант Перемолот распевает казацкие песни, а капитан‑лейтенант Борзунков заблевал стекло своего шлема?
А эти подлые двигатели, которые выдержали, волокли нас именно туда, куда не надо: в окаймленный серой пеной водоворот, ввинчивающийся в океанскую пучину с напором электродрели.
Спас нас чоруг по имени Эль‑Сид. Тот самый, с планетолета «Счастливый».
По крайней мере так утверждала Таня. – Вы понимаете… мне… ну как сказать… приснился, что ли, Эль‑Сид… Строгий такой, в блестящей юбке, будто железной. Они такие в торжественных случаях надевают. Он сказал мне, так строго: «Таня, ты же обещала уделять мне внимание, когда я умру? Думать обо мне?» Я действительно обещала, но, конечно, мало про него думала. Просто как‑то не получалось. И страшно было. Ну и потом, я была уверена, он все равно не узнает, даже если я буду вспоминать его каждое утро… В общем, я ему так и сказала. Поблагодарила его за все. Извинилась. «Теперь я на тебя не обижаюсь. Теперь я знаю, что ты была очень занята». Это он мне так сказал. Он вообще добрый такой, понимающий. Нам бы всем с него пример брать. А я тогда сказала: «Не обижайся. Ты же знаешь, я тебя люблю!» А он мне и говорит: «Я тебя тоже люблю. Поэтому я к тебе и пришел. Тебе и твоим товарищам грозит большая опасность! Ты должна немедленно проснуться!» Я, конечно, возмутилась. «Я не сплю!» – сказала. Тогда я и правда так думала. «Нет, ты все‑таки спишь, Татьяна! Но сама об этом не знаешь! Сейчас же проснись. Иначе я сделаю тебе больно!» Я засмеялась и попросила, чтобы он уходил. Я не люблю сны, где мне угрожают и всякие глупости говорят. Но он не обиделся. И не ушел. В общем… он вдруг взял… ну даже не знаю, как объяснить… в общем, взял и клешней резанул меня по щеке! Мне стало больно и страшно обидно! Ведь все‑таки лицо! Еще и кровь потекла. От этого всего я… тут же проснулась. И увидела, что нас уносит течением. И что мы движемся прямо туда… куда нам совсем нельзя! Я быстренько отстегнула свои ремни и села вот… на Борзункова. Но тут стало ясно, что я не знаю, куда нужно давить и что нужно крутить. Вот пришлось разбудить Ивана Денисовича. Он, конечно, не хотел просыпаться. И мне тоже пришлось ударить его по щекам. По‑моему, я ударила довольно сильно. Может, даже синяки останутся. Но вы же не обижаетесь на меня, дорогой Иван Денисович?
– Нет, моя дорогая…
– Ф‑фух…
– Ты очень сильная девушка, Танюша, – сказал Иван Денисович. – А можно, я задам тебе вопрос? Ты ничего такого не принимала – я имею в виду, веществ, стимулирующих экстремальный психический ответ?
– Вы имеете в виду наркотики? – ужаснулась Таня.
– Нет. Я имею в виду экспериментальные препараты: новакс, илон, илон‑4?
– Я и названий‑то таких не знаю…
– Не обижайся. Я просто только что проверил свои висюльки. – Иван Денисович похлопал себя по гермокостюму, набитому датчиками, которые были изготовлены уже по итогам общения с клонскими учеными. – Так, на глазок оценил степень воздействия, которую всем нам пришлось испытать во время этого… аттракциона. И, надо сказать, задумался. Чтобы выдержать такие воздействия и вернуться в сознание самостоятельно… В общем, без специального курса химиотерапии, сдвигающего обмен веществ в сторону суперадаптивности, практически невероятно…
Уже потом Таня рассказывала мне, что в детстве пила сырые яйца мафлингов, из которых получают сенокс.
Но тогда она лишь рассеянно пожимала плечами. По ее лицу я видел – больше всего на свете ей хочется сейчас закурить. Что она и сделала, как только ступила на щебенистый берег спасительного островка.
Оставалась ерунда – вызвать вертолеты.

Глава 2
Индрик‑Зверь

2622 г. 
Дно Котла 
Планета Глагол, система Шиватир 

После нашего чудесного спасения из Колодца Отверженных прошли стандартные сутки. За это время все мы кое‑как пришли в себя – отъелись, отмылись и отоспались.
В привычном, родном армейском окружении все, что видели мы там, внизу, представлялось чем‑то вроде длинного, тягостного сна (взять хотя бы массовое «омовение» светом!). Воспоминания о манихеях стремительно отдалились, выцвели, потеряли четкость. Утром следующего дня я уже едва ли сказал бы наверняка, какой масти была умная собака Зири…
Впрочем, хорошо было нам с Таней погружаться в целительные походные хлопоты! А вот у Индрика не было и лишних десяти минут на то, чтобы спокойно, с расстановкой, выпить какао с тостами. Его, как какую‑нибудь блондинистую звезду эстрады, хотели все…
Правда, один эпизод из нашей экспедиции я помнил прекрасно. Я имею в виду, конечно, объяснение с Таней, предложение руки и сердца.
Нет, я ни секунды не жалел о содеянном! Хотя осознавал, что в обычной, связывающей по рукам и ногам обстановке военно‑научной экспедиции я не решился бы на подобный эмоциональный прорыв. И даже не потому, что трус. Просто привычное, человеческое – я имею в виду милую суету быта, товарищи, завтраки‑обеды, планерки и умные веселые разговоры – всегда мешает нам быть собственно людьми. Искренность подменяется вежливой доброжелательностью. Вместо смелости – деловитость, вместо страсти – конфузливые топтания вокруг да около, потому что «нужно быть как все»…
В общем, я был уверен, что поступил правильно. Гордился собой, гордился нами и нашими отношениями. И маленький эпизоду охранного периметра лагеря показал мне, что гордился я не зря, ведь это «мы» действительно существует.
Я проснулся за сорок минут до подъема – просто почувствовал: пора. Постоял под контрастным душем, надел «Саламандру» и вышел из эллинга. Лагерь еще спал. Лишь астроном Локшин, трудолюбиво пыхтя, волок куда‑то свой походный телескоп. При этом он, в нарушение инструкций, забыл закрыть забрало своего шлема.
– Доброе утро! – бросил ему я.
– Действительно доброе! – бодро откликнулся Локшин, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. – Вы тоже заметили?
– Что я должен был заметить?
– Муть разогнало! Около получаса назад. Куда только делась, чертовка! Стояла‑стояла, вата окаянная… На психику действовала… А потом – исчезла!
– Да, Муть – пренеприятная штука, – согласился я.
– Ладно бы только неприятная! Из‑за нее Дунай видно не было!
– Что?
– Дунай. Во‑он ту планету! – Локшин указал пальцем в небеса цвета мокрого асфальта, где висел золотой, в едва заметных темно‑красных жилах серп размером приблизительно в одну треть нашей земной Луны.
– А‑а… Дунай… Извините, я со сна плохо соображаю.
– А теперь – извольте, оптика атмосферы в порядке. Наблюдай на здоровье! Ладно, я пошел, пока солнце не взошло. Нужно успеть все как следует проинспектировать… А то знаете – у меня имеются кое‑какие предчувствия… – Локшин таинственно улыбнулся. – Впрочем, всему свое время!
«Предчувствия» я пропустил мимо ушей. Пожелал отечественной астрономии очередных успехов и поплелся к северной оконечности нашего лагеря, на берег. Никаких особенных планов у меня не было, разве только полюбоваться восходом местного солнца, которое звалось у клонов Шиватир, – зрелищем впечатляющим, успокаивающим нервы и выпрямляющим мысли.
Я остановился в нескольких шагах от охранного периметра. Передо мной поблескивала паутина самого зловещего вида, растянутая между титанировыми шестами с интервалом в десять метров. Наш осназ использовал при устройстве лагеря охранную систему «Арахна», которая могла не только заранее предупредить о появлении непрошеного гостя, но и спеленать его по рукам и ногам при попытке проникновения в лагерь. А в случае необходимости и умертвить, конечно.
Отщелкнув забрало – ведь Муть действительно схлынула, а значит, можно было без усилий дышать тяжелым влажным воздухом, – я с удовольствием закурил. Но не успел я сделать и двух затяжек, как кто‑то нежно тронул меня за плечо.
Таня! Щечки румяные, глаза сияют, из‑под шлема выбилась платиновая прядка.
– Танечка, милая! Как спалось? Вы сегодня ранняя пташка! – сказал я, пожирая ее глазами.
– Даже и не знаю, что вдруг случилось, но где‑то двадцать минут назад я почувствовала, что пора вставать. Необходимо просто! Сбегала в душ – и меня неодолимо потянуло на улицу. Оказалось, не напрасно – здесь стало так красиво! В общем, я вышла из нашего эллинга и зашагала куда глаза глядят. Как вдруг смотрю, кто‑то еще, кроме меня, на волны любуется. Подошла ближе. Оказалось – вы! – Таня очаровательно улыбнулась.
– Вот и здорово! Будем любоваться вместе и всю красоту умножать на два.
Мы стояли рядом, бок о бок, и жадно всматривались в набухающий розовым, лиловым, кораллово‑красным, фламинговым и жемчужно‑голубым горизонт. Вот‑вот из унылого моря нехотя выползет червленый солнечный диск и наступит настоящее утро.
Мы не разговаривали – нам и так было хорошо. Ведь каждый из нас думал не только о своем, но также и о нашем общем. Это, черт возьми, приятно: не сговариваясь, просыпаться вдвоем за сорок минут до подъема просто потому… просто потому, что способности к телепатии свойственны не только манихеям, но и влюбленным.
Хотя и нет никакой телепатии, как нас учат…
Утренний воздух бодрил, даже горячил кровь – и мы с Таней улыбались счастливыми улыбками людей, к которым мир, как избушка на курьих ножках, повернулся самой праздничной своей стороной. Осмелев, я, с молчаливого Таниного одобрения, приобнял ее за талию. Мы могли бы стоять так целую вечность, если бы за спиной не послышались шаги.
– Эй там, на полубаке! – к нам обращался ефрейтор Зиненко, один из бойцов Свасьяна. – Имейте в виду, эта калиточка, – он указал на едва различимый контур, намеченный голубыми рисками на паутинном полотне периметра, – не для вас придумана!
Ага, а то я не знаю. «Арахна» пропускает только человека, имеющего специальные маркерные устройства, так называемые «шевроны». А «шевроны» имеются только на боевой экипировке осназовцев.
– Да я в курсе. Мы и не собирались, – отвечал я неприязненно. Нет, я не обиделся на «туриста». Я просто охранял наше уединение. Скажите, ну как можно не понимать такой простой вещи – когда парень обнимает девушку, к нему не нужно подходить, и к девушке не нужно, подходить к ним обоим просто аморально!
– Мое дело предупредить. С той стороны все заминировано, – буркнул Зиненко и, к моему большому облегчению, наконец развернулся и побрел восвояси, к неприметной сферической будочке, где коротали часы двое его напарников. – В общем, осторожнень…
Я, как воспитанный человек, пока ефрейтор говорил, поворачивался за ним, провожая его взглядом.
Но договорить до конца свое «осторожненько» ефрейтор не успел, потому что Таня, которая все это время послушно созерцала морские дали, вдруг завизжала так отчаянно и пронзительно, что нам стало не до мин.
Мы с Зиненко обернулись как по команде.
И ахнули.
Прямо на нас надвигалась волна. Да‑да, волна – черно‑серая, вспененная, бесконечная. Метра под четыре высотой.
Она катилась с пугающей скоростью. Я был на сто процентов уверен, что несколько секунд назад никакой волны и в помине не было. Ах, как хотелось принять ее за оптический обман! Но природа Глагола, похоже, не предоставляла нам такой возможности.
В лицо хлестнул резкий, с сильным запахом извести ветер.
Послышался тревожный, ровный шум.
Цунами? Вроде как цунами.
Здесь и сейчас? Да, здесь‑и‑сейчас.
Но откуда?!!
Задать себе эти важные вопросы я не успел.
Я схватил Таню за руку, резко захлопнул забрало ее шлема, крикнул «бежим!» и буквально поволок за собой к ближайшему эллингу, до которого было метров двести.
А вот Зиненко, заметил я краем глаза, убегать не собирался. Он стоял, широко расставив ноги, на том месте, где мы только что беседовали, и, очарованный, как видно, гибельной красотой зрелища, исподлобья наблюдал за неотвратимым приближением громадины. А ведь громадина готова была проглотить и его, и нас, и весь наш остров!
Добежать до эллинга мы, конечно, не успели. Нас с Таней накрыло тяжеленное, холодное одеяло. Затем рвануло куда‑то вбок, подбросило вверх, качнуло, перевернуло животами вверх, затем вновь потянуло вниз и, наконец… швырнуло на ту же землю, с которой мы вознеслись, но только пятьюдесятью метрами правее. Все это время, прошу заметить, мы с Таней крепко держались за руки.
В сущности, все обошлось – спасибо «Саламандрам», мы даже не промокли. Разве что Таня сильно испугалась.
Волна была не такой уж и высокой, как мне показалось.
И главное, хвала Господу, она была одиночной. В физике такое, кажется, называется солитоном. А в гидрологии и океанографии – увольте, не знаю.
Подкинув вверх, словно мяч, сторожевую будку с коллегами Зиненко, волна прокатилась через наш лагерь, ударяя в стены эллингов (к слову, все эллинги устояли). После этого она слизнула все, что плохо лежало, с территории склада № 3, который был устроен прямо под открытым небом, и, довольная учиненными опустошениями, последовала своей дорогой.
Мы с Таней, грязные и мокрые, встали и принялись неловко отряхиваться.
Нашептывая Тане всякую ободряющую ерунду, я с тревогой посматривал в море – не приближается ли что‑нибудь повыше прежнего, нам всем на погибель. Но все было тихо.
Из эллингов высыпал возбужденный народ.
– Заодно и умылись, – пошутила по этому поводу Таня. Чаще других в устах сонь звучал вопрос: «Что это было?» Ну и, конечно, родной русский мат. Я давно заметил: в минуты опасности сквернословят даже солисты оперы и балета.
Подтянулись ребята Свасьяна – все как один свирепые, вооруженные.
Встретить рассвет вышел и Иван Денисович – под глазами у него залегли черные круги, губы выглядели шершавыми, потрескавшимися. «Наверняка еще одна бессонная ночь», – подумал я.
– Почему не оповестили лагерь об опасности? – строго спросил Индрик у Свасьяна.
– Видите ли, Иван Денисович… – потупился Свасьян. – Приборы засекли приближение волны, когда было уже слишком поздно. Я не рискнул дать сигнал тревоги, чтобы не спровоцировать еще не проснувшихся людей покинуть эллинги… Это могло привести к… к самым печальным последствиям! Фокус генезиса волны расположен совсем близко от нас, в восьми километрах. А сама она – последствие землетрясения, мы его, конечно, зарегистрировали. Когда‑то у меня был подобный опыт на Ясмине, так я вам скажу, мы еще легко отделались…
Индрик согласно кивнул – мол, действительно легко.
– Ну теперь‑то уж смотрите во все глаза. Кстати, пострадавшие есть?
– Просьб о помощи тоже пока не поступало. Только Локшин требует помочь ему телескоп найти. Будто нам больше делать нечего.
– А Зиненко? – не удержался я. – Волнуюсь за него!
– Да вон же Зиненко идет, – хохотнул незнакомый басок у меня за спиной.. – Как говорится, усталый, но довольный!
Ефрейтор походил на жертву кораблекрушения, выброшенную пресытившимся прибоем – как видно, волна с удовольствием отполировала им пару каменных россыпей. На то, что осталось от его разгрузочного жилета, «лифчика» на военном жаргоне, – было страшно смотреть. Но главное, Зиненко был жив.
Однако всласть позубоскалить по поводу внешнего вида ефрейтора я не успел – воздух прорезал сигнал тревоги.
Все мы поглядели туда, откуда пришла первая волна, с трепетом ожидая появления ее сестры. Таня крепко вцепилась своей рукой в мою руку.
Однако вместо серой, позолоченной солнцем водной горы, катящейся на нас из‑под восходящего светила, мы увидели… мы увидели… летающие черепа мамонтов. С восемью бивнями врастопырку и многочисленными сталистыми наплывами.
Нет, товарищи, я не сумасшедший.
И становиться им не тороплюсь.
Но то, что на нас надвигалось, больше всего на свете походило именно на эти, чудом обретшие способность к воздушным перемещениям, экспонаты из архангельского Музея Природы, где я, будучи школьником, провел не один выходной день, рассматривая и высматривая.
Сказать, что мы удивились, – ничего не сказать.
Мы впали в немое оцепенение.
Мы застыли, окоченели, утратив и волю, и разум.
Потому что это было как в дурацком и страшном кино, причем у тебя лично в этом кино – главная роль! Картинка на экране наполняет дребезжащей жутью пространство вокруг тебя, и обжигает тебе лицо, да‑да, обжигает! Хочется заорать «остановите сеанс!» Но не ясно, кому именно нужно адресовать свои крики…
Обросшие бивнями черепа мамонтов числом под два десятка шли совсем низко над морем. Они двигались строго на нас.
Летели они плавно и быстро, с дребезжащим, раздражающим слух жужжанием.
Вид у этих летающих уродцев был тошнотворный.
Бурый, со сталистыми включениями, цвет самого «черепа» – шишковидного, в ржавых наростах – не попадал в оттенок тоже вроде бы бурых бивней. Вдобавок бивни были покрыты размашистыми кирпично‑красными и оливково‑зелеными пятнами. А несколько глубоких впадин, заменявших черепам глазницы, как будто гноились, исторгая наружу нечто вроде зеленоватой, с желтой жилой, слюды.
А еще что‑то эти гнусные летательные аппараты мне отдаленно напоминали. Сочетание красного с оливково‑зеленым… Нечто такое, из боевого прошлого…
Тем временем сориентировались люди Свасьяна.
Застрекотали осназовские «Нарвалы». Заухал станковый гранатомет.
Само собой, без толку.
Справедливости ради замечу, что особенной опасности со стороны летунов пока не наблюдалось. Если бы они намеревались расстрелять нас из лазерных пушек или из какого‑либо другого энергетического оружия, они бы уже успели сделать это десять раз подряд.
Впрочем, это я понимал. Большинство же из присутствующих– кроме психически несгибаемых осназовцев – уже лежали на песке лицом вниз, закрывая голову руками и исходя ледяной испариной от страха.
– Не стрелять! Прекратить огонь! – орал Свасьян.
«Не‑у‑же‑ли… сей‑час… нач‑нет‑ся», – выстукивало мое сердце.
Наконец и я, не выдержав, бросился на землю ничком.
Незваные гости прошли пугающе низко над землей, а один из них задел нижней парой бивней ближайший к нам эллинг, распоров дюралевую обшивку, как фольгу. Самое дикое, что это никак не сказалось на характере его движения!
Черепа производили впечатление свирепой, угрюмой мощи. Почти наверняка – аппараты военного назначения.
И все же… И все же черепа не плевались пламенем, не сбрасывали позитронных бомб, не молотили нас твердотельными пушками. Благородство пилотов? Некий сложный садистский расчет?
«Но отчего они медлят? Кто бы ни были пилоты, управляющие этими летательными аппаратами, я не понимаю их логики!»
Привстав на локте и неловко вывернув шею, я провожал взглядом последнего из двух десятков пронесшихся над нами уродов… и тут меня осенило.
Непосредственной причиной моего озарения стали те самые пятна – кирпично‑красные и оливково‑зеленые. Такое гадкое сочетание я видел всего один раз. И дело было… на Наотаре! Да, похожие кляксы украшали джипсов!
Неужели случайное сходство?
Стоило черепам удалиться от нас на расстояние, которое самые смелые из нас поспешили счесть безопасным, как я вскочил на ноги. И, строго наказав Тане оставаться на месте, бросился к Индрику.
– Иван Денисович! – выпалил я, помогая Индрику подняться. – Я знаю, что это было!
– Неужели? С интересом выслушаю все ваши смелые гипотезы, Александр Ричардович, – сказал Индрик и, устало улыбнувшись, добавил: – Может быть, вам известны даже имена пилотов, управляющих этими… с позволения сказать… флуггерами?
– Там нет пилотов!
– Вот как?
– Нет никаких пилотов!
– А что же там есть?
– Это джипсы, Иван Денисович.
Индрик посмотрел на меня своим цепким умным взглядом и, помолчав, ответил:
– А ведь, черт возьми, может быть и так! По крайней мере некоторое сходство заметить или сочинить очень даже можно…
– Не нужно ничего сочинять! Тут достаточно интуиции! Да, они не слишком похожи на тех джипсов, которых я лично видел на Наотаре, в системе Дромадер. Но на джипсов они похожи больше, чем на что‑либо иное! Тем более если вспомнить, что один из предметов злополучной Коллекции предположительно является частью тела джипса, которая свидетельствует о его происхождении из данной планетной системы… По крайней мере на этом настаивал тот умерший чоруг… В общем, все сходится!
– Хм… Джипсы это или нет, но кое в чем Вохур оказался прав, – задумчиво произнес Индрик.
– В чем именно? – не понял я.
– Помните, Вохур пугал нас какими‑то демонами?
– «Демонами‑повитухами»?
– Именно! Говорил, вот скоро появятся первые демоны… Так? А что мы сейчас, в сущности, наблюдаем? Правильно, тех самых демонов, исторгнутых, если верить показаниям приборов, некоей полостью, которая вдруг открылась в морском дне неподалеку от нас! Причем сам процесс образования этой полости, по‑видимому, и породил цунами, которая утащила телескоп Локшина! Надо же, как забавно все складывается… А ведь я, признаться, не рискнул тогда толковать слова Вохура насчет этих демонов столь буквально!
– А если бы вы восприняли Вохура буквально, что сделали бы? Объявили эвакуацию? – мрачно осведомился я.
– Даже не знаю. Впрочем, эвакуацию все равно сейчас придется объявить. Во избежание…
Течение нашей беседы было грубо нарушено Локшиным. Расталкивая суетящихся у входа в эллинг локтями, он пробирался к нам с прытью наемного убийцы. Лицо его было окровавлено, глаза блестели как у безумца. К своей груди Локшин прижимал планшет.
– Наконец‑то я вас нашел, Иван Денисович! – выдохнул Локшин и вцепился в предплечье Индрика мертвой хваткой, словно показывая этим: уйти, не выслушав его откровений, Индрику не удастся. – Я вчера весь день пытался к вам пробиться! А этот идиот в погонах… как его…
– Аничкин, – устало подсказал Индрик.
Аничкиным звался временно приставленный Колесниковым помощник Ивана Денисовича, нечто среднее между секретарем, телохранителем и денщиком.
– Вот‑вот, Аничкин. Я четыре раза пытался к вам пробиться. А он все четыре раза сообщал мне, что вы заняты. Причем с таким надменным видом!
– Но я и впрямь был занят, – вздохнул Индрик.
– Но теперь‑то вы свободны?
Индрик посмотрел на собеседника глазами, исполненными скепсиса.
– Что же, дорогой мой товарищ Локшин, я слушаю вас. Десять слов. Лучше – меньше.
– Десять слов? Вы сказали, десять слов? Да вы что, шутите?
– К сожалению, нет. Вы разве не видите, какая обстановка? Итак?
– Еще ничего не случилось, но… – Локшин поднял палец в розовые небеса, – вот‑вот должно случиться! Помните, мы с вами говорили насчет пятой планеты системы? Которую вы называете Дунай? О том, что она приближается к Глаголу?
– Помню. Вы утверждали, будто это приближение ничего сверхъестественного не сулит, поскольку расчет траектории показывает: импакта не будет. Верно?
– Верно.
– И, если мне не изменяет память, конкордианские ученые со станции «Рошни» говорили то же самое, – добавил Иван Денисович. – Что же стряслось? Вы все дружненько ошиблись в расчетах?
– Нет, ошибка исключена… Просто Дунай изменил траекторию своего движения. Я знаю, звучит дико, невероятно, однако это факт! Полчаса назад я произвел очередное визуальное наблюдение планеты при помощи телескопа. Слава Богу, видимость появилась. А также вновь проделал необходимые расчеты. Так вот: траектория планеты Дунай изменилась радикально! Вот взять хотя бы…
– Десять слов или меньше! – сурово напомнил Индрик.
– Тогда скажите, что именно вас интересует! – воскликнул Локшин.
– Меня интересуют выводы.
– Вывод один. Совсем скоро Дунай и Глагол столкнутся.
Я даже присвистнул – поскольку действительно впечатлился. Индрик нахмурил брови и полез за пачкой сигарет.
– Действительно? – щелкнув зажигалкой, спросил он. – И нет никаких шансов, что Дунай пройдет мимо?
– Никаких.
– Но как это возможно? Чтобы астрообъект такой массы столь решительно изменил траекторию… Ну, вы понимаете.
– Не знаю. Но Дунай ведет себя так, будто кто‑то нацепил на него… сто миллионов реактивных двигателей!
– Час от часу не легче, – вздохнул я.
– Между прочим, – меланхолично заметил Иван Денисович, обращаясь ко мне, – слова товарища Локшина проливают свет на концепцию Великого Освобождения, которую совсем недавно изложил нам господин Вохур. Теперь эта концепция уже более не кажется мне… гхм… метафорической.
– Если дальше так пойдет, вскоре нам останется только записаться в манихеи.
– Типун вам на язык, Александр Ричардович, – мрачно усмехнулся Индрик.

Утро выдалось богатым на научные прозрения.
Буквально за завтраком, на котором мне повезло трапезничать рядом с Индриком за длинным, буквой «Г» изогнутым столом, к Ивану Денисовичу, мирно жующему гречневую лапшу с телятиной по‑сычуаньски, причалил вертлявый молодой человек в штатском с ухоженной гривой медово‑желтых волос и серебряным кольцом в правом ухе. В одной руке денди нес планшет, в другой – чашку горячего чая.
«Секретарь какой‑то важной птицы?» – предположил я, исходя из щеголеватого вида пришельца и той очаровательной наглости, с которой он уселся на временно освободившееся слева от Индрика место Аничкина – тот ускакал за добавкой. Однако я ошибся.
– Разрешите представиться, Валерий Крюгер, – сказал наглец. – Аналитик второго отдела.
– Очень приятно, – промычал сквозь непрожеванную телятину Индрик. – Чем… могу?
– Я только что из Гургсара. И, поскольку дело важное, я взял на себя смелость побеспокоить вас прямо за завтраком. Разрешите?
– Разрешаю, – обреченно вымолвил Индрик. – Но, с вашего позволения, я буду слушать вас без отрыва, так сказать, от питания… Голоден как волк. Ничего не ел со вчерашнего обеда!
Крюгер кивнул и, не глядя на жующего Индрика – проявил‑таки запоздалую деликатность! – принялся объяснять:
– Я вел дело танков «Шамшир», сведенных в роту особого назначения «Хавани». И вот наконец получил кое‑какие результаты. Как вы помните, в связи с этими уникальными машинами возникло два вопроса. Первый: по какой причине с танков сняты УВП ЗУР, то есть установки вертикального пуска зенитных ракет. И второй: почему на «Шамширах» вместо настоящих, полноценных плазменных пушек установлены муляжи. Теперь мы знаем оба ответа.
– Ответы на эти вопросы знаю даже я, – сказал Индрик раздраженно. – Все это было снято с «Шамширов» для того, чтобы высвободившийся объем отдать под очень мощные спин‑резонансные сканеры глубинной геологоразведки.
– Да, в самом деле… – стушевался Крюгер и тут же, не глядя на реакцию собеседника, которая, следует заметить, была сдержанно‑угрюмой, затараторил: – Клоны действительно установили на «Шамширах» аппаратуру глубинной геологоразведки. Это дорогостоящее решение – использовать баснословно сложные машины, какими являются «Шамширы», в качестве самоходных платформ для исследовательского оборудования. Однако этому решению нельзя отказать в эффективности. Благодаря защищенности и огневой мощи «Шамширов» ученые Конкордии во время проведения исследовательских работ могли не опасаться ни нападений манихеев, ни воздействия местных аномалий типа «пробой». А система антигравитационного движения позволяла «Шамширам» перемещаться практически по всей поверхности планеты, включая зоны «болот» и «топей».
Нападение, которое осуществили «Шамширы» на нашу колонну, было скорее всего вынужденным, а не спланированным заранее. Когда экипажи танков узнали о нашем вторжении на Глагол, им ничего не оставалось, кроме как спрятаться в одном из своих стандартных укрытий, а именно – в известной вам горе В‑2. Когда же мимо проходила наша колонна, долг вынудил конкордианских офицеров вступить в бой…
– Дорогой мой товарищ Крюгер, – старательно выговорил Индрик, когда в речи Крюгера наметилось нечто вроде короткой паузы. При помощи чайной ложки он вычерчивал снежинки на абрикосовой поверхности желе, которое подали на десерт. – Если это вся информация, которой вы располагаете, то я предпочел бы считать наш с вами разговор… законченным.
– Законченным? Но почему? – недоуменно спросил Крюгер, с обезоруживающей наивностью глядя на Индрика своими по‑женски большими фиалковыми глазами.
– Потому что вся эта информация мне уже известна. А времени у меня – в обрез.
– Ну… Извините. Даже не знаю, что сказать… Может быть, перейдем тогда сразу к модели?
– К модели?
– Да, к модели. Которую построили наши специалисты на основе информации, обнаруженной в уцелевших запоминающих устройствах «Шамширов» и на накопителях одной из больших вычислительных машин Гургсара…
– Построили? Ой как замечательно! Вот с этого и нужно было начинать! – скучавшие доселе глаза Индрика заинтересованно заблестели. – Товарищ Пушкин, не в службу, а в дружбу – принесите‑ка мне кофе, да покрепче.
Я помчался к кофейному автомату, а когда вернулся назад с дымящейся чашкой, на столе перед Индриком вместо тарелок и блюдец уже стоял планшет Крюгера.
На экране планшета светилась красочная трехмерная модель Глагола – тщательно проработанная и даже не лишенная художественности. Планета была выставлена на всеобщее обозрение вместе со всеми своими потрохами, которые представляли собой нечто беспрецедентное. Больше всего Глагол со схемы Крюгера напоминал волейбольный мяч, набитый крупными горошинами вперемешку с мелкими каштанами.
Как я и опасался, мое место справа от Индрика было уже занято, причем не кем‑нибудь, а все тем же назойливым Локшиным. Но качать права я, конечно, не стал.
– …наводят на самые смелые мысли, – продолжал объяснение Крюгер. – Загадочно и происхождение твердых тел, которые заполняют внутренний объем планеты. В клонских документах они называются просто – «камни». Согласно данным спин‑резонансного сканирования, их размер колеблется от десяти до восьмидесяти километров в поперечнике, а в химической палитре доминируют достаточно тривиальные элементы – кремний и железо. Что, само по себе, малоинтересно. Однако методом тетрарного дифракционного спин‑зондирования, при помощи двух пар танков «Шамшир», разнесенных на сто и более километров, роте «Хавани» удалось детализировать данные по нескольким крупнейшим объектам. Были построены точные спектральные диаграммы и созданы их объемные модели с разрешением два метра. Выяснилось, что крупнейшие объекты имеют сложную внутреннюю геометрию… выражаясь бытовым языком, перед нами сырные головы с большим количеством сквозных дырок. А по крайней мере четыре процента массы этих образований приходится на химические соединения, полностью исключающие гипотезу об их естественном происхождении!
Локшин с Индриком затравленно переглянулись – мол, час от часу не легче.
– Известны ли науке другие планеты, содержащие внутри себя… такое вот? – поинтересовался Индрик.
– Отечественная астрография в моем лице, – Локшин горделиво поднял подбородок, – о подобных планетах ничего не знает. Честно говоря, это похоже на какую‑то фальсификацию… Розыгрыш… Или бред психа. К нам в институт, знаете ли, регулярно приходят письма от всяких самородков. Мы их называем «вести из села Кукуево». Один вечный двигатель построит, другой теорию биогравитации на коленке накидает, третий – законы Ньютона опровергнет… Так вот, эта модель – типичные «вести из села Кукуево»!
Крюгер кивнул – мол, оно конечно. И тут же заметил:
– Тем не менее эта модель соответствует данным, которые собрали «Шамширы». Я лично осуществил пошаговую проверку корректности построения модели и должен сказать…
– А вы не могли бы показать несколько «камней» крупным планом? – попросил я из‑за спины Локшина. – И покрутить их немножечко.
– С легкостью!
Ага… Вот он какой… Пористый. Изрезанный канальцами, как будто червями изъеденный, на персиковую косточку фактурой похож… Так что сравнение с сырной головой не очень точное…
А вот по форме объект больше всего напоминал гигантскую грушу сорта «Дюшес» – вроде той, которую видели мы на одном из настенных манихейских рисунков, когда шли через ущелье к Большому Гнезду. И точно так же эта груша была сплюснута по главной оси. Ее вертикаль была, так сказать, принесена в жертву горизонтали. А если ее перевернуть, то…
И тут меня снова пробило дежа‑вю.
Ведь не только в ущелье я уже видел подобную форму!
Но и… снова‑таки, в системе Дромадер, во время Наотарского конфликта!
Именно так, ну вот в точности так выглядел… да‑да, крупнейший астероид джипсов, который получил у нас тогда кодовое наименование «Эльбрус»! Его еще считали флагманом, и торпедоносцы Яхнина тогда крепко отличились, на прощание…
Что же это получается?..
– Что же это получается… – прочистив горло, начал я, обращаясь по большей части к Ивану Денисовичу. – Это получается… снова джипсы?
– В каком смысле – снова джипсы? – осторожно поинтересовался Индрик.
– Этот «камень» – в точности флагман джипсов! Который мы называли «Эльбрусом»! Скажите, товарищ Крюгер, а эта форма сплюснутой груши – она как, типична для «камней»?
– Насколько мы можем судить, если и не совсем типична, то встречается систематически. Так выглядит известная доля крупнейших объектов, наполняющих внутренность Глагола.
Индрик, который все схватывал на лету, принялся рассуждать вслух:
– Ну давайте подумаем… Над поверхностью планеты летают существа, похожие… нет, точнее сказать, вызывающие ассоциации с джипсами – такими, какими их запомнил наш военфлот над Наотаром… И эти джипсы предположительно появились откуда‑то из‑под земли. При этом глубоко под землей мы имеем нечто… напоминающее астероиды джипсов! Так, что ли, получается?
– Я понимаю, что это глупо… Невероятно даже… – Я попробовал было пойти на попятную. – Но ведь сознанию не прикажешь! Оно находит сходство даже там, где его, возможно, нет!
– Так и есть, Саша! – встрепенулся Локшин. – Моя жена‑психиатр рассказывала, что у них в больнице такой тест есть небольшой, для вновь прибывших. Первым делом субчика спрашивают: «В чем сходство между ботинком и карандашом?» Здоровый человек всегда отвечает, что сходства нет. А шизофреник охотно: «Сходство очень даже! И тот и другой оставляют следы!»
Однако Индрику, похоже, было не до психиатрических курьезов. С минуту он размышлял, вяло помешивая сахар в остывающем кофе. А потом заявил:
– То ли вы, Александр Ричардович, гений. То ли вы, Александр Ричардович, сумасшедший. В хорошем смысле, конечно… Но ваше дерзкое предположение уже в который раз прекрасно согласуется с тем, что предрекал учитель Вохур!
– Насчет того, что Глагол является маткой, готовой разрешиться от бремени? – подсказал я.
– Да. А ведь интересная картина вырисовывается! Планета набита звездолетами‑астероидами джипсов. Над ней летают джипсы. Привели нас на нее, кстати сказать, тоже останки джипсов. Всюду джипсы, будь они неладны!
– Послушайте‑ка… – ахнул Локшин, потрясенный догадкой. – Так получается, что если Глагол и впрямь содержит внутри себя звездолеты‑астероиды, то некая неведомая, сторонняя сила объявила джипсам войну!
– Войну? Сторонняя сила?
– Да‑да, войну! Ведь когда Дунай упадет на Глагол, этим вашим джипсам сразу карачун придет! И тем, которые на планете, и тем, которые внутри нее. Всем вообще! Так что на месте джипсов я бы читал отходные молитвы! Если, конечно, они умеют читать. А вот с точки зрения предполагаемых врагов джипсов наоборот – все шоколадно. Шарах планетой – и нет целого вражеского флота!
– Напротив, – возразил Индрик. – Если допущение товарища Пушкина в принципе верное, столкновение Дуная с Глаголом, со всеми его фатальными последствиями, джипсам может быть на руку!
– Почему?!
– А вот почему. Импакт разрушит кору Глагола, расколет планету на несколько частей и тем самым высвободит астероиды!
«Ну голова!» – восхитился я.
Но Локшин не пожелал признать этот факт.
– Не‑ет. Нет. При всем моем, Иван Денисович, уважении. Ну скажите на милость, вы представляете себе порядок энергии импакта? Если не все, то подавляющее большинство объектов, находящихся внутри Глагола, будут уничтожены! Ведь тут вам будет и сверхскоростная ударная волна в твердых средах, и она же в жидких, и чудовищное выделение лучистой энергии!
– И поражающий фактор в виде множественных потоков твердых осколков, – ввернул я трагическим тоном – скорее подтрунивая над Локшиным, нежели желая поддержать его точку зрения.
– Я представляю себе энергию импакта, – спокойно сказал Индрик. – И все мыслимые его последствия. А вы, дорогой Феликс Лазаревич, представляете себе энергию, необходимую для того, чтобы вначале столкнуть планету с орбиты, а затем еще и провести коррекцию траектории, направив ее аккурат в точку встречи?
– Само собой.
– Ну так и подумайте. Если джипсы оказались в состоянии произвести и целесообразно применить колоссальную энергию, значит, они скорее всего в состоянии и оградить свои звездолеты‑астероиды от гибели в результате импакта. Тем или иным образом.
– Не очень мне понятно – каким именно образом…
– Да какая разница! – не выдержал я. – Главное: сбудется еще одно пророчество Вохура! Все разделится на эн частей, а потом на два эн, и дальше, дальше, дальше. В результате родится новое, то есть джипсы, а старое, то есть Глагол, – умрет!
– Ничего не понял, – вздохнул Крюгер.
– Я вам потом как‑нибудь объясню. – Индрик ласково похлопал аналитика по плечу.
Иван Денисович поднес к уху трубку и, дождавшись ответа Свасьяна, ровным голосом без выражения произнес: «Объявляю экстренную эвакуацию всего персонала на космодром Гургсар. Я сказал – экстренную».

Экстренная эвакуация – красивый эвфемизм для бегства без оглядки. А во время бегства принято бросать все тяжелые вещички в спектре от бэтээров до кабельных катушек. Поэтому наше возвращение заняло каких‑то часа четыре, не больше. Все, что могло летать – и «Кирасиры», и средние транспортные вертолеты В‑31 и даже «Пираньи», – поднялось в воздух. Каждая машина сделала по два‑три рейса – и готово!
Ну здравствуй, Гургсар. Давно не виделись.
Небольшое (по нашим меркам) летное поле, в пять километров длиной и два километра шириной с бетонными клумбами зенитных батарей по углам.
Узкая флуггерная стоянка.
Обшарпанный военный городок – покинутый и печальный. Казармы с примыкающим к ним госпиталем (именно здесь я в последний раз «видел» Иссу и общался с незабвенной госпожой ротмистром Хвови Аноширван).
Руины комплекса Х‑связи. Небольшой парк с чахлыми деревцами в кадках с завозной землей. И девятиэтажное здание генеральной комендатуры Глагола с неспешно поворачивающейся вокруг своей оси шайбой наблюдательного павильона на крыше.
Лучшего места для штаба не найти. Да его и не искали…
Именно там, на восьмом этаже комендатуры, я стал свидетелем судьбоносного разговора, который произошел между Индриком и академиком Двинским. Даю голову на отсечение – этот разговор непременно войдет в историю науки. Или по крайней мере в секретную – до поры – часть этой истории.
Академик говорил своим неповторимым скрипучим, хорошо поставленным в аудиториях МГУ голосом. Разве что интонации его из раздумчиво‑занудливых стали теперь агрессивно‑желчными, а лицо осунулось, заострилось и стало похоже на крысиную морду.
Константин Алексеевич давно перестал донимать военных, а заодно и Ивана Денисовича своими гипотезами и своими требованиями – не то махнул на все рукой, не то был занят производством еще более актуальных гипотез и требований. Однако, судя по надменному лицу Двинского, он был невероятно доволен своей решимостью снова наладить диалог.
– На протяжении довольно протяженного отрезка времени я пытался объединить все многообразие физических феноменов, имеющих место на этой невообразимой планете, неким подобием непротиворечивой научной гипотезы, – говорил академик. – И восемьдесят процентов феноменов я одолел!
– Восемьдесят процентов – отличный результат, – уважительно отозвался Индрик.
– К сожалению, добросовестность не позволяет мне назвать этот результат неплохим. Научную теорию я бы уподобил кораблю. Как корабль не может на восемьдесят процентов плавать, а на двадцать тонуть, точно так же и научная теория обязана плавать на все сто процентов!
– А как же исключения, которые, как считали древние римляне, лишь подтверждают правила?
– Только не нужно впутывать сюда древних римлян, которые считали, что мыши самозарождаются в грязном тряпье, а земля стоит на трех китах! – склочно парировал Двинский, – Древние римляне пусть остаются в своем Древнем Риме, раболепствуя у трона своих чудовищных… цезарей. Современная научная теория должна отвечать требованиям современности, то есть быть безукоризненной! Вот так!.. Так о чем это я? Ах да!
Главный предмет моего беспокойства состоит в том, что упомянутые восемьдесят процентов феноменов я могу увязать воедино только при условии, что приму гипотезу о наличии внутри Глагола так называемых эсмеральдитовых масконов.
– Но всего лишь неделю назад вы в моем присутствии называли эсмеральдитовые масконы мистикой! – воскликнул Индрик.
– Я и сейчас их так называю! – оживился академик. – И буду называть! Ведь эти масконы – суть гипотетические, умозрительные образования! Большинство солидных ученых, и в том числе ваш покорный слуга, не верят в их существование!
– Однако если я правильно вас понял, на основе этой мистики вы построили теорию…
– Вот именно! Построил! Это был единственный способ построить что‑либо… Вот поэтому‑то я временно, понимаете, именно временно, в их существование верю! Мой учитель, профессор Пальченко, любил повторять: лучше иметь плохую гипотезу, чем не иметь никакой!
– Мой учитель говорил мне приблизительно то же самое, – кивнул Индрик. – Но как же быть с оставшимися за бортом вашей гипотезы двадцатью процентами феноменов? Могут ли масконы объяснить их?
– Представьте себе, нет! Для этой цели мне придется привлечь еще более несусветную гипотезу! Собственно, я это уже сделал. – Двинский стушевался и спрятал глаза. Вид у него был сконфуженный, словно он только что привселюдно сознался в том, что, втайне от законной супруги, имеет любовницу, да еще и наследника от нее прижил.
– Я весь внимание, Константин Алексеевич!
– Назовите меня идеалистом! Назовите меня чудаком! Назовите меня, в конце концов, мистиком и гностиком! А ведь такие, как академик Балаян и его прихлебатели, не упустят случая это сделать!.. Но я полагаю… я действительно полагаю, что оставшиеся двадцать процентов феноменов можно объяснить, если опереться на реакционное, мракобесное учение профессора Резника о хрононовом излучении.
– О чем, простите? – поинтересовался со своего места Колесников.
– О хрононовом излучении, – глядя на генерал‑майора своими по‑детски близорукими глазами, повторил Двинский и нехотя снизошел до объяснений: – Выражаясь крайне упрощенно, Резник утверждает, что эсмеральдитовые масконы периодически испускают в пространство мощные пучки хрононов.
– Это что‑то из области… Космической инженерии? Эти хрононы?
Честно говоря, я глубоко сомневался в том, что Колесников знает, что такое «эсмеральдитовые масконы», а потому не совсем понимал, зачем он вдруг начал интересоваться хрононами
– Хронон – это, товарищи, не что иное, как гипотетическая частица… – с ленивой лекторской растяжкой произнес Двинский, как будто перед ним сидели не полковники да генерал‑майоры, а студенты первого курса. – Все мы знаем, что некоторая часть физических феноменов микромира может быть объяснена, если мы будем интерпретировать время как особого рода излучение…
– Ах да! Конечно! Вспомнил! – перебил Двинского Колесников. – Что‑то мы такое изучали на факультативе… в гимназии. Между тем мой долг поторопить вас. Все‑таки уже идет погрузка на корабли…
Двинский гадливо поморщился – как будто обнаружил в ароматной ресторанной котлете седой волос шеф‑повара. Однако просьбе Колесникова внял.
– Если переходить сразу к основному следствию из этого безответственного учения – я имею в виду, конечно, учение самозванца Резника, – то считаю нужным заметить: я никогда не подпишусь под подобной ахинеей. И уж, конечно, не возьмусь выступить в защиту этих… детских фантазий на уважаемом научном конгрессе! Но здесь, в порядке, так сказать, эксперимента, признаюсь… – Двинский сделал паузу, как цирковой конферансье перед объявлением самого убойного номера программы, и торжественно провозгласил: – Через хрононы может быть объяснена ретроспективная эволюция!
– При чем здесь ретроэволюция? – спросил Колесников, состроив недовольную мину.
– Как это при чем? Да при том, что, возможно, именно хроноизлучение эсмеральдитовых масконов, расположенных в недрах Глагола под слоем джипсианских астероидов, и обуславливает ретроспективную эволюцию у тех, кому мы противостоим! Я имею в виду, конечно, Конкордию!
– Ну и?
– И если планета Дунай, как предостерегает нас господин Локшин, и впрямь вот‑вот уничтожит планету Глагол, то вместе с ней утратит целостность и констелляция эсмеральдитовых масконов, излучающая хрононы! Стало быть, ретроспективная эволюция во всей Сфере Великорасы либо прекратится полностью, либо радикально изменит свое течение!
Двинский смолк. Молчали и все собравшиеся.
Я лично думал об официантке Забаве и других муромских девках. Что же это они, после импакта кокошники носить перестанут? Допустим. Но что они тогда начнут носить? Беретики? Шапочки с бумбончиками? Сомбреро? А ведь жаль. Кокошник – ужасно живописный головной убор. Жемчуга сияют, золотые нити вьются, не девка, а царевна‑лебедь…
Или, допустим, клоны. Если Глагол взорвется, они собак из священных животных разжалуют. И будут их в квартирах своих малогабаритных разводить. Сейчас‑то это дело у них запрещено, поскольку унижает честь и достоинство сакральной зверюги. Будут мыло из собак варить, на цепь их сажать… Жалко! Хоть в одной культуре собака – друг человека не на словах, а на деле… А теперь – что? Как говорил миляга Ходеманн, аллес капут?
Никогда бы не подумал, что буду так переживать за судьбу планеты, которую иначе как «чертовой» и «проклятой» никогда не называл!
Первым заговорил Колесников:
– С какой же, интересно, скоростью движутся эти ваши… хрононы?
– Их скорость равна практической бесконечности, – отчеканил Двинский. – Хотя и несколько меньше бесконечности теоретической.
– Получается, если Глагол завтра погибнет, послезавтра утром – и не позже – вся Великораса проснется… как бы… с похмелья? – предположил Индрик.
– Не вижу в этом ровным счетом ничего трагического, – твердо сказал Колесников. – Народному Дивану давно пора перестать мыслить и действовать так, будто сейчас седьмой век от Рождества Христова! Вся эта их средневековая подлость, пещерная хитрость, бессмысленная жестокость и религиозный фанатизм – они у меня уже вот где! Так что если пехлеваны с заотарами проснутся вдруг в нашем, родном двадцать седьмом веке, все прогрессивные народы Великорасы будут это только приветствовать. Персидскому безумию давно пора переломить хребет!
– Вопрос только в том, где проснемся мы. И другие прогрессивные народы, – промолвил Индрик печально. – Мы ведь сейчас не в прямом эфире, здесь все свои… Не вижу смысла скрывать тот всем думающим людям известный факт, что Российская Директория тоже пребывает в тенетах ретроспективной эволюции. И живет… как бы это выразиться… не вполне в двадцать седьмом веке.
– Но это же совсем другое дело! – Колесников, как это за ним водилось, весь покраснел от волнения. – Мы черпаем в традициях двадцатого века силу и мужество! Мы подвергаем наследие прошлого творческому осмыслению и без излишнего догматизма приспосабливаем его под нужды сегодняшнего дня!
– Уверен, любой из заседателей Народного Дивана подписался бы под каждым вашим словом. Но, разумеется, применительно к своей родной, зороастрийской традиции. На вашем месте я бы задумался над моими словами, товарищ генерал‑майор.
Я, да и все мы в очередной раз получили возможность убедиться в даре Индрика убеждать или скорее заколдовывать. Колесников, еще минуту назад пребывавший в крайнем душевном возбуждении, вдруг успокоился, посветлел лицом и ангельским голосом промолвил:
– Я понимаю, что вы имеете в виду, Иван Денисович… И все‑таки, что же нам теперь со всем этим делать? Обстоятельства изменяются слишком уж быстро. Я не поспеваю за ними, хоть тресни! Со времени моего последнего доклада Совету Обороны прошел всего час, а уже выяснилось, что нас ожидает не просто столкновение двух малоценных с экономической и военно‑стратегической точки зрения астрообъектов, а катастрофа… всемирно‑исторического значения!
– При условии, что теория самозванца Резника верна! – темпераментно проскрипел Двинский.
– Именно так, – согласился Индрик. – Если теория насчет хрононового излучения верна, на карту поставлено, как бы пафосно это ни звучало, будущее Великорасы!
– Позвольте? Ровно два слова, – вставил я.
– Лучше бы одно, Саша, – сказал Индрик извиняющимся тоном.
– Два. «Исток существует». Так сказал Костадин Злочев, лейтенант ГАБ, перед своей смертью. Теперь я уверен, что эту фразу можно понимать только одним образом: лейтенант догадался, а возможно, выяснил в ходе контакта с манихеями одного из малых гнезд, правду о роли Глагола в ретроспективной эволюции. Глагол – ее исток.
Индрику что‑то в моих словах не понравилось. Он кивнул и довольно прохладно сказал:
– Спасибо за напоминание. Действительно, было такое место в вашем отчете.
«Наверное, досадует на свою память, которая в кои то веки дала сбой. Не вспомнил бы он о Злочеве, если бы не я. Не вспомнил!»
– И все‑таки мне в корне не нравится такая постановка вопроса, – буркнул Колесников.
– Мне тоже. И тем не менее мы – вы и я – должны что‑то решить.
– Да что мы в принципе можем решить?
– Мы можем, к примеру, раздробить Дунай. При помощи калифорниевых ракет, – предположил Индрик.
Шустро семеня коротенькими ногами, Константин Алексеевич Двинский прошествовал к ближайшему столу, где стоял распахнутый планшет, по‑видимому, беспризорный, и принялся быстро‑быстро стучать по клавиатуре узловатым пальцем.
– Да вы что, шутите? – спросил Колесников.
– Ничуть! Это решило бы массу проблем. Во‑первых, остановило бы превращение Глагола в астероидный рой джипсов. Во‑вторых, сохранило бы в целости гипотетические комплексы эсмеральдитовых масконов… Мы помогли бы Великорасе сохранить мировоззренческое статус‑кво! Ведь никто не знает, во что превратится эта война, если обе воюющие стороны вдруг перестанут верить в свои идеалы!
– Не получится… Ничего не получится! – не отрываясь от планшета, провозгласил Двинский.
– Уверены?
– Я только что просчитал. Мощности всех имеющихся в нашем распоряжении калифорниевых боеголовок недостаточно! Мы не сможем гарантированно расколоть Дунай. Разве что повредим его. Так сказать, поцарапаем!
– А если взрывы будут внутренними? Расколем? – настаивал Индрик. – Ведь у Дуная обычная геологическая структура? Твердая кора, жидкое ядро?
– Для успешного разрушения планеты Дунай посредством внутреннего взрыва будет достаточно калифорниевого боекомплекта любого из наших Х‑крейсеров. Тут я и в уме посчитать могу, – отвечал Двинский. – Но взрывать надо на границе ядра и мантии.
– Да как вы вообще себе это представляете, Иван Денисович? – нервно бросил Колесников. – Чтобы осуществить подземные взрывы, да еще в районе мантии, нам пришлось бы пробурить несколько десятков шахт глубиной в сотню, а то и в сотни километров! Однако за оставшиеся до импакта сутки осуществить весь комплекс мероприятий нереально! Мы не располагаем ни временем, ни ресурсами! Поэтому мой вам совет, товарищ Индрик: забудьте про эти самые хронотопы.
– Хрононы, – поправил Двинский.
– Да, хрононы. И масконы. И про ретроспективную эволюцию забудьте. Не наше это с вами дело. Пусть катастрофами вселенского масштаба занимается Господь. У него для этого должны быть и силы, и средства! Наша же задача – эвакуировать отсюда людей и, по возможности, самые ценные трофеи. Остальное пусть хоть в огне горит. Уверен, глядя на Глагол из иллюминатора кают‑компании с рюмкой хорошего коньяка в руке, вы признаете мою глубинную правоту…
– Я сомневаюсь, что смогу наслаждаться коньяком, глядя на то, как в огненном аду будет гибнуть без малого тысяча русских людей, – отчетливо выговаривая каждое слово, сказал Индрик и посмотрел на генерал‑майора в упор. Его взгляд был как удар кинжала. Колесников взгляда не выдержал и отвел глаза.
– Как? Как вы сказали? Тысячи русских людей? – оживился Двинский. – Насколько я понимаю, вы имеете в виду те гипотетические лагеря военнопленных, о которых предупреждали мои коллеги со станции «Рошни»?
– Почти. Только с позавчерашнего дня эти лагеря вовсе не гипотетические. Теперь мы знаем точно, где они расположены, – объяснил Индрик.
– Ну что же, Иван Денисович, сказал «а», говори и «б»! – Колесников, как всегда внезапно, перешел с Индриком на «ты» и, обращаясь уже к Двинскому, продолжил: – Сидят в этих лагерях, товарищ академик, вовсе никакие не военнопленные. Точнее, бывшие военнопленные. А с некоторых пор – бойцы Добровольческой Освободительной Армии. Коротко – ДОА. От кого бойцы этой армии будут освобождать Сферу Великорасы? От чоругов? Как бы не так! От нас с вами! Таким образом, бойцы ДОА есть по определению предатели нашей Родины. Отребье и человеческий мусор!
«Ничего себе масштабы! – ужаснулся я. – Впрочем, Мадарасп говорил мне когда‑то о двух тысячах… Выходит, всего в два раза приврал? Для клона – считай аптечная точность… Тысяча человек предателей! Да откуда столько? Гипноз? Шантаж? Влияние Глагола? А ведь скорее всего!.. Ничего не скажешь, на славу потрудились коллеги майора‑воспитателя Кирдэра…»
Тем временем Колесников не сбавлял оборотов.
– Бойцы так называемой ДОА предали нас и наше дело, – продолжал генерал‑майор прокурорским голосом. – А значит, мы не несем ответственности за их жизни. Точно так же, как мы не несем ответственности за жизни обитающих на Глаголе манихеев, букашек и таракашек, мартышек и орангуташек. Я не вижу никаких причин сожалеть о предполагаемой гибели этих людей!
– А вот я причины вижу, – спокойно парировал эти гневные филиппики Иван Денисович. – Во‑первых, предатель Родины – это категория не моральная, а юридическая. Предателем Родины солдата может признать только суд. И разбираться с каждым конкретным солдатом нужно индивидуально, принимая в расчет все его обстоятельства, состояние здоровья и многое другое! С привлечением соответствующих документальных материалов! К слову сказать, после захвата Гургсара в нашем распоряжении теперь эти материалы есть… Так что с предателями Родины вы погорячились. А во‑вторых, и это важнее, мы с вами – русские. Основной же императив нашей культуры, ежели кто запамятовал, состоит в сохранении, преумножении и защите всего русского в Сфере Великорасы. Являются ли бойцы армии ДОА предателями или нет – в данном контексте не важно, ведь они являются русскими. И это последнее обстоятельство перевешивает все остальные.
Колесников отреагировал нескоро – он сидел, уронив свою тяжелую голову на руки. Затем генерал‑майор издал сдавленный стон. И наконец, повернувшись к Индрику, сказал изменившимся, глухим голосом:
– Все это я понимаю, Ваня… Насчет русских… Как надо понимаю… Но сделать мы ничего не можем. Разве только сгореть вместе с ними. Ты же видел, где эти лагеря! Какие там натриевые гейзеры, тросы… Там ни один флуггер не сядет!.. Вертолет… Бэтээрам по бездорожью туда идти сколько? Сутки, двое? Вот и остается нам одно: действовать быстро и прагматично… Спасать свои шкуры… Трусами быть… и подлецами.
– Что же, товарищи… Значит, будем уповать на научную недоброкачественность теории эсмеральдитовых масконов, – неожиданно подвел итог дискуссии Двинский. – А также и на то, что товарищ Локшин ошибся в расчетах и Дунай пролетит мимо.

В штабе было душно, многолюдно и вдобавок накурено.
Офицеры, ответственные за эвакуацию, в поте лица отрабатывали свой горький хлеб. Остальные, так сказать, сидели на чемоданах.
Среди этих последних были и мы с Таней.
Чтобы не путаться под ногами, мы облюбовали стеклянную шайбу наблюдательного павильона.
Мы стояли у окна, наблюдая за жизнью космодрома. Над головой трещали по швам многоцветные небеса Глагола с символичным серпом рокового Дуная над горизонтом, под ногами копошились жуки‑тягачи и козявки трех военных цветов: хаки, серый, черный.
Я всегда считал себя человеком действия, предпочитающим, чтобы события происходили со мной лично. Но в тот день пассивное наблюдение доставляло мне какое‑то особенное, ни с чем не сравнимое удовольствие.
Мысли о надвигающейся катастрофе придавали окружающим нас пейзажам и военно‑бытовым сценам на летном поле дополнительный, «неучтенный» шарм. Когда я думал о том, что совсем скоро Глагол превратится в астероидную армаду джипсов, даже приземистые серо‑коричневые кряжи вдали переставали казаться мне убогими уродцами… Я даже начал испытывать к обреченной планете нечто вроде тихой нежности. Это как в лирической поэзии – самыми красивыми поэтам всех наций кажутся цветущие сады. Почему? Да потому, что за день облетают…
На космодроме было жарко.
На летном поле, напротив дороги, ведущей на космодром через живописный хутор разновеликих топливных хранилищ, стояли под погрузкой два танкодесантных корабля – «Иван Рубан» и «Цезарь Куников». К обоим тянулись хлопотливые хвосты очередей – боевая техника, трофейное оборудование на грузовиках и платформах, экипаж загубленного «Вегнера», две роты охраны «осназа Двинского»…
Танкодесантные корабли прибыли на космодром четыре часа назад – после того, как Колесников запросил помощи у Долинцева. После обеда мы с Таней наблюдали величественную картину их посадки.
Без заемных ТДК теоретически можно было обойтись, как обходились мы без них раньше. После потери «Вегнера» транспортные возможности нашей эскадры несколько сократились. Но ведь и техники у нас стало меньше, и людей мы потеряли в боях под сотню!
Но примерно в то же время, когда мы наблюдали вылет джипсов из морской пучины, Х‑крейсер «Дьяконов» подорвался на мине.
Х‑крейсер, само собой, получил большую пробоину. Но, главное, в результате взрыва был поврежден оружейный погреб № 5, где в этом походе хранились плутониевые боевые части для торпед.
Содержимое погреба тоже пострадало. Ну а какими приятными и полезными качествами обладают разрушенные плутониевые БЧ?
Правильно, токсичностью и радиоактивностью.
Экипаж «Дьяконова» под началом горбоносого угрюмца кавторанга Торпилина действовал строго по инструкции. А именно сразу же опорожнил погреб в открытый космос. После чего «Дьяконов» совершил посадку на дальней западной оконечности космодрома Гургсар.
Из экипажа Х‑крейсера были сформированы две ремонтно‑восстановительные бригады.
Первая бригада производила наружный ремонт корпуса (попросту – заваривала дыру). Вторая же занималась дезактивацией внутренних помещений. Ребята в «Гранитах» третьей тяжелой модели расхаживали по коридорам «Дьяконова» и опрыскивали все, что видели, спецраствором.
С нашей верхотуры было отлично видно – «Дьяконов» стоит в громадной луже радиоактивной воды. На зеркальной, черной поверхности лужищи плавает салатового цвета пена. С каждой минутой лужа становилась все больше, а хлопья пены громоздились все выше.
Так вот… Хотя прогноз относительно «Дьяконова» был положительным и оставлять его на Глаголе никто не собирался, о погрузке техники и, главное, людей на Х‑крейсер до времени не могло быть и речи.
Но что же делать, ведь времени на эвакуацию – в обрез?
Командование в лице уже знакомого мне генерал‑полковника Долинцева вошло в наше положение и прислало на Глагол два ТДК. «От сердца отрываю!» – я так и представлял себе, как это говорит Долинцев, похожий на засушенного кузнечика (у которого уж точно никакого сердца нет). Да, не хотелось товарищам из ГАБ оставлять на погибающем Глаголе хитроумную научную аппаратуру клонов…
Я могу понять рвение товарищей из ГАБ.
Если от потери пары лишних флуггеров никто в нашем военфлоте – и уж тем более в нашей науке – особенно не пострадает, то потеря клонской научной машинерии может оказаться бомбой замедленного действия. А вдруг клоны в результате многолетнего изучения Апаоши оказались на пороге некоего неожиданного открытия, которое завтра перевернет все наши представления о войне?
Ведь Конкордия – она если в чем и слаба, так это в материальном воплощении идей. Особенно когда воплощать их нужно массово, в сотнях и тысячах экземпляров. А по части самих идеек, а также нисхождения оных в один‑два‑пять уникальных образцов, клоны и нашим дадут фору. Бывало, склепают чего‑нибудь – наши спецы потом диву даются, как это энтли, с молотком и зубилом в руках, обогнали русскую науку на двадцать, а то и тридцать лет! Конечно, нужно быть идиотами, чтобы позволить Дунаю угробить все это богатство. Тем более что в условиях военного времени мы просто не имеем права отставать от клонов хоть в чем‑нибудь…
А ведь еще на Гургсаре находились и сами клонские ученые, и сдавшиеся в плен расчеты одного ракетного дивизиона ПКО… Им ведь тоже место нужно! Все эти люди были временно расквартированы в казармах, что располагались по левую руку от комендатуры. Их курировал не кто иной, как Ферван Мадарасп. Первые группы пленных, под охраной ребят Свасьяна, уже двигались к «Ивану Рубану», чтобы занять места в одном из танковых ангаров.
Кроме «Дьяконова», на летном поле космодрома Гургсар X‑крейсеров больше не наблюдалось.
Да оно и понятно. «Ксенофонт» и «Геродот» находились на орбите, готовые немедленно уничтожить любой клонский корабль, который рискнул бы выйти из Х‑матрицы в окрестностях Глагола. На случай появления серьезной клонской эскадры был предусмотрен вызов дежурной авианосной группы с Восемьсот Первого парсека. Однако к подобной возможности никто всерьез не относился – и Колесников, и Долинцев были уверены, что у клонских адмиралов развилась «икскрейсеробоязнь» и они не рискнут сознательно подставлять свои крупные корабли под удары невидимых и неслышных убийц.
С воздуха космодром патрулировали «Орланы» и «Пираньи». Колесников опасался (и вполне небезосновательно) повторного появления джипсов. Да, первая партия летучих уродцев вела себя мирно и, набрав высоту в районе устья Стикса‑Косинуса, вышла на орбиту, где была потеряна нашими радарами. Но кто знает, может, в таинственных недрах Глагола прячется кое‑кто поопаснее? И, главное, поагрессивнее?
Насыщенная событиями жизнь космодрома Гургсар, а также близость Тани пробудили во мне спавший доселе дар красноречия. Я, упиваясь своей компетентностью, комментировал все, что видел. Я сыпал шутками. Я рассказывал истории из жизни и травил армейские байки. И главное, Тане все это нравилось! Мрачные мысли о судьбе остающихся на Глаголе людей мы с Таней в сознание не допускали. «Толку нет, одни расстройства», – как говаривала тетя Люба, буфетчица с «Дзуйхо».
– А вон там, Танюша, видите руины? Там располагался узел Х‑связи… А в том госпитале я лежал после своих странствий вдоль каньона Стикса‑Косинуса… У меня такие видения были – не пересказать. Настоящее путешествие героя по лабиринтам бессознательного. Тем более что с анестезией у них было как‑то странно, доктора половину процедур проводили по принципу «грамотно зафиксированный пациент в анестезии не нуждается»… Пожалуй, моя жизнь теперь – она на две части делится. Жизнь до госпиталя. И жизнь после него.
– И какая из этих частей интереснее? – поинтересовалась Таня.
– Вторая – по сумме показателей – интереснее. Я увидел столько… незабываемого! Познакомился в вами… С Иваном Денисовичем…
Я говорил все это, не сводя восхищенного взгляда с правильного Таниного лица. Я любовался линией ее скул, матовой белизной кожи, даже свежим порезом, оставшимся на ее щеке после нашего бегства из Колодца Отверженных на катамаране… Выражение Таниных глаз было, как всегда, мечтательным и вдохновенным. Как вдруг ее царственные брови сошлись вместе и лоб прорезала озабоченная складка.
– Саша, посмотрите, что это с ним?
– С кем?
– С Х‑крейсером!
Я нехотя поглядел в окно. Ну что там в самом деле может быть с Х‑крейсером? Около получаса назад обе бригады покинули корабль в кузове универсальной ремонтной машины, ее ни с чем не спутаешь благодаря двум паучьим лапам сварочного аппарата.
Однако Таня была права.
С «Дьяконовым» действительно что‑то происходило.
Он закутался в зыбкое марево желтоватого колеру и издавал звук, похожий на тысячекратно усиленный свист кипящего чайника.
Желтый туман бежал вихрями, над вытянутой тушей «Дьяконова», как оводы над пасущейся коровой, вились белые искры. Звуки становились все громче. Жестяной короб нашей наблюдательной шайбы мелко задрожал.
– Он что… взлетает? – спросила Таня.
И вдруг я понял: да, он действительно  взлетает. Просто я никогда не видел взлет Х‑крейсера с такого расстояния и с такого ракурса.
Но кто принял решение о взлете без экипажа?
«Неужели боевая тревога?!» – стучало набатом в моем мозгу.
Мне вдруг стало очень тревожно. Происходило что‑то неправильное, ужасающее.
– Давайте спустимся в штаб. Умоляю, быстрее, – прошептал я.

Штаб пребывал в прострации.
В зале было тихо, но тишина была именно такой, какой она бывает, когда два десятка изумленных людей пытаются делать вид, что ситуация под контролем, дабы не создавать паники.
Один лишь Колесников, краснолицый и свирепый, как дикий вепрь, не считал нужным скрывать свой гнев. Напротив, он метал громы и молнии.
Остальные стояли, едва не прилепившись носами к оконным стеклам. Правда, смотреть было особенно не на что – взлет «Дьяконова» уже состоялся.
– Вы можете дать четкий и однозначный ответ, кто именно находится сейчас на борту? – допрашивал Колесников капитана третьего ранга Грачинского. Он командовал ремонтниками и дезактиваторами, которые работали на «Дьяконове» и невесть почему только что вернулись с летного поля.
– Я троих только видел… Инженера Тилля, Х‑оператора Епифанова и навигатора Нушича.
– Троих?
– То есть нет, четверых. Еще там был Иван Денисович.
– Индрик?
– Да, – кивнул Грачинский.
– Вы уверены насчет Индрика?
– Конечно, уверен. Как я могу быть не уверен?..
– И на каком же основании вы пустили этих товарищей на борт Х‑крейсера?
– Но на каком же основании… я… простите пожалуйста… мог их не пустить?
– Вы что, товарищ Грачинский, издеваетесь? Ремонтная бригада подчиняется либо командиру корабля, либо…
– Прошу меня извинить, Демьян Феофанович… Я совсем забыл… Торпилин был пятым…
– То есть их все же было пятеро? – багровея, спросил Колесников.
– Да. Пятеро.
– Что у вас в школе по арифметике было, товарищ капитан третьего ранга? Сначала трое, потом четверо… Теперь уже пятеро… Я сейчас еще что‑нибудь у вас спрошу, и окажется, что их было десятеро!
– Не серчайте, Демьян Феофанович… Волнуюсь я очень… И за ребят волнуюсь… И вообще… Не понимаю я, что происходит…
В отличие от Грачинского я уже начал понимать, что происходит. Только боялся признаться себе в этом.
– То есть все‑таки пятеро?
– Да. Индрик, Тилль, Епифанов, Нушич и Торпилин. Командир сказал… что они с Иваном Денисовичем должны срочно проверить ядерные погреба. Я предложил им свою помощь. Но они ответили, что помощь им не требуется, что, мол, сами справятся. Также командир приказал отвести обе ремонтно‑восстановительные бригады к зданию комендатуры. Мы только к краю летного поля подошли, а тут они уже и… взлетели!
– Ну что там? – спросил Колесников, обращаясь к Аничкину, который как раз колдовал над терминалом связи.
– Ничего. Как и следовало ожидать.
– Ох уж я этого Торпилина!.. За самоуправство!
Стоило Колесникову произнести эти слова, как двери распахнулись и перед нами предстал капитан второго ранга Торпилин собственной персоной. Лицо у него было осунувшимся, нервным. Волосы – взъерошенными. Два пальца на правой руке капитана были кое‑как забинтованы. Из‑под повязки сочилась и капала на пол ярко‑алая кровь.
Все мы воззрились на вошедшего, как на восставшего из мертвых.
Торпилин обвел зал инфернальным взглядом, быстро прошествовал к столу Колесникова, на ходу отстегивая перевязь, и, приблизившись к генерал‑майору, положил свой меч прямо перед ним. Брякнули о полировку стола богатые капитанские ножны.
Во время этого демарша никто, в том числе Колесников, не проронил ни слова.
– А теперь… – глухим голосом сказал Торпилин, – теперь можете… судить меня.
На лицах собравшихся застыло выражение недоброго недоумения.
– Может быть, для начала вы… объяснитесь? – предложил Колесников.
Торпилин отрицательно замотал головой.
– И где, черт возьми, Индрик?
Торпилин указал забинтованными пальцами в сторону окна. Медленно, как пьяный.
– Он на «Дьяконове»?
– Да… С ним Нушич, Епифанов и Тилль.
– И что, позвольте спросить, они там делают?
– Летят.
– Конкретнее?
– Извольте… Нушич, Епифанов и Тилль выводят корабль на орбиту, программируют автопилот и калифорниевый боезапас в погребах номер два и три. Иван Денисович, я так думаю, курит.
– И куда они направляются?
– Я полагаю, догадаться не сложно. – В голосе Торпилина послышалась мрачная ирония. – Вариантов практически нет.
– Я хотел бы услышать прямой ответ на свой вопрос. От вас лично. Как от капитана вверенного вам Х‑крейсера «Игорь Дьяконов».
– Автопилот будет выставлен на достижение планеты Дунай. Х‑крейсер материализуется в недрах планеты. После чего будет осуществлен синхронный подрыв всего калифорниевого боезапаса, находящегося на борту корабля.
Таня ахнула. Негромко, но я услышал.
– Да вы хоть понимаете, что вы натворили?! – взревел Колесников.
– Да, я понимаю, что мы натворили. Я восемнадцать лет на флоте. И я готов отвечать за свои решения по законам военного времени, – устало кивнул Торпилин.
– Вы хоть понимаете, что при вашем преступном попустительстве погибнут четверо человек?
– Один. Один человек погибнет.
– ?
– Осуществив все необходимые процедуры, Нушич, Тилль и Епифанов покинут борт «Дьяконова» на штатной спасательной капсуле. Это произойдет… – Торпилин посмотрел на часы, – …через семь минут.
– А Индрик? Почему не с ними?
– Это невозможно. Кто‑то должен осуществлять мануальный контакт со старт‑панелью… Вам должно быть это известно. Я хотел заменить товарища Индрика и осуществить Х‑переход лично. Но получил категорический отказ. Дважды.
Тем временем Колесников как будто говорил сам с собой.
– …погибнет новейший, ценнейший корабль, в котором так нуждается сейчас наша Отчизна! – рычал он в каком‑то дурном самозабвении.
– Да. «Дьяконов» погибнет. Но зато жизни тысячи наших соотечественников, находящихся сейчас на планете Глагол, будут спасены! И многое другое… Я думаю, нет нужды в сотый раз повторять, все знают уже… Тысяча жизней против одной. Разве это не справедливо? Я полностью согласен с Иваном Денисовичем. Я принимаю его аргументы. И я… я преклоняюсь перед ним! – Произнеся последнюю фразу, Торпилин, который все это время смотрел на стол со своими ножнами, поднял на Колесникова глаза, которые горели сознанием собственной правоты.
Но генерал‑майор так просто не сдавался.
– Нет, вы не понимаете, что вы натворили… Вы не понимаете, – бормотал он. – Иван Денисович способен… да он кого угодно способен околдовать… Ему просто невозможно противостоять! Он просто… невозможный человек! Да вы хоть понимаете, что тысяча предателей из ДОА не стоят одного седого волоса с головы товарища Индрика?! Одного дня этого человека они все не стоят! Господи, Твоя воля… Да как он мог… Черт с ним, с Х‑крейсером… Железо. Дорогущее, но все равно железо… Но это… Это… Почему?.. Не надо было…
Тут у Колесникова закончились слова. И его речь превратилась в бессвязный лепет уязвленного в самое больное место немолодого человека.
– Но ведь есть еще ретроспективная эволюция! – из‑за консоли видеонаблюдения за воздушным пространством раздался скрипучий голос академика Двинского. Я и не подозревал, что он тоже здесь, в штабе, настолько неприметна была его согбенная фигурка. – Полагаю, это было самым весомым соображением… Ведь товарищ Индрик в отличие от вас, Демьян Феофанович, действительно верит в науку! И воспринимает всерьез те советы и предостережения, которые наука дает армии!
Двинский был единственным человеком из числа принимавших участие в операции «Очищение», способным сказать подобное в лицо Колесникову в такую минуту. Иван Денисович – тот тоже мог, но только никогда не сказал бы. Скорее сделал бы так, чтобы все дошли до правды и без его слов. Однако Колесников отреагировал на выпад Двинского с неожиданным спокойствием:
– Вы правы, Константин Алексеевич. И это обидная для меня правда. Но не обо мне сейчас речь. А о том, что происходит. Я считаю… что товарищ Индрик… совершил подвиг. Оценить который по достоинству нам еще предстоит.
Я издал тихий вздох облегчения.
Колесников снял с моей души тысячетонный груз. И не только с моей.
Потому что не только кавторанг Торпилин, но и все мы преклонялись перед Индриком.
Генерал‑майор зашагал к дверям.
За Колесниковым гурьбой потянулись и все мы. Никто не спрашивал, куда и зачем мы идем. Поскольку было ясно – мы спускаемся на летное поле космодрома. Чтобы там, на вольном воздухе, пронаблюдать взрыв Дуная, который последует с минуты на минуту, когда Х‑крейсер «Дьяконов» материализуется внутри планеты. Если автоматика корабля не откажет и не подведут сложнейшие агрегаты движения в граничном слое Х‑матрицы.

Спустя двадцать семь минут после взлета Х‑крейсера «Дьяконов» в небе над Глаголом наблюдалось редчайшее астрофизическое явление – полное разрушение планеты вследствие внутреннего взрыва.
Не стану врать – видно было очень плохо. Ведь атмосфера, день, серо‑сизая дымка, которая в это время суток на Глаголе неизбежна, как победа гуманизма.
Просто Дунай, бледный и немощный, распался на множество звездочек, которые быстро погасли. Наверное, из‑за изменения отражающих свойств обломков планеты – то ли под воздействием температуры, то ли за счет громадных облаков пыли и газа.
И – больше ничего, кроме серой дымки.
Да, Локшин успел кое‑как наладить клонский телескоп. И персонал комендатуры кое‑что заснял для истории. Однажды, сидя в мягком кресле с чашкой кофе, я, наверное, увижу все это в увеличенном, почищенном, отредактированном виде. Если захочу. Но в те мгновения все самое интересное происходило не в небе, а в моей душе.
«Иван Денисович… Дорогой Иван Денисович… Как же так?» – повторял я про себя.
Да, это нелепо, по‑девичьи как‑то. Но ничего более умного мне в голову не приходило.
Итак, вспышка была неказистой, так и тянет почему‑то сказать «небрежной». Никогда бы не подумал, что тридцать восемь БЧ мощностью шестьсот мегатонн каждая взрываются так невыразительно…
Но сомнений не было: всплытие «Дьяконова» в недрах Дуная состоялось. И если бы не гибель нашего кумира, многие из нас закричали бы в ту минуту «ура».
– Прошу почтить память спецуполномоченного Совета Обороны Ивана Денисовича Индрика минутой молчания, – надтреснутым голосом произнес Колесников.
Мы сняли головные уборы – у кого они были.
Кажется, Таня заплакала. А я? Я – нет.
Я лишь почувствовал, что в моем сердце стало на один ледяной осколок больше. И что осколок этот никому и никогда уже не вытащить. Разве что Господу Богу. Но это будет нескоро. Наверное – после смерти.
Генерал‑майор Колесников больше не гневался. Не брызгал слюной, не кричал.
Он стоял на летном поле дольше всех, всматриваясь в серые небеса, будто ожидал увидеть Индрика, летящего к нам верхом на одном из обломков Дуная.
«Они ведь с Индриком однокашники, вместе начинали. Друзья были – не разлей вода. Если ты не в курсе…» – шепнул мне на ухо Свасьян.
Я и впрямь был не в курсе. И никогда не догадался бы о давней дружбе Индрика с Колесниковым. Уж больно хорошо играли они чисто служебные отношения, ни один Станиславский не подкопался бы. Уж больно темпераментно ругались. Да и на вид сверстниками они не казались, все время думалось, что Индрик – младше…

…Он и бегает пить во Тарый‑речку,
Он бежит, бежит – вся земля дрожит.
Прибегает он во Тарый‑речку,
Забродит он да по шеточку,
Он и воду пьет, как ушатом в себя льет,
Как Тарья‑речка сколыхалася,
Сколыхалася, раскачалася,
Раскачалася на двенадцать верст…

Была в этом приблудном отрывке из былины какая‑то потаенная правда. Которую мне предстояло еще понять, может быть, спустя годы. Да и на поверхности слов было рассыпано кое‑что очень подлинное, точно подходящее к моменту. От забав волшебного единорога‑индрика колыхалась на двенадцать верст Тарый‑речка. А от деяний Ивана свет Денисовича – раскачались небеса над планетой Глагол. И не на двенадцать верст, а как бы не на тысячи парсеков. Если теория Двинского‑Резника – насчет хрононов, которые делают нас одновременно людьми сегодняшнего дня и дня вчерашнего – верна.
…Потом было еще много дорожных хлопот. И хотя взрыв Дуная означал, что торопиться незачем, война не стояла на месте.
Как мне сообщил все тот же осведомленный Свасьян, уже третий день шла стратегическая наступательная операция «Москва». И, видимо, шла она не совсем так, как хотелось бы. А потому штаб Главного Ударного Флота давил на Долинцева, Долинцев подгонял Колесникова: быстрее! еще быстрее! «Ксенофонт» и «Геродот» должны воевать, а не нарезать витки над Глаголом!
Штатная спасательная капсула «Дьяконова» с инженером‑механиком, пилотом‑навигатором и Х‑оператором на борту благополучно приземлилась в ста километрах от Гургсара, в районе кряжа Зойшам. За ними был выслан вертолет В‑31, который и доставил звездолетчиков целыми и невредимыми.
Вид у горемык был изнуренный и потерянный, как и у Торпилина. Рассказы же их оказались еще менее информативными. «Согласны с товарищем Индриком»… «Верим в справедливость его решения»… «Готовы ответить по всей строгости закона»…
И как всегда: «Служим России!»

Глава 3
Операция «Москва»

Июнь, 2622 г. 
Космодром Хордад 
Планета Паркида, система Вахрам 

Когда «Ксенофонт» вышел из Х‑матрицы, меня вызвали в центральный отсек.
– Саша? На твой счет получена депеша. «Нахимов» видишь?
– Так точно, Валентин Оле… Погодите, какой «Нахимов»? Его же клоны… того? На Восемьсот Первом парсеке, в марте?
Я действительно видел на панораме некий авианосец в деформирующем камуфляже из серых, голубых и темно‑зеленых зигзагов. С известным мне «Адмиралом Нахимовым», погибшим в один день с «Тремя Святителями», он не имел ничего общего.
– С командиром споришь, Пушкин? А командир‑то – он всегда прав. – Велинич шутливо погрозил мне пальцем. – Перед тобой ударный авианосец «Адмирал Нахимов». Как он именовался в постройке, мне неведомо, знаю лишь, что это один из кораблей проекта 11891 «Слава» и что переименовали его в честь известного тебе геройски погибшего авианосца. Это первый боевой поход нового «Нахимова». Его только что из метрополии пригнали, на усиление Первого Ударного флота.
– А Первый Ударный?..
– Воссоздан, Саша, воссоздан. Не в том количественном составе, что был накануне войны, но, говорят, качество вполне достойное… Да ты все это скоро своими глазами увидишь. В отличие от меня, – сказал Велинич погрустневшим голосом. – Потому как тебе с нашими орлами направо, а мне – налево. Слушай приказ: на вверенном тебе «Дюрандале» совершить одиночный перелет на авианосец «Адмирал Нахимов» и явиться к командиру двенадцатого ОАКР для получения дальнейших инструкций. Вопросы?
Когда Велинич говорил о «наших орлах», он имел в виду штатную авиагруппу «Ксенофонта». Это я понял. А вот кое‑чего другого – совсем не понял.
– Вопросы имеются.
– Ну?
– А что орлы? Куда их?
– Любопытной Варваре, Саша, в «контре» сам знаешь, что оторвали.
Из‑за выгородки донесся сдавленный смешок Минглиева.
– Понял. Разрешите идти?
– Ладно, расскажу, невелика тайна. Из зоны операции «Москва» только что выведена первая дивизия Х‑крейсеров. Пару ракетных можно смело сдавать в утиль, а пара авианосных осталась практически без флуггеров. Поэтому мы с «Геродотом» передаем им свои авиагруппы. Все равно «Ксенофонт» сейчас, как боевая единица, никуда не годится. Утилизатор заменить надо. Гражданских кому‑то спихнуть. Люксогена набрать. Вот так…
То, что сообщил Велинич, давало понимающему человеку пищу для размышлений.
Если шесть Х‑крейсеров выведены из боя, причем с тяжелыми повреждениями, значит, и весь наш флот понес серьезные потери. А с другой стороны, если авианесущие Х‑крейсера спешно пополняют флуггерами, значит, их намерены как можно скорее снова швырнуть в пекло.
То есть: все только начинается.
Все только начинается…
– Ну, гвардеец, бывай.
– До встречи, Валентин Олегович.

Сразу после посадки на «Нахимов» я, как и было велено, поспешил на представление к командиру двенадцатого авиакрыла. Судя по номеру, от своего предшественника новый авианосец унаследовал не только название, но и палубное соединение.
Интересно, а куда перебазировано наше, второе гвардейское, авиакрыло? Вот бы на такой же солидный авианосец, систершип «Нахимова»! А вдруг… никуда не перебазировано? Оставлено в качестве стационарной части в Городе Полковников? Что же это получится – мне придется воевать вместе с совершенно незнакомыми пилотами? Или того хуже: сейчас выяснится, что я должен с попутным транспортом прибыть в расположение своей части, а расположение это – где‑нибудь в глубоком тылу?
С такими мыслями я добрался до поста визуального контроля полетов в надстройке «Нахимова», где, как меня заверили на ангарной палубе, сейчас и находится командир авиакрыла.
Однако на посту обнаружился только один из заместителей руководителя полетов, некий кавторанг. Встретил он меня чрезвычайно любезно.
– А, гвардии лейтенант Пушкин!.. Очень рад. Как долетели?
– Спасибо, хорошо. А где бы я мог представиться командиру двенадцатого ОАКР?
– У него в каюте. Это прямо отсюда вниз на лифте до первой палубы, от лифта по коридору направо… На двери обычный командирский шифр: «К‑1‑12».
– А… Удобно ли, товарищ кавторанг? Все‑таки каюта… это как‑то… неслужебно?
– Служебно, очень даже служебно. Тем более комкрыла относительно вас так и распорядился. «Прилетит, – говорит, – Пушкин – сразу гони этого ёкарного папенгута ко мне», – заключил кавторанг и широко улыбнулся.
«Папенгут… папенгут… Кто же у них в командирах такой веселый?», – ворчал я, шагая по чистенькому, пахнущему особой, невысказуемой свежестью нового корабля коридору первой палубы.
Вот и дверь с табличкой «К‑1‑12».
Я постучал.
– Да! – Голос показался знакомым.
«Неужели?!»
Я открыл дверь и переступил комингс. На койке под иллюминатором, в расстегнутом кителе, валялся, заложив руки за голову, Богдан Меркулов.
– Богдан?!..
Меркулов без лишних слов энергично спрыгнул с койки, подскочил ко мне и крепко обнял.
Отошел на шаг, осмотрел меня с ног до головы, потом заметил:
– А рожа‑то желтая.
– Ну уж прямо.
– Желтая‑желтая, как лимон.
Я машинально скосился на зеркало, висевшее над умывальником тут же, у входа.
Меркулов расхохотался.
– Поверил! Поверил, салага!.. Но что‑то такое есть, скажи? Икс‑загар, да?
– Да ерунда. Суконцев сказал, что через неделю уже пройдет. Это вот у экипажей – да…
– Суконцев? Который Вокас?
– Ну да, дитя юбилея. Его‑то ты откуда?..
– Доброе утро, Саша. Меня же на «Ксенофонте» трое суток мариновали. С рукой моей. В госпитальном отсеке.
– Я идиот.
– Да… Вокас!.. Когда мне объяснили, что Суконцева в честь ВКС назвали, я от смеха чуть не родил. А потом, уже в стационаре, я этим Вокасом всю палату до истерики довел… Ладно, хрен с ним. Ты‑то как вообще? Да садись, не менжуйся.
– Спасибо. Я как… Вот, из командировки. Прибыл в распоряжение.
– Ну и что там… В командировке? – Меркулов заговорщически подмигнул. – Как манихеи? Живы‑здоровы?
«Все‑то он знает… Какая, к дьяволу, «контра», если у нас по штабам все обо всем судачат?»
Но я решил не поддаваться на провокации – у меня была подписка. Если где‑то происходят утечки информации, пусть себе происходят. Я к ним не хочу иметь никакого отношения.
– Да так… – ответил я уклончиво. – Вроде бы мир спасли. Но я там, честно говоря, все больше в сторонке курил. Так что хвастать особо нечем.
– Мир спасли? Молодцы. Герои… – Меркулов вдруг сделался невероятно серьезен. – Слушай, ты мне хотя бы намеками разъясни, что вы там, герои, нарыли. А то от этого «Приказа номер двести два» впору вешаться.
– Что такое?
– Вот я у тебя и спрашиваю: что такое? Его же наверняка при тебе писали, приказ этот!
– Богдан, это ты у нас комкрыла. А я лейтенант. Лей‑те‑нант, понимаешь? В должности командира полуэскадрильи. При мне приказов не пишут, разве что «Мичману Тюлькину получить со склада ящик печенья и мешок варенья».
– Бочку. Бочку варенья, – машинально поправил Меркулов. – Ты вот только не жеребцуй тут, не надо. «Командир полуэскадрильи»… Знаем мы, какие у тебя связи…
– Какие?
– Известные.
– Богдан, думай о моих связях что хочешь, но поверь: я ни о каких приказах ничего не знаю.
– Номенклатура «цэ‑эф‑цэ пятьдесят семь» тебе о чем‑нибудь говорит?
– Нет.
– А «Изделие Конус»?
– Бомба какая‑нибудь?
– Ну ты вообще с луны свалился. «Бомба»… Приказ, короче, на днях прошел. По комсоставу флота. Такой: быть готовыми к ведению неограниченной ядерной войны.
Меркулов свирепо посмотрел на меня. Я промолчал, переваривая новости.
Не дождавшись моей реакции, он продолжил:
– Вот у нас, например, вчера в присутствии трех людей… ну, специальных таких людей, понимаешь?.. распечатали атомные погреба. А там лежат: подвесные пушки CFC‑57 с калифорниевым спецбоекомплектом – сорок штук; бомбы КАБ‑7000 в термоядерном снаряжении – тридцать шесть штук; торпеды атомные – пятьдесят четыре штуки; изделия «Конус» – восемнадцать штук…
«Ого!.. Впрочем, следовало ожидать», – мрачно подумал я.
– …А изделие «Конус» – это, между прочим, ракета стратегического назначения с петербургиевой боеголовкой. Эквивалент знаешь какой?
– Нет.
– Две гигатонны. Захотим – от Хосрова дырка останется. А захотим – и дырки не останется. И вот ты мне теперь скажи: кто там с елки упал и головой повредился? Этот твой Тылтынь? Пантелеев? Растов? Или все вместе?
И только тут я осознал, что нервы у Меркулова на пределе. И, каким бы он ни казался – вздорным, вспыльчивым, недалеким, – передо мной сидит настоящий командир настоящего авиакрыла.
Пусть возрастом и сединами ему далеко до моих кумиров – Шубина и покойного Тоцкого, – но это такой же, как и они, ответственный, серьезный офицер, под началом которого сейчас находится сотня (или сколько их здесь?) первоклассных боевых флуггеров с летным составом. И что отправлялся он в зону операции «Москва» с нормальными офицерскими намерениями: убивать врагов, сбивать флуггеры, валить авианосцы. А ему одним росчерком пера вдруг вложили в руки… нет, не меч, а я не знаю как это назвать… вложили такую вещь, которая, по воле второго росчерка пера, может сделать его, нормального офицера, убийцей миллионов людей.
Миллионов людей. Это не риторическая фигура, а оптимистическая оценка потерь среди гражданского населения Конкордии в том случае, если «Нахимов» будет нацелен на Хосров и другие города Вэртрагны.
А убийцей всех этих людей будет лично он, кавторанг Меркулов.
Потому что, получив распоряжение из вышестоящего штаба, приказ своим торпедоносцам на боевое применение «Конусов» будет отдавать он, Меркулов. И провожать пилотов в этот проклятый вылет будет он, Меркулов.
А я – как последняя свинья, кстати – не хочу, понимаешь ли, подписку нарушать!
Я вздохнул.
– Да ни при чем здесь Тылтынь… Ты историю с «Пересветом» помнишь?
– Нет, я понимаю, что все из‑за манихеев этих гадских… Ну, атомные торпеды еще куда ни шло, но к чему нам «Конусы»?..
– Стоп, – резко перебил я его. – Я рассказываю – ты слушаешь. Хорошо?
– Хорошо, – оторопело согласился Меркулов.
– Манихеи – ширма. Погром якобы манихеями Вары‑8 на Фелиции – прикрытие. История с фрегатом «Киш II» – провокация. На самом деле речь идет о том, что именно регулярные вооруженные силы Конкордии готовы применить ядерное оружие. Причем эти сумасшедшие тешат себя надеждой, что смогут снова все списать на манихеев и тем самым в последнюю секунду избежать массированного удара возмездия. Схватил суть?
– Погоди‑погоди… Где применить ядерное оружие?
– А где проводится операция «Москва»? – Я догадывался где, потому что вариант был ровно один, но со мной никто точной информацией пока не делился.
– На Паркиде, где же еще.
– Вот, значит, в битве за Паркиду и применить. Смотри, в чем идея: во время решающего сражения в космосе появляются несколько клонских фрегатов и бьют торпедными залпами по ядру нашего флота. Но только на торпедах – не силумитовые, а ядерные боеголовки.
– Так мы же их после этого р‑распылим!
– Верно. Именно поэтому клоны снова все попытаются свалить на манихейский терроризм. Дескать, вот кошмар какой, манихеи нелюди, звери, надо же… Они могут даже так подстроить, чтобы и пару своих кораблей атомными зарядами зацепить. Но фактически выйдет так, что именно мы потеряем десятки кораблей и надолго утратим способность к серьезным наступательным операциям. А клоны тогда получат известное пространство для маневра. То ли думать как дальше войну вести, то ли все на мир сворачивать, без аннексий и контрибуций.
– Тебя послушать, их адмиралы совсем звери…
– А не надо, чтобы все адмиралы были совсем звери. Я допускаю… точнее, не я, а люди поумнее меня так считают… что это самодеятельность одной‑единственной очень могущественной персоны. Под которой работают либо оперативники разведки конкордианского флота, либо «Аша», заотарская спецслужба. То есть можно так сказать, что «ядерное манихейство» существует, и оно действительно очень опасно, только гнездится оно вовсе не на Глаголе. А внутри самых что ни на есть официальных конкордианских ведомств. Соображаешь?
– Соображаю. А наши что себе думают? Вот почему всё то, что ты мне сейчас рассказал, не изложено в атомном приказе? Понимания было бы больше.
– Откуда я знаю, что наши… Может, панику не хотят сеять раньше времени. В конце концов, ты же понимаешь, что все эти умозаключения держатся на очень зыбких фактах.
– Нет, вот этого я как раз не понимаю. Ты все так красиво рассказал, а теперь – «я не я и сказка не моя»?
– Это потому, что сказка действительно не моя.
Меркулов с крайне недовольным видом примолк, задумался. Потом заговорил новым, нехорошим голосом:
– Так. Вот теперь ясность полная. Мы идем к Паркиде. Нас там уже много, а сейчас еще больше станет. «Ушаков» идет, «Потемкин», «историки» эти ваши снова подтянутся… Линкоры… Там мы выхватываем от клонов ядрен батонами по полной. Скажем, половину вымпелов мы теряем… Но половина‑то вымпелов останется. Пусть даже треть… И вот тогда получаем наконец разъяснительный приказ. «Звериная сущность конкордианской иерократии», «Принести справедливое возмездие». «Раз и навсегда покончить». И ни у кого рука уже не дрогнет. Тут «Конусы» и пригодятся… И не только на Вэртрагну хватит… А где «Конусы» закончатся, там можно и бомбами, и калифорниевыми пушками поработать… Зато потом все довольны. Никаких вопросов. Никаких проблем с оккупацией, Была Конкордия – и нет Конкордии. Законно. Такой план? Такой план, Саша, да? С этими словами Меркулов начал застегивать китель.
– Погоди, Богдан… Ты чего это?
Я испугался одновременно двух вещей.
Во‑первых, Меркулов явно собирался куда‑то идти и с кем‑то ругаться черными словами. Поскольку ругаться имело смысл как минимум с ближайшим контр‑адмиралом, а лучше уж сразу с главкомом, ничего, кроме разжалования и штрафной эскадрильи, кавторангу не светило.
А во‑вторых, сказанное Меркуловым было подозрительно похоже на правду. На Глаголе сама по себе «реабилитация» манихеев казалась чем‑то столь важным и самоценным, что думать о тех конкретных решениях, которые будут приняты Советом Обороны на основании донесений Индрика и Колесникова, лично мне не хотелось. Я бы даже сказал, не моглось.
Какая разница, если добыты столь ценные сведения? И про джипсов мы узнали… И с Вохуром говорили… И кучу людей спасли… Шоколадно все!
А вот Меркулов, который в отличие от меня, мечтательного, мыслил в русле весомой и зримой военной практики, выводы сделал быстро.
– Я чего? Я ничего. Я в этом участвовать не буду.
Меркулов потянулся за портупеей, которая висела за моей спиной.
– В чем это ты участвовать не будешь, товарищ кавторанг? – спросил я невинным голоском.
Я лихорадочно перебирал варианты. Схватить его? Задержать силой? Дать в морду? Да он же меня убьет… такой быкан!
– А в этом вот всем. План они выдумали. Комбинацию… Клаузевицы! Дойду сейчас до ближайшего «контрика», пусть он меня арестует. Пусть сам «Конусы» свои по гражданским запускает.
Я решил, что все‑таки попытаюсь задержать его. Но вот прикасаться к нему сейчас нельзя – взорвется.
Значит, действовать можно только уговорами. Как говорится, добром и лаской. Если не получится – я ему не доктор.
– Ты, кавторанг, не принимаешь во внимание одного обстоятельства.
– Какого? – спросил Меркулов, застегивая пояс.
– Тебя с корабля снимут.
– Это они могут… Они мо‑огут, – распевно повторил он.
– А корабль без тебя к Паркиде пойдет, в бой.
– Пойдет. Ой пойде‑от…
– Ну так ты трус, значит.
– Ой тру‑ус… Повтори?!
«Сейчас он мне врежет».
– Трус ты, говорю.
– Повтори. – Пальцы Меркулова, поправлявшие кобуру, замерли в аккурат над пистолетом.
– Трус. Шкура.
Меркулов грузно осел обратно, на диван. Его правая ладонь обмякла на рукояти «Шандыбина».
– Разъясни.
– Ты – комкрыла. У «Нахимова» какой приказ? Выдвинуться к Паркиде, сам сказал. А у тебя какие обязанности? Руководить в бою вверенным тебе соединением. А ты, значит, сейчас идешь в контору, заявляешь открытое неповиновение. Тебя арестовывают и штабным «Кирасиром» свозят в карцер на ближайший транспорт. На твое место ставят зама, «Нахимов» уходит к Паркиде, в пекло. Там может быть что угодно. Мы не знаем что. Положим, умные люди правы и клоны наносят ядерный удар. И, представь себе, «Нахимов» получает атомную торпеду. Полторы тысячи ребят сгорают вместе с кораблем. А ты сидишь, как мудак, в карцере. Живой. С тобой военная прокуратура нянчится. А ребята сгорели. А тебе… тебе вместо вышки прописывают дурку. И сидишь ты в дурке, на манной кашке. А ребята сгорели. А ты должен был с ними… А ты не с ними. Нравится?
– Б…
– Вот и я о том же.
– А если… А если не сгорим? Если до «Конусов» дойдет? – В глазах Меркулова стояло отчаяние.
– Вот если дойдет – иди сдавайся кому хочешь. Твое право. Хотя нормальный русский офицер приказы не обсуждает, а выполняет.
– Я по гражданским гвоздить термоядом не буду.
– По гражданским и я не буду.
– Слово?
– Слово.

Потом мы пили натуральный лимонад, ели шпроты и копченую колбасу из командирского пайка Меркулова. От коньяка я отказался. Меркулов, к моему удивлению, не настаивал.
Тем временем к «Нахимову» присоединились «Александр Невский» и латаный‑перелатаный «Князь Потемкин» со свитой из фрегатов и тральщиков.
Из района Х‑выхода подвалили мониторы «Пинск», «Измаил» и «Сунгари». В одном конвое с ними эскадренные буксиры приволокли конструкцию, в которой за навесными противорадиационными экранами угадывались четыре состыкованные вместе орбитальные крепости типа «Кронштадт».
На экранах стометровыми черными буквами с белой обводкой было написано: УБС‑3.
Немного поразмыслив над значением аббревиатуры УБС, мы с Меркуловым пришли к выводу, что это скорее всего «универсальная база снабжения».
– Ты такие раньше видел? – спросил у меня Меркулов.
– Нет.
– И я нет. И экраны эти… противорадиационные…
– Что экраны?
– Да больше на маскировку похоже. Не слышал я, чтобы в районе Паркиды были особые проблемы с космическим излучением.
– Может, идея в том, что с крепостей, которые базу составляют, сняты генераторы защитного поля? А без поля конструкционная защита считается недостаточной?
– Ага. У «Горыныча» она считается достаточной, у «Хагена» тоже, а у орбитальной крепости – нет?
– Вообще‑то да… Странно…
Затем разом материализовалось целое стадо разномастных носорогов: пять линкоров, два авианосца и три немецких транспорта, «больших ганса». Вскоре эскадра подошла так близко, что я с уверенностью мог определить тип авианосцев. Это были индус «Арджнуна» и американец «Бентисико ди Майо».
Повсюду сновали флуггеры – парами, четверками и целыми эскадрильями.
Чаще, чем я думал, попадались «Орланы». Значит, их получили на вооружение не только Х‑крейсера, но и некоторые палубные части ударных авианосцев.
Ползали «Андромеды» и «Кирасиры». Один из них, судя по подозрительно сильному истребительному эскорту, являлся адмиральским «персональным лимузином».
Шло сосредоточение подкреплений, готовящихся к Х‑переходу непосредственно в район Паркиды. Все это мы наблюдали частично прямо через иллюминатор, частично – на меркуловском планшете, который имел доступ к общекорабельной информационной сети.
Здесь, в чистейшем межзвездном вакууме, в пяти‑шести световых месяцах от системы Вахрам, была развернута мобильная передовая база флота. «Нахимов» находился в тридцати километрах от базы, поэтому невооруженным глазом она воспринималась как неброское созвездие вытянутых в линию разноцветных огоньков.
Как передовая база выглядит вблизи, я себе примерно представлял.
Это десятки транспортов, танкеров, орбитальных доков и мастерских, состыкованных вместе в громадный космический город. Базу сюда наверняка выдвигали по частям еще с конца мая и, не спеша, собирали в единое целое. Благодаря такой базе силы вторжения могут чувствовать себя очень уверенно, поскольку их плечо подвоза сокращается с восьмисот парсеков до считанных световых месяцев.
А обнаружить такую базу… обнаружить ее, товарищи, практически невероятно. Хотя она ни от кого и не прячется. Потому как радиоволны от базы достигнут системы Вахрам (если вообще достигнут) спустя месяцы. Когда все уже так или иначе будет кончено.
Точно так же поступили и клоны, развернув в феврале на подступах к Восемьсот Первому парсеку две передовые базы: Вара‑11 и Вара‑12.
Ну и что? Да ничего. Командование наше, располагая агентурной информацией о том, что базы где‑то поблизости развернуты, предприняло наудачу дюжину разведпоисков. С совершенно нулевым эффектом. Потому как вероятность попасть за десять–двадцать попыток в нужный «кубик» большого куба со стороной в шесть триллионов километров – она, согласимся, очень похожа на ноль.
Потом, с треском проиграв сражение за Восемьсот Первый парсек, клоны без проблем разобрали обе базы и все ценное увели своим ходом или утащили буксирами обратно в метрополию.
Поэтому точные астрографические координаты передовой базы – самая страшная военная тайна, какую только можно придумать. Лучше, чем любая броня, ее оберегает покров секретности.
– Это что еще за птица? – Меркулов ткнул пальцем в ближайший «большой ганс», помеченный на планшете тактическим маркером с надписью «Нейстрия».
– Европейский транспорт. «Нейстрия» называется, как видишь.
– Это у него внутри на флуггере летать можно?
– На флуггере не знаю, а на легком вертолете можно.
– Что везут, как думаешь?
– Хороший вопрос. Если бы на Паркиде было море, сказал бы, что везут субмарины ПКО. Есть на Паркиде море?
– Хера там море.
– Тогда сдаюсь. Может, сборный космодром? Есть вроде такие.
– Хм. Ну разве что космодром…
Вопрос в самом деле был занятный. Когда немцы строили пузатые транспорты с колоссальным объемом сквозного грузового трюма, они, по‑моему, руководствовались единственным побуждением: хоть в чем‑нибудь превзойти этих несносных русских.
– Ты посмотри, посмотри цирк какой. – Меркулов азартно дернул меня за рукав.
Действительно цирк.
К «Нейстрии» подошла дюжина барражирующих истребителей «Гриф». Каждый истребитель после серии довольно рискованных маневров притирался к транспорту вплотную и наконец садился ему на спину!
– Как они цепляются?
– На то и «Грифы». Когтями цепляются.
– Нет, серьезно.
– Наверное, какие‑то гаки приварены. А то ведь нормальных узлов стыковки там точно нет.
– Знаешь, если они при таком корабельном эскорте еще и по эскадрилье «Грифов» на каждый транспорт дают, то… То я не знаю. Такое впечатление, что «гансы» гружены чистым хризолином.
– На кой ляд нам на Паркиде столько хризолина?
– Ну, я образно. Просто трудно вообразить, какие такие особенные ценности они тащат.
– Может, «Грифы» не их прикрывают.
– А кого?
– Все в целом. Надо как‑то к Паркиде этот авиаполк перебросить, а другого метода не придумали. К нам на «Нахимов», например, ни одного «Грифа» не подпихнешь – просто некуда.
– Ha стыковочные узлы принять можно.
На поясе у Меркулова запиликала трубка. Он поднес ее к уху.
– Первый слушает.
С полминуты он кивал головой, затем бросил в трубку «Понял», дал отбой и обратился ко мне:
– Скоро Х‑переход. Для тебя имеется предписание, по достижении «Нахимовым» рейда Паркиды совершить перелет на космодром Хордад. Он уже захвачен, твоя эскадрилья сейчас там.
– А авиакрыло в целом?
– Не знаю. Слышал, что его частично приписали к «Дзуйхо».
– Частично?
– Ой, ну не знаю. Идем, Саша, я тебя до ангарной провожу.
Когда мы вышли в коридор, я обнаружил, что Меркулов держит в руках некий пакет.
– Что там?
– Да так… Может, пригодится.
– Богдан… Не хотел тебе говорить, но…
– Говори.
– Я когда был там, на Глаголе, сон видел. Необычный… Будто стоим мы с тобой посреди Красной площади. С автоматами в руках. Ну, как во сне обычно, знаешь?.. Такие штуки, будто бы автоматы… Не конкретные модели. Стоим. И – никого. Запустение ужасное. Кажется, на всей Земле людей не осталось.
– Ну и?
– Кремль разрушен… Исторический музей, Манеж… Но от Спасской башни кое‑что осталось, часы, например… Я оборачиваюсь и смотрю на эти часы. На них время: пять минут двенадцатого.
– Двенадцатого?
– Да. Я положение стрелок запомнил, потому что из них латинская буква V получается. И тут ты мне говоришь: «Пушкин, на тебе шинель чужая. Погоны кавторанга. Отдай, это моя шинель».
– Меня действительно в кавторанги произвели, – нахмурился Меркулов.
– Верно. Но ты дослушай. Как только ты это сказал, прилетает наш торпедоносец. Почти «Фульминатор». Ну, может, в деталях отличается. Торпедоносец садится. А ты говоришь: «Время, Саша». Садишься в торпедоносец на место второго пилота и улетаешь.
– А шинель?
– Шинель… Не забрал ты ее. На мне осталась.
– Ерунда. Я на истребителе летаю, – сказал Меркулов, помолчав немного, и зашагал по коридору.
– Да понятно. – Я был вынужден говорить ему в спину. – Но ты все равно… Береги себя, Богдан.
– Так ведь война, Саша, – сказал он, не поворачивая головы.

Везет мне на разгромленные космодромы.
Март – Глетчерный.
Май – Гургсар.
Июнь – Хордад.
«А «хордад» это что‑то знакомое… время года? месяц?., а, так это июнь и есть! – сообразил я. – Вот так совпадение».
Мы сидели всемером в тени бабакуловского «Горыныча» и обсуждали только что спущенную из оперштаба задачу.
Над головой, опоясанная кольцом, как утопающий – спасательным кругом, нависала бледно‑голубая в дневном свете планета‑гигант Бирб.
Я на Паркиде… Подумать только!
И не просто на Паркиде, а на одном из военных космодромов планеты.
Космодром Хордад выделялся почти полным отсутствием надземной инфраструктуры и рекордным количеством битых клонских флуггеров.
Их сталкивали с летного поля танками. Волокли на буксире боевыми машинами десанта. Резали шнуровыми зарядами, а потом растаскивали по кускам.
А прямо у нас за спиной мобильные пехотинцы, густо хекнув в сорок глоток, покатили на руках прочь с рулежной дорожки штурмовик «Кара», почти целехонький.
– Короче говоря, они хотят, чтобы мы нашли и добили «Митридат».
– А если их несколько? – поинтересовался незнакомый мне младлей. (Судя по глазам – совсем еще необстрелянный.)
Бабакулов пожал плечами.
– Значит, добили несколько «Митридатов».
– А теперь можно комментарий для молодого пополнения? – спросил я. – Что такое «Митридат»?
Бабакулов понимающе улыбнулся по поводу «молодого пополнения» и ответил:
– Идея такая: на Бирбе, вокруг которого обращается Паркида, клоны создали уникальную систему противокосмической обороны. Строго говоря, именно она и называется «Митридат», вся эта система. Но мы называем «Митридатами» основные носители огневых средств – аэростатические платформы, способные «всплывать» и «погружаться» в плотной атмосфере планеты‑гиганта в диапазоне нескольких сотен кэмэ. Когда такая платформа «уходит на глубину», ее не видно и не слышно. Обнаружить ее доступными техническими средствами нельзя, уничтожить – тем более. Когда надо, она всплывает повыше, дает ракетный залп по нашим кораблям и снова погружается. Этими платформами азиатская эскадра в день «Д» занималась. Потом еще четырнадцатое авиакрыло. И две наши эскадрильи тоже. Вроде бы все «Митридаты» уничтожены… Но вот, оказывается, не все.
– И что, это так серьезно? Ведь от Бирба до, скажем, геостационара Паркиды любая ракета будет идти больше часа, да? То есть время реакции у такой системы аховое, верно?
– Верно. Но «Митридат» – система по своей концепции стратегическая. Против одиночных кораблей, занятых рейдерством или разведкой, она бессмысленна. Но против нашего флота вторжения, который привязан к орбите Паркиды уже четвертые сутки, – самое то. «Митридат» – лишний фактор, перенапрягающий наше ПКО дальней зоны. Командование хочет этот фактор как можно быстрее устранить.
– Понял. И как против этих платформ работать?
– А вот Румянцев по «Митридату» главный эксперт, он сейчас все и расскажет.
Андрея Румянцева я в принципе знал. Он учился со мной в Академии, тоже на истребителя, но в другой группе. В мае прошлого года, как и я, вошел в число кадетов‑добровольцев, воевавших с джипсами. Тогда его распределили в эскадрилью Бердника, так что мы общались только на уровне «здрасьте – до свидания».
Потом его за какую‑то мутную историю из Академии вытурили, хотя и без обычного позорного «выбарабанивания». Что было в высшей степени странно. Выходило, что вина на нем есть, но вина какая‑то необычная…
«Может, вина, а может, и неуставная заслуга», – предположил тогда Колька.
Некоторое время морально нестойкие кадеты смаковали слух, что Румянцев‑де соблазнил несовершеннолетнюю дочь Федюнина, начальника нашего факультета. Но после воспитательной беседы (с легким рукоприкладством), устроенной мною, Переверзевым и Белоконем для морально нестойких, бредовые разговорчики были прекращены.
О Румянцеве быстро забыли. Все были уверены, что уже никогда его не увидят. Я – так точно.
Поэтому, встретив его в Городе Полковников накануне рейда к Фелиции, я натурально не поверил своим глазам. Мало того, что Румянцев носил значок пилота военно‑космических сил, так на нем, не окончившем трех курсов СВКА, были еще и погоны! Лейтенантские! С двумя звездочками!
А у кого из нас, недоученных кадетов, тогда, в январе, были две звездочки? Вот то‑то.
Вернувшись из плена, я снова встретил Румянцева – на борту «Трех Святителей». Он продолжал летать в эскадрилье И‑03 и уже вполне заслуженно считался ветераном нашего авиакрыла.
После гибели «Трех Святителей» лейтенант снова пропал из моего поля зрения. Я почему‑то был уверен, что его перевели в одну из эскадрилий ГАБ, слышал я краем уха о связях Румянцева с этой организацией…
И только перед отлетом на Глагол я снова услышал о нем. Совершенно случайно.
Я возвращался в учебный центр из главного капонира Глетчерного, где подбирал себе «Дюрандаль» получше для перегона на «Ксенофонт», и встретил Бердника. Каперанг шел с дня рождения комэска торпедоносцев Яхнина.
Был Бердник весел и приветлив. Мы разговорились и всплыла тема свежего люксогена, который был приобретен у невесть какой «расы К» (подробности сделки не разглашались, весь Город Полковников питался слухами).
Собственно, всплыть теме было несложно. Очередной танкер, «Имадзи Мару», как раз аккуратно примерялся к посадке на Глетчерный и радовал глаз всякого, кто знал об острейшем люксогеновом голоде флота.
Тут‑то Бердник и говорит: «А вот, кстати, твой однокашник, Андрюша, в обеспечении этой операции летал».
«Какой операции? Какой Андрюша?»
«Отвечаю по порядку. Операции, по итогам которой мы люксоген выторговали. А Андрюша понятно какой: Румянцев».
«А! Румянцев! Скажите, Григорий Алексеевич, а он правда на ГАБ работает?»
«Правда. У парня не биография, а сказка тысяча и одной ночи».
И эту самую сказку мне Бердник тогда поведал. О том, как прошлым летом Румянцева занесло в Тремезианский пояс, где он работал на известный концерн «Дитерхази и Родригес». Дальше – больше, и попал он – я ушам своим не поверил – к пиратам!
«Да какие могут быть пираты в двадцать седьмом веке, Григорий Алексеевич?»
«Сам не знаю. – Бердник понизил голос так, что я с трудом различал его слова. – Но в личном деле у него записано: участвовал в деятельности незаконных вооруженных формирований «Синдикат TRIX» и «Алые тигры».
«Это что еще за звери?»
«Вот пойди в ГАБ и спроси. Сам понимаешь, без вмешательства Агентства никак не могло так получиться, чтобы участник НВФ после начала войны вдруг сделался лейтенантом военфлота. Так что наш Румянцев ой как непрост!»
И вот теперь непростой Румянцев, который воевал в системе Вахрам с первых же минут операции «Москва» и которому – по всему было видно– паскудные «Митридаты» успели поперек горла стать, разъяснял нам особенности действий в атмосфере Бирба.
– …Пройдя надоблачную дымку, попадаем в зону облаков замерзшего аммиака. Они загрязнены различными примесями, которые придают им характерный ядовито‑синий цвет. Облака не образуют сплошного покрова, а формируют гигантские пирамиды и башни. Между ними всегда есть просветы, вполне достаточные для маневра «Горынычей», а вот «Дюрандалям» там приходится уже тяжеловато…
– А что, это так критично? В аммиачные облака нельзя залетать? – спросил я.
– Залетать в облака, строго говоря, не опасно. Но скорее всего исчезнет радиосвязь и истребитель будет временно потерян обеспечивающими вылет «Асмодеями». А по опыту наших действий, лучше все время оставаться в поле видимости и слышимости. Дело в том, что контакт с очередным «Митридатом», как правило, возникает совершенно неожиданно и держится считанные секунды. Чем быстрее борт ударной группы получит целеуказание, тем выше его шансы успеть поразить «Митридат» до того, как тот уйдет на глубину или спрячется за одной из «летающих тарелок».
– Это что еще за чертовщина? – спросил Цапко. (Да‑да, Цапко снова летал, причем на истребителе, в нашей эскадрилье!)
– Зоны очень сильной турбулентности. Невооруженным глазом они наблюдаются как полупрозрачное бледно‑оранжевое блюдце или юла с идеально выдержанной центральной симметрией. Достигают в поперечнике двадцати километров. «Летающие тарелки» экранируют от радаров еще лучше, чем облака. Для флуггеров они, кстати, довольно опасны…
– А для «Митридатов»?
– И для них тоже. Но клоны в отличие от нас прекрасно изучили метеорологический режим своей операционной зоны. Таким образом, бешеная атмосфера Бирба для них – союзник, а для нас – злейший враг.
Бабакулов вздохнул.
– Спасибо, Андрей, обнадежил…
– Хочу еще кое о чем предупредить. Под аммиачными облаками, на пятнадцать–двадцать километров ниже, расположены облака гидросульфид… а, не важно. В общем, облака другого химсостава, имеющие цвет гнилого яблока. У них другая структура, при взгляде сверху получается что‑то вроде темной, очень морщинистой кожи. В глубине «морщин» облачный покров отсутствует, и видны нижние слои атмосферы Бирба. Из‑за мощного теплового излучения планеты эти слои светятся темно‑красным светом и производят… тяжелое впечатление. Бездонная, багровая бездна… Так что предупреждаю сразу: не пугаться. Это нормально.
– Испугал козла рогами, – проворчал Цапко. Румянцев, не удостоив его даже взглядом, продолжал:
– В зоне второго слоя облачности давление измеряется примерно пятью атмосферами. «Митридаты» обычно прячутся именно там. Примерно половину всех обнаруженных платформ пришлось расстреливать на пределе атмосферной дальности «Мурен», осуществляя пуски почти отвесно вниз. Я рекомендую в случае установления контакта с платформой выпускать все ракеты залпом и сразу же уходить на набор высоты. Все равно второго шанса для пуска скорее всего не представится…
– Что значит «не представится»? – даже не пытаясь скрыть свой испуг, спросил тот младлей, которого я сразу определил как необстрелянного.
«Мы такими не были… – осудил я его. – Откуда он, интересно? Небось из подольской «школы стюардесс»? Сидел бы лучше дома…»
На лице у Румянцева отразились мысли того же плана.
– То и значит, – терпеливо разъяснил он, – что у вас не будет ни возможности, ни времени для последовательного пуска ракет с ручной выдачей целеуказания на поражение наиболее уязвимых элементов «Митридата». Так понятно?
– Понятно… А почему не будет времени? – не унимался младлей.
Мы с Бабакуловым переглянулись. «Молодежь! Не задушишь, не убьешь», – читалось в карих глазах Ибрагима.
– Потому что расход топлива в атмосфере Бирба огромный. Мы сможем полчаса покрутиться на уровне синих облаков, дожидаясь целеуказания от «Асмодеев». Если будет целеуказание или увидим что‑то самостоятельно, мы совершим один «нырок» под облака, выпустим «Мурены» и пойдем обратно на орбиту. Если целеуказания не будет – то же самое, только без ракетных пусков. Пойдем на орбиту не солоно хлебавши, потому что топлива все равно останется в обрез…
Затем Румянцев начал говорить о порядке формирования на орбите Паркиды тактических групп (числом три) и схеме перелета в район операции… А я вдруг осознал, что напуган перспективой охоты за «Митридатами» едва ли меньше, чем этот младлей‑неумеха.
Тему «Полеты в атмосфере планет‑гигантов» мы отрабатывали один раз, на Сатурне. При этом нас щадили и в зону аммиачных облаков не загоняли. Но даже над ними, в сравнительно разреженных слоях, ураганы ревели такие, что пролет через них на скорости восемь Махов напоминал езду по булыжной мостовой. Антон Быстров из моей группы себе тогда язык основательно прокусил, потом долго шепелявил.
Про Новосатурн мне один офицер в лагере рассказывал вообще дикие ужасы. Там, дескать, такие магнитные бури, что плазменный шнур в маршевом реакторе флуггера теряет стабильность – и до свидания. Смахивает на травлю, но какая разница? Ясно, что сильная магнитная буря по‑любому не сахар.
Правда, наши над Бирбом как‑то умудрялись воевать, вот тот же Румянцев… А чем я хуже? Смогу и я.
Но все равно… Что же мне так хреново, а?

Мы шли на высоте семь с полтиной, чтобы обеспечить своим радарам обзор получше. Мы видели далеко, но и нас было видно издалека.
Наша смешанная группа, в которую ввели еще два «Хагена», выполняла функции коллективного флуггера радарного дозора и заодно воздушного прикрытия для целого вертолетного полка. Полк пылил сейчас на предельно малых высотах между барханами, подкрадываясь к люксогеновому заводу на юго‑западе от космодрома Ардвахишт, который пока еще удерживался клонами.
Собственно, кроме этих заводов на Паркиде, не было ровным счетом ничего интересного. Если не считать самих люксогеновых песков, переработкой которых эти заводы занимались.
Зато заводов было целых восемь штук. Из них захватить пока что удалось два, возле космодрома Хордад.
Общего плана операции «Москва» мы, само собой, не знали и поэтому происходящее на земле, в воздухе и космосе казалось малоосмысленной, осторожной и оттого не очень эффективной ротацией боевых единиц.
Не будь я уверен в строгости оперативного мышления нашего руководства, происходящее можно было бы назвать головотяпством и нетвердым управлением войсками. Подобные обвинения только для гражданского смотрятся бледно. В армии за такое можно и без погон остаться, и под суд пойти.
Например, несмотря на тщательнейший инструктаж, на охоту за «Митридатами» нас так и не послали. В последнюю секунду пришел «отбой». Румянцева, который должен был привести нас на рандеву с третьей эскадрильей, отозвали обратно на авианосец «Дзуйхо».
Зачем? Почему? Никаких объяснений.
Зато прилетел «Хаген», из него выбрался печальный капитан‑лейтенант и сообщил, что мы вместе поставлены в эскорт вертолетов.
Ну ладно. Эскорт так эскорт.
Ведущий «Горыныч» Бабакулова стал на крыло и резко повернул влево. Я машинально повторил маневр.
Мы ползли с неприличной дозвуковой скоростью, но все равно безнадежно обгоняли своих подопечных. Поэтому, достигнув очередной контрольной точки, мы становились на эллипс, поджидая вертолеты и попутно осуществляя разведку по азимуту.
– Тор, здесь Ветер‑1. Вижу наземные цели. Предположительно кочующая батарея. Примите координаты… – Вслед за этим пилот «Хагена» дал нам целеуказание.
– Я Тор, координаты подтверждаю.
– Лепаж, це‑у подтверждаю.
– Барбус, принял.
Дальше отозвались Ястреб‑2 и Ястреб‑3. Ох уж мне эти стандартные позывные…
– Здесь Тор. Лепаж, сходи проверь. Если зушки – не отвлекайся, если зур – атакуешь. Доклад в любом случае. Понял?
– Есть доклад в любом случае. Разреши выполнять?
– Давай.
«На кой черт эти китайские церемонии? Долбануть туда «Муренами» – и вся любовь».
Но, по мнению Бабакулова, «Мурен» эти цели не заслуживали. Он комэск, ему виднее. Наверное, не хотел в очередной раз обстрелять подставные макеты, в создании которых клоны были большими мастерами.
Я вывалился из строя и ушел с резким снижением влево.
Цели, три штуки, засеченные зоркими радарами «Хагенов» и пересланные в мой парсер по каналу целеуказания, находились в сорока километрах от маршрута пролета вертолетного полка.
Соответственно чего от меня хотел Бабакулов? Самого резонного и разумного: проверки целей. Если это лазерно‑пушечные самоходки («зушки» на нашем жаргоне), тогда можно на них плюнуть, все равно они до вертолетов никак не добьют и, значит, угрозы для выполнения нашей боевой задачи не представляют. Если же это пусковые установки зенитных управляемых ракет («зуров») – их надо грохнуть.
Я снизился до трех километров и лег на курс тридцать градусов к западу от пеленга на цель.
Я решил так.
Во‑первых, не переть строго на них – зайду чуть сбоку.
Во‑вторых, не спешить с уходом на предельно малые. «Дюрандаль», конечно, утюг еще тот, но и на нем противоракетный «павший лист» крутнуть можно. И вот для этого нужен запас высоты.
В‑третьих, «Дюрандаль» на предельно малых «цепляет» включенной защитой за поверхность земли, отчего возникает неимоверная турбулентность. Так что на брюхе особо на нем не поползаешь, защиту отключать надо. Кое‑кто так и делает, но я считаю, что это уже мазохизм.
– Лепаж, здесь Ветер‑1. Цели потеряны.
Это было своевременно, потому что в моем парсере они сохранялись и на тактическом экране я продолжал их видеть. Только вот, если верить пилоту «Хагена», я видел теперь вчерашний день.
– Здесь Тор. Все равно дойди до места и проверь.
– Есть проверь.
А я уже совсем близко. Сколько там лететь? Всего ничего. Пора включать собственный радар, довольно уже маскировки…
Включаю.
Да вот же они, вот! Почему «Хаген» их не видит?
Вспышки! Мой «Дюрандаль» тут же предупреждает:

4 РАКЕТЫ «ЗЕМЛЯ‑ВОЗДУХ», АЗИМУТ 285
РАКЕТЫ ОПОЗНАНЫ КАК «ТИП 15»

Да, это зуры.
Все очень просто.
Между барханами выкопана широкая траншея, стенки укреплены пенобетоном. В нее загнана батарея: четыре пусковые установки и станция разведки целей, то есть радар, совмещенный на одной подъемной платформе с теплопеленгаторами и видеокамерами.
Отметки, которые дал радар «Хагена», принадлежали этой станции и, видимо, двум поднятым ракетным платформам, готовым к немедленной стрельбе.
Запеленговав радар «Хагена», клоны сочли тяжелый истребитель целью одновременно и трудной, и малоинтересной. И ведь правильно рассудили, гады.
Поэтому все выдвижные устройства клонами были немедленно опущены, маскировочные сети накинуты. Батарея затаилась, надеясь на то, что «Хаген» ее проморгает и весь наш дозор полетит своей дорогой.
Такие вот жмурки.
Но тут появляюсь я. Включаю радар, чем сразу раскрываю свое местоположение. Клонам, в свою очередь, становится ясно, что «Хаген» батарею все‑таки обнаружил, и я здесь по их душу. Они вынужденно открывают огонь – ради самообороны.
Это – реконструкция событий.
А что же я?
Кручу «павший лист»: обвальное снижение, ком к горлу, серая пелена перед глазами.
Отстреливаю ловушки.
Хриплю:
– Тор, Тор, это зуры! Крой «Муренами», не жалей!
– Лепаж, тебя понял. Уходи оттуда немедленно.
Так я с радостью.
Взрыв ракеты справа сзади.
Истребитель подбрасывает на воздушном ухабе.
Выравниваюсь на приборной высоте тридцать метров.
Подо мной на расстоянии вытянутой руки проносятся гребни барханов. Страшно – неописуемо.
Сразу же начинается болтанка: «трется» защитное поле.
Отключаю защиту. Все равно против зуров она абсолютно бесполезна.
Если по мне дадут ракетный залп вдогон – собьют, без вопросов.
– Здесь Ветер‑1, наблюдаю накрытие… Есть второе…
– Лепаж, доклад.
– Нормально все, Ибрагим.
– Повреждения?
– Говорю, нормально.
– Тогда возвращайся. Нужен визуальный контроль.
– Дайте еще две «Мурены», не жмитесь.
– Лепаж, огневой наряд определяю здесь я. Если что – добьешь пушками.
– Понял тебя.
Выполняю разворот с набором высоты. Включаю все‑таки защиту. Мало ли что.
Иду прямо на батарею.
Да… У закрытой позиции много плюсов, но есть и минусы. Случилось так, что взрывная волна пошла прямо по траншее и хорошо ее почистила. Очень хорошо.
Все довольно красиво, три шасси горят…
Но одна установка с виду целая. Почти. Бью по ней из лазерных пушек.
А в меня за это – из автоматов, из пулемета, даже из пистолетов!..
До чего заводные.
Снова разворачиваюсь, жгу лазерами уцелевшие номера расчетов.
А что, интересная у штурмовиков работа… С людьми.
– Лепаж, доклад.
– Мною уничтожена одна пэу зээрка «тип 15». До двадцати единиц живой силы. Остальное на ваших «Муренах».
– Вот теперь красиво. Давай назад.
– Даю.
Оказалось, клонская батарея успела произвести три залповых пуска. Один залп достался мне, два – главной группе.
В результате: моя машина без единой царапины; один «Хаген» поврежден и ушел на космодром; один «Дюрандаль» сбит. Пилот с позывным Ястреб‑3 катапультировался, его подобрали идущие за нами вертолеты.
Я не знаю Ястреба‑3. Какое‑то юное дарование. Но за парня я искренне рад.
Продолжаем полет вчетвером.
Выясняем: прямо на заводе, который является целью вертолетного десанта, развернуты штук пятнадцать зенитных самоходок «Рату». Половина из них – с новыми башнями, непропорционально большими. В башнях – счетверенные 40‑мм автоматы. Подобный агрегат может раскрошить ровно за полсекунды не то что «Дюрандаль» – любой торпедоносец.
Прав Бабакулов, при таких раскладах «Муренами» разбрасываться нельзя.
Уходим на высоту, бьем оттуда «Муренами». Расточительно, но надежно. По одной ракете на самоходку, с выдачей ручного целеуказания, очень педантично. План в том, чтобы выбить вначале машины с твердотельной артиллерией, а потом я на «Дюрандале» смогу снизиться и отработать по лазерным зениткам.
Проблема в том, что на такой высоте мы подставляемся под зенитные ракеты, бьющие из центра промышленной зоны, где находятся еще два космодрома и остальные люксогеновые заводы.
Но, к счастью, мы не одни. Появляется восьмерка штурмовиков. Им и достаются все шишки. Две машины взрываются в воздухе.
Потом (наконец‑то!) начинают работать «Андромеды‑Е» и нас отсекает от главного периметра ПКО противника спасительная ширма «Сияния».
Когда все зенитки перебиты, я чувствую себя как Геракл после чистки Авгиевых конюшен.
У меня подходит к концу топливо и Бабакулов отпускает меня домой.
Иду на космодром, сажусь.

Таков был мой первый боевой вылет в операции «Москва».
В тот же день, через полчаса после посадки – второй. Повел на «Дюрандалях» трех воспитанников «школы стюардесс», чтобы в пожарном порядке отутюжить свежеразведанный клонский ракетный дивизион. Ракеты «земля‑земля», очень мощные, дивизионный залп – под тридцать штук.
Слетали, в общем, успешно.
Все живы‑здоровы.
Вернувшись на космодром Хордад, я вылез из машины и, не снимая скафандра, лег на спину, раскинув руки крестом.
Ох и устал же я!
Вскоре надо мной нависла фигура Цапко.
Цапко задумчиво молчал. Это было в его манере: подойти так, стать… Поглядеть на тебя в упор, помолчать. Подумать.
Я в подобных ситуациях чувствую сгущение атмосферы, которое неудержимо хочется разбавить. Я брякнул вслух то, о чем думал.
– Слушай, а чего мы тут возимся?
– В смысле?
– В смысле, что за война корявая такая? У тебя нет ощущения, что каждый из нас за целую эскадрилью вкалывает? Нет, ты не подумай, я не к тому, что…
– Так некому больше, Саша.
– Что значит некому? Новые авианосцы есть, флуггеры есть, а пилотов нет?
– Это не пилоты, а кони в яблоках.
– Да ладно.
– Не ладно, а спасибо Х‑крейсерам. По клонским космодромам пробили «Шпилями» на славу. Себя не жалели, на минные поля залезали, подрывались, но работали. Всю систему стратегической ПКО Паркиды завалили. То, что осталось, – это уже так, осколки. А без Х‑крейсеров мы бы и сегодня с аспидами резались. На орбите.
Я расстроился. Подтверждались мои худшие опасения.
– Ну хорошо, хорошо. Спасибо Х‑крейсерам. Но вот сейчас мы имеем полное господство в воздухе, согласись. Помимо прочего, пришли четыре свежих ударных авианосца. Так объясни мне: чего ждем? Я сегодня видел в работе флуггеров двадцать. Ну, тридцать. А их там, на орбите, четыреста минимум. На самом деле куда больше, я в меньшую сторону беру.
– Все ты видел… А ты главный космодром клонский видел, Керсасп‑Центральный?
– Нет.
– То место, где мы сейчас находимся, Хордад, это, считай, такой отдельный редут. А главная цитадель – Керсасп. Клоны ее так и называют официально: Неприступная Крепость Керсасп, все слова с большой буквы. В эту «крепость» входят не только космодромы, но еще и пять люксогеновых заводов. Там оборона будь здоров. Страшная оборона. Готов спорить, наши немало голову поломали над тем, как эти заводы взять. И так чтобы целехонькими. А для этого много флуггеров надо. Вот и берегут, для самой главной операции.
– Надо было эту «Крепость Керсасп» сразу, внезапным ударом брать! Вот Шахрави, когда Город Полковников штурмовал, он же вообще ничего не ждал. Пер напролом. И все бы у него получилось, если бы не Главный Ударный Флот. Но он‑то о Главном Ударном не знал! А мы о клонах вроде бы знаем все. Поэтому сразу же, в день «Д», после удара Х‑крейсеров надо было пускать в дело линкоры, мониторы, флуггеры и без лишних раздумий десант!
– Думаю, такой план был. Но к исходу первого же часа операции от него отказались. И захватили этот вот Хордад. Тише едешь – дальше будешь.
– Ничего я не понимаю, Сергей. Почему отказались?.. Теперь‑то клоны могут взорвать заводы в любую секунду! В чем смысл?
– Слушай, Саша, – судя по решительному голосу Цапко, он был намерен покинуть эмпиреи высокой стратегии, – ты мне голову совсем заморочил. Я же к тебе с делом.
– Пить не буду.
– Да при чем здесь пить? Не пить, а есть.
– Есть?
– Да. Вареники. С вишнями. Очень вкусные. И сметана к ним имеется! Пошли, а?
Я так впечатлился радушием Цапко (которого за ним отродясь не отмечалось), что сразу согласился. Хотя вареники не люблю.
– Пошли. Дай только скафандр снять.
– Ну я тогда к себе, а ты подползай. Я в «Андромеде» борт‑номер 201, седьмой кубрик. Запомнил?
– Двести один, седьмой.
– Ну жду тогда.

Перебазирование наших эскадрилий было произведено образцово‑показательно.
Вместе с каждой боевой частью на космодром прибывала эскадрилья передового обеспечения в составе восьми специально оборудованных «Андромед». Транспортные флуггеры загоняли на самые дальние стоянки, а кое‑где по необходимости и на грунт, залитый свежим пенобетоном. Затем их в обязательном порядке маскировали сетями и пеной соответствующей пустынной расцветки.
В одних транспортниках были оборудованы мастерские, в других – столовые и казармы для личного состава. Были также «Андромеды» со складами топлива и боеприпасов. Большую часть их внутреннего объема вынужденно занимали бронированные «соты», защитные наполнители и системы пожаротушения.
Поскольку я прибыл позднее своей эскадрильи, то в казарменной «Андромеде» номер 201 места для меня уже не нашлось, там все плотно забили техники и еще две эскадрильи штурмовиков. Техники наперебой предлагали уступить мне местечко, но я наотрез отказался и решил, что как подлинный фронтовой офицер, то есть существо неприхотливое, ночевать буду в «Андромеде»‑мастерской.
Там, за пилотской кабиной, был оборудован крохотный кубрик для отдыха пилотов в длительных перелетах. В нем я и поселился.
Чтобы не идти на вареники с пустыми руками, заскочил я в свой кубрик. Спасибо Меркулову – он мне на прощание неловким таким, как бы самого себя стесняющимся жестом сунул в руки пакет со своим командирским пайком.
Я прихватил кусочек сыра «Моцарелла». Обнаружив, что обязательная пайковая шоколадка называется «Сказки Пушкина», еще и ее.
Скажу, думаю, Цапко что‑нибудь вроде: «Вот захочешь закрутить романчик с какой‑нибудь пожароопасной медсестрой вроде той Алены, которая у нас на «Трех Святителях» служила… И чтобы завести знакомство, скажешь ей, что у тебя сослуживец – Пушкин, а вот и шоколадка от него. Она не поверит, ты с ней поспоришь, ну и пошло‑поехало…»
Идея мне сперва понравилась, но, пока я шел к двести первой «Андромеде», разонравилась. Я взвешивал: есть у Цапко жена или нет? Любит он ее или не любит? Вдруг моя реприза насчет шоколадки для пожароопасной медсестры его не развеселит, а опечалит?
Каково же было мое изумление, когда в ответ на мой стук из‑за тонкой двери послышался женский голос: «Открыто!»
Я переступил порог и увидел, само собой, Цапко. А вот кроме него… Кроме него, на койке сидела весьма серьезная дама (девушка?) лет тридцати. С виду, разумеется, с виду! Я понимаю, что ей двадцать… То есть наоборот, больше двадцати я бы ей вслух не дал, хотя было видно, что на самом деле… В общем, я вконец запутался…
– 3‑здравствуйте.
– Привет. Так ты и есть Саша? Пушкин? Сережа о тебе рассказывал.
«На «ты»?.. Вот так, с пол‑оборота? И старлей Цапко для нее уже «Сережа»? Жена, что ли? Откуда?»
Насчет жены, конечно, возникали разнокалиберные сомнения. Да и одета она была странновато: в комбинезон от формы № 2. То есть в то же, во что и я.
На комбинезоне, между прочим, имелась нашивка: СТЛТ ЦАПКО. Определенную пищу для размышлений об отношениях незнакомки с Сергеем это давало…
Волосы дамы были выкрашены в медно‑золотой цвет и подстрижены под каре. Ей шло, хотя все это было мимо моего вкуса на сто градусов. Мне нравятся платиновые блондинки. Как Таня.
– Знакомься, это Ада.
– Очень приятно… А это вот к столу. – Я выложил шоколадку и сыр.
– Шоколада мне нельзя, – заявила Ада.
Я не нашелся что сказать. Обыгрыш «Сказок Пушкина» явно в разговор не ложился.
Сел.
Цапко выставил вареники (едва теплые) и сметану.
Вилок оказалось две. Но подруга Цапко сразу же от еды отказалась, так что я ощутил еще большую неловкость.
– Я не буду. Ешьте.
Вареники почему‑то оказались с творогом. А я их совсем не люблю, ладно бы еще с вишнями. Но аппетит от полетов разгулялся зверский, так что воротить нос я не стал.
Увы, не вышло спокойно поесть даже то, что давали. Ровно через десять секунд Ада, чуть нахмурившись для солидности, спросила:
– Как вылет, Саша?
– Ничего…
– Сколько аспидов завалил?
Пилотский жаргон в устах Ады звучал довольно… забавно. Я покосился на Цапко. Тот невозмутимо накручивал на вареник густую, как масло, сметану.
– Нисколько. Мы на бомбоштурмовой удар вылетали.
– Накрыл цель?
– Ну, не я один. Автопилот везет, автопилот бомбит. Все накрыли…
– А в чем вот была сложность боевой задачи?
– Ада, устал я. Честно. Вы на меня не обижайтесь, но давай‑те лучше поговорим о погоде. Или о России. Вы же сейчас с Земли, да?
– Понимаешь, Саша, – подал голос Цапко, – Ада… она репортер.
– Телепублицист, – со значением уточнила Ада.
– Да, телепублицист. Она снимает большой репортаж. О войне.
– О стратегической операции «Москва», – снова поправила своего друга Ада.
– Ну да. Так вот, ты типаж хороший. Ну и было бы здорово, если бы ты интервью дал.
«Так вот оно что… «Вареники с вишнями»! Удивительно вообще, что тут вареники, а не кукиш с маслом».
– Ты киногеничный, – добавила Ада. – Я предварительное интервью сейчас возьму. Потом снимем тебя на натуре, среди техники, и я тебе задам несколько вопросов. Из тех, на которые у тебя будут самые интересные ответы. Например: «Сколько вы сбили флуггеров за всю войну, лейтенант?» А ты мне: «Подтвержденных побед у меня семнадцать».
– Отличный пример. Вот подтвержденных побед у меня ровно две. А неподтвержденные никто не считает, кроме европейцев и южноамериканцев. То есть они тоже считают свои победы «подтвержденными». Но у них другая методика контроля результатов, которая по нашим меркам необъективна.
Ада скривилась.
– Два?
– Ага.
– А Сережа говорит, ты Герой России!
– Я? С чего бы? Вот есть интересный парень, Данкан Тес, ему Героя дали. Он в одном вылете пять клонских истребителей сбил. Подтвержденных! На самом деле сбил он целых семь. Но обломки двух машин так и не нашли.
– Данкан? Что за имя?
– Американец. Северный. Вот о нем и напишите.
– Я не пишу. Я телепублицист.
– Ну… снимите. Расскажите людям.
– Спасибо, – сухо поблагодарила Ада. – Но мне нужен материал отсюда, с Хордада. От тех пилотов, которые явились в берлогу конкордианского зверя… порвать ему пасть.
– А Данкана здесь нет? – спросил я у Цапко. – Не явился пасть порвать?
– Не знаю я никакого Данкана. Слушай, а чего ты не Герой? Мне Бердник говорил, он на тебя представление написал. Я думал…
– Мне «Отвагу» дали. По‑моему, в самый раз. И то я свою медаль пока не видел. А вот Меркулов получил «Боевое Знамя». За беспримерное мужество. Ему Звезда Героя полагалась, но у него в личном деле было понижение в звании на ступень. Так что решили вместо Звезды две лишние звездочки на погоны дать. Что в совокупности с «Боевым Знаменем» даже солиднее. И Меркулов, кстати, сейчас здесь, на орбите Паркиды.
Ада немного оживилась.
– А что за мужество такое… беспримерное?
– О, это такое мужество… Такое, что когда зачитывают представление на награждение, члены Совета Обороны поминутно восклицают: «Невероятно!», «Нарочно не придумаешь!» и «В страшном сне не приснится!» Потом проверяют три раза – и все оказывается правдой.
– Так и что Мерцалов? Чего он натворил?
– Меркулов. Он два раза в Городе Полковников нашу пехоту в атаку водил. Штыковую! Лично убил несколько клонов, в том числе двух офицеров. Затем получил в бою тяжелейший ожог. Ему, можно сказать, всю руку до кости сожгло. И вот в таком состоянии, с выставленной наскоро нейроблокадой, он сел в кабину истребителя и совершил длительный полет с выходом на орбиту! Он доставил ценнейшую информацию командованию нашего флота. – О своей роли в том вылете я решил промолчать. – А подробности вы сможете узнать у него лично, если выбьете разрешение на посещение авианосца «Адмирал Нахимов».
– Разрешение не проблема… – задумчиво сказала Ада. – Ну а вот все‑таки ты? Сережа рассказывал, вы вместе уничтожили клонский авианосец?
– Его торпедоносцы уничтожали, мы только обеспечивали.
– А здесь, на Паркиде?
– Здесь, на Паркиде, я ровно восемь часов. Едва прикорнул после прилета, как разбудили. Сделал два вылета. Убил человек тридцать. Ничего геройского. Но невероятно утомительно…
Я уже хотел закончить свою мысль не очень вежливым «А поэтому прошу меня простить, вынужден откланяться, спать пойду», но перехватил умоляющий взгляд Цапко и со вздохом заключил:
– Однако, если это для вас так важно, пожалуйста. Расскажу, чем сегодня занимался.
Наградой мне была теплая, благодарная улыбка Ады. «А она, пожалуй, ничего», – решил я.

Глава 4
Последний бой

Июнь, 2622 г. 
«Крепость Керсасп» 
Планета Паркида, система Вахрам 

Следующий рабочий день начался для меня в четыре часа утра по местному времени.
Да‑да, разбудили нас затемно, погнали умываться и завтракать.
А когда мы всей второй эскадрильей вывалили из столовой на летное поле, то увидели диво дивное.
Ha одной из флуггерных стоянок Хордада выстроились размалеванные от носового обтекателя до маршевых дюз «Хагены». Это была пресловутая Gruppe «Loweherz», асы еврофлота, по‑ихнему – «эксперты». Каждая машина несла стилизованное изображение львиного сердца – знак карточной масти «черви». При этом знак почему‑то был желтого цвета. По моему скромному мнению, на львиное сердце совсем не похоже.
Эмблема, пожалуй, являлась единственным общим элементом в хулиганской раскраске европейских истребителей. У кого‑то вдоль всего корпуса вытянулся в прыжке черно‑белый гепард. Другая машина была полностью стилизована то ли под осу, то ли под тигра: все зависит от того, как понимать чередование яично‑желтых и черных полос. Третья машина – вся в молниях, четвертая – в языках пламени, пятая – снежно‑белая…
Летающий цирк, а не строевая часть. Фанфаронство и работа на военжуров.
Пошли знакомиться.
Оказалось, что среди «львиных сердец» почти нет младших офицеров. Командир у них был фрегаттен‑капитан, то есть примерно каперанг по‑нашему. Но и половина комэсков тоже оказалась фрегаттен‑капитанами! Почти весь летный состав – корветтен‑капитаны…
А ведь Gruppe это что‑то вроде нашего авиаполка, то есть таких групп нужно минимум три, чтобы получить Geschwader – аналог палубного отдельного авиакрыла. У нас до войны по штату комкрылами ставили либо эскадр‑капитанов, либо каперангов. С конца весны попадались даже кавторанги, тот же Меркулов, например. А у немцев получалось, что их гешвадерами должны командовать чуть ли не адмиралы. Во дают!
Немудреная фронтовая интуиция подсказывала: не просто так сюда пригнали этих многозвездных, обвешанных посеребренными цацами асов. Будем работать вместе.
И верно.
Объявили совместное построение. Наша эскадрилья, еще две эскадрильи штурмовиков и немецкие «эксперты».
К построению выскочила, на ходу захлопывая пудреницу, и Ада. Стоило ей увидеть европейские истребители в полном боевом макияже, как глаза ее плотоядно вспыхнули.
«Я же говорю: фанфаронство и работа на военжуров, – подумал я. – Теперь жди репортажа о фронтовом братстве наций с невольным подтекстом «Европилоты Керсасп брали, а русские помогали».
Перед строем выступил капитан третьего ранга Жагров из флотской разведки. Я под его командованием в свое время летал на сопровождение флуггеров радарного дозора. Теперь он представлял оперштаб «Паркида» и прибыл к нам с орбиты вместе с немцами на своем штабном «Кирасире».
Вот что сказал Жагров.
– Вводная, товарищи, такая. От Хордада в общем направлении на Керсасп наносится удар весьма значительными силами. В наступлении участвуют несколько танковых и мотопехотных полков, инженерные батальоны, артиллерия… Считайте, целая экспедиционная дивизия. К ночи сего дня они по плану должны соединиться с вертолетным десантом – тем самым, который вчера прикрывали пилоты капитан‑лейтенанта Бабакулова. – Жагров кивнул в нашу сторону. – Часть задействованных в операции сил выдвигается на север по шоссе Хордад – Керсасп…
(Видел я это «шоссе», дерьмо. По сути – обычная технологическая дорога вдоль люксогенопровода.)
– …Однако возникли известные трудности. Передовой танковый полк застрял перед участком шоссе, который клоны разрушили серией заранее заложенных силумитовых фугасов. Разрушения произведены в самом выгодном для обороняющихся месте: на дамбе через область зыбучих песков. Танки нащупывают объезд, инженерные машины восстанавливают дамбу, но дела идут медленно. Соответственно, несмотря на риск, связанный с относительной близостью клонской «Крепости Керсасп», сегодня на 8.30 по универсальному времени назначена новая операция по доставке войск на плацдарм, который удерживается вчерашним вертолетным десантом. Высадка осуществляется универсалами и танкодесантными кораблями с орбиты. Плацдарм получил кодовое наименование «Нерпа». Вопросы по вводной есть?
Я не удержался.
– Есть, товарищ капитан третьего ранга. Скажите пожалуйста, какими силами располагает противник в «Крепости Керсасп»?
– Свежую разведсводку вы и ваши товарищи обнаружите в своих планшетах после инструктажа. Еще вопросы?..
Все промолчали.
– В таком случае перейдем к главному. В интересах обеспечения беспрепятственной посадки наших танкодесантных кораблей в районе плацдарма «Нерпа» штурмовые эскадрильи Ляпунова и Ипатьева наносят удары по космодрому Ардвахишт, он же Керсасп‑Юг. По нашим данным, там сейчас сосредоточена большая часть уцелевших истребителей противника. В основном это тяжелые «Варэгны». Возможно, они успеют подняться в воздух, чтобы на подлете перехватить наши ударные группы при помощи ракет большой дальности. На этот случай нам и нужны европейские товарищи из группы «Лёвехерц». Ваша задача, герр фон Кассель, – Жагров обратился к немецкому комполка, – при взлете конкордианских истребителей упредить их в открытии огня. Я думаю, вы сможете это сделать. Вам будут доступны данные от наших космических средств обнаружения, а дальность полета ракет «Мартель», которыми располагают ваши истребители, на сорок процентов выше, чем у их конкордианских аналогов. Не так ли?
– Именно так, – подтвердил фон Кассель.
– Мы назначаем вам зону и режим боевого дежурства с таким расчетом, чтобы вы остались вне поля конкордианского радарного покрытия и в то же время чтобы район космодрома Ардвахишт находился в пределах досягаемости ракет «Мартель».
– Я высоко ценю русскую штабную культуру, – сказал Кассель с таким значительным видом, будто от его комплимента у Жагрова зависела премия в размере трех месячных окладов. – Вызывает удивление лишь сама возможность подобного выбора позиции. Скажите, tovarisch kapitan‑rang‑tri, разве уже подавлены все конкордианские кочующие радары?
– Высоко ценю осмотрительность европейских экспертов. – Жагров улыбнулся (хотел, наверное, любезно, но получилось скорее ядовито). – Нет, не все подавлены. Потому что не все выявлены. Однако в день «Д+1» мы разгромили с воздуха позиции клонской ПКО на гряде Гукри. Это, как вам должно быть известно, цепь возвышенностей вдоль северного фаса старого и очень крупного метеорного кратера к юго‑востоку от «Крепости Керсасп». Затем на гряду Гукри нами были скрытно высажены несколько групп осназ. Они ведут наблюдение за местностью и располагают всем необходимым, чтобы уничтожить кочующий радар или даже полноценный дивизион ПКО в том случае, если он появится в районе гряды. Таким образом, мы можем гарантировать, что вдоль юго‑восточных скатов гряды Гукри на высотах до четырехсот метров существует «слепое пятно», приближенное к космодрому Ардвахишт настолько близко, насколько это вообще возможно на текущий момент. Именно там мы предлагаем назначить зону вашего дежурства. Надеюсь, возражений нет?
– Ни малейших.
– Отлично. Наконец, наши заслуженные истребители‑гвардейцы, – это уже относилось к нам, «бабакуловцам», – сегодня выступают в непривычном для себя амплуа демонстрационной группы. Каждый ваш флуггер получает контейнеры инфоборьбы «Рододендрон». Для самообороны вам дается только один блок «Оводов». Каждой паре закладывается в автопилоты отдельный маршрут и особый алгоритм работы «Рододендронов». Своими действиями к северо‑востоку от гряды Гукри вы будете при помощи ложных сигналов и фантомов имитировать приближение крупных соединений десантных и ударных флуггеров.
Я, признаться честно, обрадовался. Чем снова совать пальцы в мясорубку, лучше уж покружить над пустыней на автопилоте и спокойно вернуться домой.
Но обрадовался я рано. Потому что вместо ожидаемого «вылет назначен на тогда‑то, комэски ко мне, остальные свободны» Жагров снова набрал в легкие побольше воздуха и продолжил:
– Теперь переходим к самому важному. Как я уже сказал, ваше боевое задание является частью крупной воздушно‑космической операции по обеспечению высадки десанта на плацдарм «Нерпа». Поскольку наше оперативное искусство самое передовое в Галактике, – (ни тени улыбки на лице Жагрова!), – план любой операции является четкой, но притом гибкой программой действий. Ваши боевые задачи могут быть изменены в любую минуту в зависимости от сложившейся обстановки. Возможно, новый приказ поступит по каналу оперштаба «Паркида». Но мы решили предусмотреть и особые ситуации. Для этих ситуаций каждый из вас – подчеркиваю, каждый – получает пакет с текстом нового боевого приказа. Текст приказа отпечатан на специальной сенсорной бумаге. Чтобы он проявился, вам потребуется открыть шлем скафандра и подышать на красный квадратик в правом нижнем углу документа. Ознакомившись с приказом, вы должны вернуть бумагу в пакет, что приведет к мгновенному уничтожению документа. Разумеется, вам также вменяется в обязанность немедленно уничтожить содержимое пакета, не проявляя текст документа, в следующих случаях: получение тяжелых боевых повреждений; катапультирование; вынужденная посадка. И последнее. Вскрытие пакета и выполнение изложенных в нем инструкций производится по сигналу, который прозвучит на всех каналах. Кодовая фраза: «Время – московское!»

Часы показывали 08.55 по стандартному времени. Это означало, что, если график операции выдерживается, в двух сотнях километров от нас к западу, на плацдарме «Нерпа», уже приземлились первые десантные корабли.
Это также означало, что штурмовики Ляпунова и Сестрорецкого давным‑давно отработали по клонскому космодрому, а европейские «Хагены», выскочив из засады в районе гряды Гукри, пополнили свой боевой счет новыми победами.
У нас же все шло тихо и мирно.
Мы болтались в назначенном районе больше часа. Не происходило ровным счетом ничего интересного. Если не считать спорадических маневров, которые совершали наши истребители по воле автопилотов: смена курса, резкий уход вниз, отрезок горизонтального полета, снова подскок…
«Рододендроны», отыгрывая без нашего участия свои программы, исправно пилили эфир, имитируя невесть что. То ли высотомеры торпедоносцев, то ли навигационные радары транспортных флуггеров, то ли канал целеуказания «Асмодеев».
Но не только рысканье истребителей нашей эскадрильи было демонстрацией бурной деятельности целого соединения. На самом деле демонстрацией или, если угодно, отвлекающим ударом являлись все без исключения наступательные действия на направлении Хордад – Ардвахишт. И вертолетный десант, и танковые колонны на шоссе, и даже высадка на плацдарме «Нерпа».
И хотя объемов, в которых производится дезинформация противника, мы доподлинно не знали, кое‑что можно было заподозрить.
Сама по себе выдача пакетов с документами на случай резкого изменения обстановки не была чем‑то из ряда вон выходящим. Но штука в том, что подобная практика применяется в двух случаях.
Первый случай – крупные учения эскадренного или флотского уровня. «Резкие изменения обстановки» измышляются заранее, в штабе учений, после чего запечатываются в пакеты и раздаются посредникам, состоящим при командирах кораблей, частей или подразделений. В этих пакетах обычно содержатся новые вводные.
Посредник в определенное, известное только ему время либо по получении кодового сигнала вскрывает пакет и передает его командиру, участвующему в учениях. А тот читает: «На авианосце «Александр Невский» ЧП – взрыв поданного на взлет истребителя. В результате полученных повреждений невозможно использование катапульт №№ 2–4».
Ну а второй случай – это когда командиры замышляют нечто настолько секретное, что преисполнены готовности морочить голову своим подчиненным до самой последней секунды. Во избежание утечки информации.
А тут еще этот разговор с Меркуловым, «Приказ 202», «Изделие Конус»…
Неужели есть какая‑то связь?..
На часах – 09.11.
В наушниках – сигнал «Внимание!», канал оперативного штаба.
«Ну?!. Началось?!»
Отчего‑то я больше всего ожидал увидеть, как горизонт набухает исполинскими термоядерными грибами…
– Здесь Кедр, слушать Тор‑100…
Тор – позывной Бабакулова, комэска. А Тор‑100 – общий позывной нашей эскадрильи, то есть оперштаб адресовался ко всем нам.
– …Приказываю прекратить выполнение текущей боевой задачи и ввести в автопилот код 1107. Повторяю: код 1107.
Хм… Значит, еще не время? Или не московское?
– Я Тор. Вас понял.
Ну что же… Код так код.
Один‑один‑ноль‑семь. Ввод.
На экране высветилось следующее: «Выйти на рандеву с авианосцем «Дзуйхо», орбита П‑340‑5. Совершить посадку на авианосец «Дзуйхо». Принять нагрузку по схеме Д‑9. Находиться в полной готовности к вылету при получении соответствующего приказа».
Ну что же, здравствуй, «Дзуйхо»! Ветеранское ты наше корыто…

На этом чуде японского кораблестроения я совершал свои первые учебные походы.
С его борта летал к Луне, Сатурну, Титану.
А потом и на Вэртрагну, с визитом дружбы…
Накануне войны «Дзуйхо» совершал до трех межзвездных рейсов в неделю. Ходил в систему Секунды, перебрасывал новую авиатехнику…
И именно «Дзуйхо» доставил нас, вчерашних кадетов, в Город Полковников, на войну.
Если бы мне сказали, что легкий авианосец не пережил битву за Восемьсот Первый парсек, я бы не удивился. Если бы выяснилось, что маршевые двигатели «Дзуйхо» в очередной раз выработали ресурс и было решено больше их не менять, а превратить авианосец в музей для пылких сердцем мальчишек где‑нибудь в Смоленске или Хабаровске, – тоже было бы понятно.
Но нет, наш «Дзуйхо» на пенсию не собирался. Довольно скромное по своему постоянному составу 11‑е учебное авиакрыло, приписанное к «Дзуйхо», было с началом войны преобразовано в обычное соединение первой линии и успешнее иных своих больших собратьев сражалось с клонами в нескольких звездных системах.
Успешность этого авиакрыла объяснима. Его ядро составляли матерые инструктора, которые, постоянно «выгуливая» кадетов нашей Академии, налетали втрое‑вчетверо больше часов, чем иные пилоты соединений первой линии. То есть выходило, что какой‑нибудь скромный лейтенант – вроде Гурама Зугдиди или Бориса Лучникова – имеет опыт примерно на уровне капитана третьего ранга. Ну а соответственно любой кап‑3 с «Дзуйхо» может быть смело отправлен на должность руководителя полетов ударного авианосца.
Что, кстати, во время войны и происходило. Кадры «Дзуйхо» охотно растаскивали при формировании новых соединений и при укреплении старых. Скажем, в наше авиакрыло был направлен капитан‑лейтенант Булгарин, который когда‑то орал на меня: «Саша! Голубь ты мой сизокрылый! Какого ляда ты поперся в военфлот, если не в состоянии запомнить, что «Ва‑рэг‑на» – это клонский тяжелый истребитель, а Вэр‑траг‑на – название клонской метрополии?!»
На меня тот эпизод так подействовал, что я три месяца кряду в свободное время зубрил клонские имена собственные, названия кораблей, городов и планет. С тех пор и не путаю «Кавад» с «Каосом», а Чахру с «Чармой», как некоторые.

Пока мой истребитель на ангарной палубе обвешивали контейнерами дистанционного минирования КДМК‑8, я торчал в так называемой «курилке».
В курилке как раз курить строго запрещено. Потому что она по функциональности фактически «дышалка». На звездолетах с принудительной заменой атмосферы (а у нас почти все боевые корабли ее имеют, чай, не Конкордия), после того как отсеки заполняются инертным газом или по дешевке углекислотой, открывать шлем скафандра по понятным причинам нельзя. Но для того чтобы пилоты и члены экипажа в минуты передышки могли немного разгрузиться психологически, предусмотрены комнаты отдыха, в которых сохраняется нормальная атмосфера. Даже более чем нормальная: воздух ионизируется, добавляются разные вкусные запахи. Взморье, лес после грибного дождя, весенняя степь…
Ближайшая курилка оказалась забита народом, знакомым и незнакомым. Причем – редкий случай – все молчали. Ни о чем не судачили, впечатлениями не делились, не зубоскалили. Как на поминках.
Судя по лицам, мысли всеми владели тоже поминальные.
Вероятно, слухи о возможном применении ядерного оружия распространились повсеместно. А может, часть экипажей уже получила торпеды в ядерном снаряжении, как знать…
Заняв единственное свободное место, я не отважился нарушить тишину. Прислонился к переборке, замер, задумался…
– Внимание, товарищи! Кодовый сигнал «Авось, небось и как‑нибудь».
Голос принадлежал капитану первого ранга Кайманову, командиру «Дзуйхо», человеку суровому даже по нашим жестким военфлотским меркам. Но вместо привычной и уместной командирской стали в голосе каперанга звучало ликование.
Чего радуешься‑то, командир? И какие, к черту, «авось‑не‑бось»?
Кайманов рассмеялся.
– Да шучу я, шучу. Время – московское! Повторяю: время – московское !
«Ну ничего себе! Неужели все так прекрасно, что отцы‑командиры из штанов от восторга выпрыгивают?»
Что тут началось!..
Свой личный секретный пакет был у каждого. Пилоты, полностью готовые к вылету и закованные соответственно в «Граниты», полезли за пакетами в транспортные отделения своих скафандров. Те, кто носил более легкие «Саламандры», принялись шарить по нагрудным карманам.
Кто‑то, самый шустрый и сообразительный, только‑только скользнув глазами по проявленному тексту документа, сразу вскочил на ноги и убежал в воздушный шлюз. За ним сунулись еще несколько человек, но шлюз уже заперся, и они, громко чертыхаясь, начали проявлять свои документы, нависая прямо надо мной и неуклюже топчась мне по ногам. К счастью, все их центнеры приходились на несокрушимые, титанировые сапоги моего скафандра.
Чтобы проявить текст, было необходимо дохнуть на красный квадратик в углу листа сенсорной бумаги. Но ведь чтобы дохнуть, требовалось открыть шлем! А это можно было проделать только в курилке!
Ясное дело, с внешней стороны наружного шлюза по сети ВКТ некто очень грозный и вовсе не такой веселенький, как Кайманов, потребовал, чтобы все мы ознакомились со своими документами и «убрались из курилки за тридцать секунд». Дескать, там, снаружи, целая очередь на проявку своих боевых приказов. Но убраться за тридцать секунд было не так‑то просто, поскольку в курилке находилось человек сорок, а в шлюз можно было набиться максимум вдесятером.
В общем, тут наши флотоводцы перемудрили. Расчет был явно на то, что кодовый сигнал застанет пилотов в кабинах флуггеров. Где, как ни странно, провести необходимые манипуляции с документом куда удобнее, чем на борту звездолета, произведшего предбоевую замену атмосферы.
С замиранием сердца я вскрыл пакет, подышал на сенсорную бумагу…
Одна за другой, меняя цвет с бледно‑голубого на синий, затем на ядовито‑фиолетовый и, наконец, обретая роковую, черную завершенность, проявились буквы.
«Код для автопилота 1201».
Вот так да. Я‑то думал, там целая сага!
Судя по физиономиям других пилотов, они были разочарованы не меньше моего. Вероятно, у всех было написано одно и то же, может, только цифры были другими.

Залез в кабину.
Ввел код активации.
На экране автопилота прочел: «Прибыть в квадрат КС‑5‑19, высота 8. Осуществить минирование дороги в квадрате КС‑5‑16. Об исполнении доложить в оперштаб. В отсутствие связи осуществлять патрулирование района КС‑5 по типу «изоляция зоны боевых действий», действовать по обстановке. По исчерпании топлива – возврат на авианосец «Дзуйхо»».
Ну не война, а сказка про Кащееву смерть! Открываем ларчик – в нем инструкции по ловле утки. В утке – инструкции по поиску яйца. А в яйце – программа для автопилота.
Ладно, если штабистам так удобнее – почему бы и нет? Лишь бы с Кащеевой смертью осечки не вышло.
Топливо есть? Есть.
Оружие? Подвешено.
По бортсистемам? Норма.
Подача на катапульты? Объявлена.
Можно лететь.
Через несколько секунд я своими глазами увидел, что творится в космосе над «Крепостью Керсасп».
О да, понимаю Кайманова… Меня тоже охватил пьянящий восторг.
В действие были введены главные силы флота. Судя по всему, введены синхронно, одним внезапным Х‑переходом от нашей передовой базы к Паркиде.
Семь ударных авианосцев производили массовый подъем флуггеров.
Рядом с авианосцами, под охраной барражирующих истребителей «Гриф», степенно проворачивалась вокруг вертикальной оси УБС‑3, «универсальная база снабжения», облепленная эскадренными буксирами. Та самая УБС‑3, чьи подозрительные противорадиационные экраны мы давеча обсуждали с Меркуловым.
База снабжения, которая вращается как иной навигационный бакен, ничего, кроме недоумения, вызвать не может. Ну, будем считать, что это не моего ума дело.
Покой авианосцев и базы оберегали фрегаты в строю двухэшелонного кольцевого охранения.
Ниже я увидел линкоры, занятые огневой поддержкой десанта.
Еще ниже в атмосферу Паркиды входили десантные корабли.
Как я понял чуть позднее, это был второй эшелон десанта. Первый к тому моменту уже смял захваченных врасплох клонов и закрепился по периметру истинного плацдарма нашей высадки. Истинного – а не того, который назывался «Нерпа» и на который отправили вспомогательный десант.
Главные штурмовые силы высаживались прямиком на космодром Керсасп‑Центральный. Ничего наглее история войн не знала, но это было фактом! Десант клонов на озере Гвардейском, в Городе Полковников – очень красивый и по замыслу, и по исполнению – померк на фоне ошеломляющей дерзости и революционной технологии нашего удара. Оно и понятно: адмирал Шахрави не располагал десантными Х‑крейсерами. А Пантелеев – располагал.
Наши Х‑крейсера – среди которых и три свежепостроенных – воспользовались тем же приемом, который позволил нам на Глаголе проникнуть прямиком в Колодец Отверженных. А именно: двигаясь в граничном слое Х‑матрицы, они приблизились к поверхности планеты на считанные метры и материализовались точно над клонским космодромом.
Благодаря этому передовые части осназ вместе с техникой и буквальном смысле слова свалились клонскому гарнизону на голову. Эффект внезапности был достигнут просто‑таки ошеломительный.
Ну а для маскировки второго эшелона десанта в тот день над Паркидой было применено «Сияние» – в ранее невиданных масштабах.
Паркида пылала под нашими десантными кораблями. Зловещие багровые ленты, как змеи, переплетались с оранжевыми и желтыми полотнищами. Все это пестроцветье шло волнами, то и дело озаряясь сеткой ослепительно белых прожилок.
– Внимание, говорит Тор. Эскадрилья, доклад.
Мы доложились Бабакулову в том духе, что взлетели нормально.
– Хорошо. У кого не считался боевой приказ с автопилота?
– У всех считался.
– Хочу напомнить новичкам, что в таких условиях связи может не быть. Это нормально. При отказе автопилота держитесь своего ведущего. При неполадках или боевых повреждениях – возвращайтесь на «Дзуйхо».
Из‑за сполохов «Сияния» самое важное я увидел не сразу, а лишь достигнув средних слоев атмосферы.
На космодром Керсасп‑Центральный заходили все пять «больших гансов» в окружении воистину царской свиты. Их охраняли два полка тяжелых истребителей. Один полк – те самые асы из «Лёвехерца», другой – наши гвардейцы с «Ушакова».
Помимо тяжелых «Хагенов», в сопровождении стояли и «Орланы», занимавшие нижний эшелон. Но сильнее всего впечатляли мониторы, в том числе «Пинск» и «Измаил», которые снижались чуть в стороне от транспортов. Вот о таком я не слыхал… Чтобы боевые звездолеты, предназначенные для поддержки десанта артиллерийским огнем с орбиты, были введены в атмосферу!
Мониторы наводили орудия главного калибра на некие им одним ведомые, особо защищенные цели и обрушивали на них могучие 510‑мм снаряды. По противоположному борту мониторов вспыхивали факелы реактивных откатников.
Но клоны еще огрызались.
То, что я принял за очередную вспышку реактивного откатника монитора «Пинск», оказалось разрывом зенитной ракеты. Еще одна ракета на моих глазах поразила немецкий транспорт «Австразия».
Казалось, для степенно снижающегося гиганта это был комариный укус… Но он вдруг начал проваливаться вниз все быстрее и быстрее, что заставляло заподозрить самое страшное: падение мощности на гравитационном эмуляторе.
Дальнейшего развития событий я не видел.
Мы вышли в назначенный квадрат. И очень вовремя вышли. Клоны лихорадочно перебрасывали подкрепления в сердце «Крепости Керсасп» для ликвидации нашего первого эшелона десанта на Х‑крейсерах.
По дороге на полной скорости мчалась клонская колонна: боевые разведывательные машины десанта и некие невоенного вида грузовики, похожие на огромные шестиколесные батоны.
Мины, которыми были снаряжены контейнеры КДМК‑8 наших «Дюрандалей», являются двухрежимными. Если мина не обнаруживает цели, она просто падает на землю. В подходящий грунт мина может самозакопаться. В противном случае – останется лежать на поверхности. Конечно, не заметить ее в этом случае может только слепец, но плотное минное поле все равно выполнит свою главную задачу: остановит колонну противника хотя бы на полчаса. А в современном бою победы может стоить задержка подкрепления и на десять минут.
Если же мина сразу замечает под собой цель, то она принимает оптимальную ориентацию и взрывается прямо в полете. Чего ей ждать‑то? При взрыве мина формирует поток осколков, а главное – кумулятивное ядро. Для бронемашины этого обычно вполне хватает, о грузовиках и говорить не приходится.
Так что клонской колонне крупно не повезло.
Когда наши кассеты раскрылись, несколько машин были поражены сразу, в движении. Другим пришлось остановиться – кругом лежали мины.
Закрепляя успех, мы открыли огонь из лазерных пушек.
При этом, что занятно, никто из новичков ни разу не попал. Мистика! Ведь все мы были поставлены в равные условия: отмечали цель маркером и выдавали парсеру разрешение на открытие стрельбы. Не вручную же мы с Цапко и Бабакуловым целились!
Кроме нас, над Паркидой работали сотни других флуггеров.
Наносили бомбовые, ракетные и штурмовые удары. Выливали тонны «зажигательной росы». Выставляли минные заграждения. Все это – ради одной цели: полностью изолировать район космодрома Керсасп‑Центральный. Любые переброски вражеских войск должны быть парализованы! Контратаки – пресечены в зародыше! Танки – смешаны с землей!
– Здесь Кедр, слушать Тор‑100. Сейчас над вами прошел контролер. Результаты удара вижу, доволен. На доработку вышлем штурмовики. Прошу вас вернуться на космодром Хордад.
– Кедр, здесь Тор. У нас назначен борт возврата «Дзуйхо».
– В курсе. Повторяю приказ: совершить посадку на Хордад.
– Есть Хордад.
Тут‑то в нас и влепили. Это была искусно замаскированная батарея под командованием невероятно терпеливого ветерана. Клонские ракетчики крепились изо всех сил, желая бить только наверняка. И когда по работе бабакуловского радиопередатчика они удостоверились, что мы находимся совсем близко, они сработали мгновенно.
Включение поискового радара. Сразу вслед за ним – стрельбового. И сразу, понимая, что ждать нечего и надеяться не на что, – ракетные пуски один за другим, на пределе практической скорострельности комплексов.
Они стреляли практически в упор, с восьми километров.
У меня в кабине запиликало и затрещало все сразу.
Предупреждение об облучении. Сообщение о пусках. Автомат отстрела ловушек. И, на закуску, поступило любезное предложение парсера выполнить каскад противоракетных маневров.
Я немедленно согласился.
Равно как и все пилоты эскадрильи, кроме одного, замешкавшегося.
Этого Безносая сцапала первым.
Цапко крикнул: «Катапульта, баран!» – но без толку. Истребитель просто развалился на куски.
От первого залпа я ушел.
И от второго ушел, чудом.
Ракеты, ловко корректируя курсы в погоне за нашими штопорящими машинами, выписывали в воздухе дымчатые вензеля.
От третьего залпа – не ушел.
Один из таких вензелей оборвался взрывом по левому борту. Град убойных элементов разворотил носовые аэродинамические плоскости, группу маневровых дюз, изрешетил пилотскую кабину.
Меня спасло великолепное бронирование скафандра «Гранит‑2». Иначе я был бы убит на месте.
Но и так у меня оставались все шансы лечь в местный песочек. А не хотелось.
Связь на передачу не работала. В кабине ревел смерч. Где‑то за спиной занимался пожар.
В придачу ко всему вышла из строя система аэродинамической компенсации. Истребитель так раскачало по тангажу, что под угрозой неуправляемого штопора пришлось сразу же выключить защитное поле.
– Тор‑100, Тор‑100, батарею засекли. Нацеливаю ближайшую ударную группу. Доложите обстановку.
– Здесь… Тор… – из горла Бабакулова вырывалось страшное клокотание. – Прощай, Жагров.
– Говорит Ястреб‑4, – это отозвался один из наших молодых. – Ушел на предельно малую. Разрешите атаковать батарею.
– Доложи, что с остальными.
– Не вижу… Нет, один есть! Горит, идет к земле!.
– Спокойно. Если силовая и планер целы, уходи оттуда на Хордад. Если имеешь повреждения – попробуй дотянуть до Керсаспа‑Центрального. Летное поле под обстрелом, но сесть сможешь. Либо катапультируешься.
– Хорошо… Хорошо… Я попробую.
– Не «попробую», а «так точно».
– Хоро… Так точно!.. Извините.
Но где же остальные?! Где Цапко? Где молодежь?
Покончив с воспитанием Ястреба‑4, Жагров принялся за всех нас, бесследно исчезнувших из эфира:
– Тор‑100, отзовитесь! Лепаж, Барбус, Ястреб‑2, Ястреб‑3, Ястреб‑5, доклад!
Эскадрилья погибла? Так просто?
– Лепаж, доклад! Лепаж, Барбус, немедленно отзовитесь! – надрывался Жагров.

Катапультироваться не получилось.
Полсотни километров до Керсаспа‑Центрального дались мне тяжелее, чем вся война и весь Глагол.
«Дюрандаль» горел, как факел. Я считал секунды до того момента, когда изволят взорваться баллоны с воздухом.
Или что‑нибудь еще.
Когда машина уже катилась по полосе, взрыв все‑таки прогремел.
Остаток посадочного пробега я проделал в закрутившемся огненным волчком обломке носовой части.
Я лежал на боку, вокруг меня плясали языки огня, в единственном уцелевшем встроенном патроне заканчивался воздух. Температура внутри скафандра приближалась к шестидесяти градусам.
Двигаться я практически не мог, потому что сервоприводы «Гранита» все‑таки не выдержали последнего испытания. К тому же я был прикован фиксаторами к искореженному пилотскому креслу.
Меня залили пиродепрессантом и вырвали из раскаленной носовой части вместе с креслом при помощи танка.
Спасибо ребятам из 4‑й Новогеоргиевской танковой дивизии, век их помнить буду.
Уложили на землю, выковыряли из дымящегося скафандра.
– Ну, парень, ты даешь… Не родись красивым, а родись счастливым, – сказал, мне танкист, один из авторов моего спасения. – У меня такие фотки от твоей посадки остались, дома покажу – закачаются! Адресок части оставь, пришлю.
– Нужны ему сейчас твои фотки, – рассудительно заметил второй. – Слышь, лейтенант, ты ранен?
– Не знаю.
– Значит, нет. Воды хочешь?
– Ага, – выдавил я.
Приняв флягу, я бессовестно выдул все содержимое и только потом спохватился:
– Извини, друг… Не думал, что так мало…
Танкист расхохотался.
– Фляга полная была! Литр!
Его товарищи по экипажу тоже рассмеялись.
– Ты откуда будешь‑то, водохлеб?
– Второе гвардейское авиакрыло… Мужики, мне срочно надо к ближайшему флотскому начальнику.
– Садись на броню, довезем. Тут лучше на своих двоих пока не ходить. Где‑то автономные снайперки рассованы, не все еще вычистили.
– Только вы сразу свяжитесь со своим комбатом, пусть передаст наверх, в оперштаб, следующую информацию. На вынужденную пришел Пушкин из эскадрильи и‑два‑девятнадцать. Несколько машин эскадрильи сбиты в квадрате ка‑эс‑пять‑шестнадцать. Нужны спасатели… Кстати, а у вас вертушек нет, случайно?
– Теперь есть, целый полк. А ты правда Пушкин? Или это позывной?
– Правда Пушкин… Может, ваш комбат сам с вертушками поможет? Там мои друзья, сбитые, понимаешь?
– Попробуем. Квадрат повтори, поэт…
Их танк, Т‑12, был оборудован кустарным бронекузовом для перевозки лежачих раненых. По всему было видно, что машина принадлежит легендарной дивизии полковника Святцева, которая несколько месяцев, в полной изоляции, сражалась с клонами на Грозном. В таких боях техника часто теряет часть штатного оборудования, зато обрастает кустарными приспособлениями и нечаянными трофеями, которые в армии именуют приладами и приблудами.
Вот бронекузов, в котором меня перевозили, являлся типичной приладой. А приблудой… приблудой, пожалуй, в данной ситуации служил мой закопченный скафандр. Хозяйственные танкисты решили прихватить его с собой и, чтобы не напрягаться с погрузкой, потащили на буксире.
Довезли с ветерком. Я решил серьезно отнестись к опасности со стороны автономных снайперских винтовок и за броню не высовывался.
Ехал лежа на спине и глядя в небо. «Сияние» погасло и теперь бесцветные небеса оживлялись только суетой наших флуггеров да громадными столбами дыма. Черного, серого, белого, сизого, соломенно‑желтого, рыжего, охряного…
Горели рухнувшие единицы флота.
Чадила клонская техника.
И, конечно, пылал по периметру весь главный плацдарм высадки. Рукотворный океан огня, в который погрузилась сплошная зона разрушений вокруг космодрома Керсасп‑Центральный, и был залогом успеха десантной операции.
Цитадель «Крепости Керсасп» была сокрушена. Под воздушно‑космическими ударами погибли тысячи конкордианских солдат, но главное – удалось осуществить полную изоляцию плацдарма. Многочисленные клонские «пожарные команды», то есть бронетанковые и механизированные боевые группы, рассредоточенные по отдельным узлам сопротивления в районах добычи и переработки люксогена, не смогли оперативно прийти на выручку космодрому Керсасп‑Центральный.
Но сражение еще не кончилось. В те самые минуты, когда танкисты заливали меня пиродепрессантом, конкордианский флот готовился к внезапному и, как надеялись его адмиралы во главе с одиозным Пентадом Шахрави, сокрушительному контрудару.
Я спрыгнул неподалеку от передового командного пункта Первого Ударного флота, развернутого на борту монитора «Измаил», а танкисты двинули дальше, по своим танковым делам.
Осмотрелся.
У меня захватило дух.
Ну и мощь!
Десантные Х‑крейсера с откинутыми аппарелями. Бросился в глаза какой‑то новый, «Исаев», о таком Председатель Растов в марте не говорил – наверное, тогда корабль еще достраивался.
Танкодесантные корабли. Штурмовые флуггеры. «Андромеды». Море армейской техники.
Бодрящая беготня мобильных пехотинцев, незнакомые эмблемы дивизий, самоходки, бьющие куда‑то за горизонт прямо из‑под борта госпитального десантного корабля «Святой Дамиан».
Сразу же вспомнилась телепублицистка Ада. «Эх, нет здесь ее… Много теряет. Вот кадры! Шикарные! Стволы самоходок плюются огнем на фоне красного креста милосердия… Какой выразительный символ! Не поймешь чего… Но выразительный».
Да, и трупы. Трупы, конечно, тоже. В ассортименте.
Тут же – раненые. Наши с клонами вперемежку. Врачи, автоматчики конвоя, медбратья с носилками…
Тоже хороший репортажный материал. Только с оторванными конечностями пришлось бы что‑то решать.
Раненых сортировали, перевязывали, по несколько человек перегружали на автокары и гнали по разным адресам. Кто‑то попадал на борт «Святого Дамиана», кто‑то на ближайшую «Андромеду», а легкораненые счастливчики вприпрыжку возвращались в свои части.
Надо всем этим темно‑серыми утесами возвышались четыре «больших ганса».
Не хватало только «Австразии». Вероятно, она все‑таки совершила отнюдь не мягкую посадку где‑то за пределами космодрома. Либо, если повезло, смогла выкарабкаться на орбиту.
Все гиганты, как назло, были развернуты ко мне носом. А грузовые ворота у них находятся в корме. Поэтому я по‑прежнему был лишен возможности удовлетворить свое законное любопытство и увидеть, что же там у них внутри. Воображение рисовало неприличные – с точки зрения военного здравого смысла – видения вроде трехсотметровых танков, рядом с которыми «Шамширы» показались бы невзрачными карликами.
На спинах двух «больших Гансов» наблюдалась бешеная активность. Офицеры жестикулировали и размахивали радиотрубками, как маршальскими жезлами. Десятки людей в экипировке инженерных войск заводили металлические тросы. Тросы тянулись вдоль бортов вниз, к приземистым инженерным танкам. Саперы, легко узнаваемые по своим фирменным разгрузочным скафандрам‑«чемоданам», закладывали подрывные заряды.
«Большие гансы» готовят к взрыву? Стоило их сюда тащить… И зачем тросы?»
Бурная деятельность велась и внизу, на бетоне. Рота армейских мехукладчиков попарно соединяла транспорты кабельными коммуникациями. Судя по калибру кабелей, по ним собирались гнать… я не знаю… не то что сотни мегаватт… тераватты!
Вдоль уложенных кабелей ползли другие спецмашины, которые закрывали их арочными броневыми масками. Группы монтажников довершали дело, стягивая бронемаски накладными кронштейнами.
Я быстро обнаружил определенную закономерность. «Нейстрию» подключали к «Саксонии», а «Алеманнию» – к «Тюрингии». Саперы же возились именно наверху «Саксонии» и «Тюрингии». То есть оба транспорта, подготавливаемых к взрывным работам, соединялись сетью кабелей с двумя другими.
– Лейтенант, ты чего рот раззявил? Проходи, не пялься. Совсекретно.
На меня надвигался очень характерный сержант‑осназовец модели «цепной пес контрразведки». Я на таких насмотрелся, еще когда на складах Колчака себе тройку зарабатывал по «Статутам орденов».
Сейчас целый батальон этого тылового осназа стоял в оцеплении «больших Гансов».
Я и бровью не повел.
– Совсекретно? Ширмочку повесь.
По мнению сержанта, он располагался в иерархии вооруженных сил несоизмеримо выше меня, «простого летехи». Но, получив такую отповедь, бравый боец сразу сбавил тон.
– Да какая ширмочка, на такую дуру?
– Ну а какое тогда совсекретно? Ты первый раз в зоне боевых действий?
– Вообще‑то я… – Он хотел что‑то приврать, но, надо отдать ему должное, передумал. – Первый.
– Ну и дай Бог тебе здоровья. А я с января на войне. Что за возня с этими транспортами, не объяснишь?
– Как сказать. – Сержант замялся. – Сами не понимаем. Внутри там громадные… вроде кубы… все брезентом затянуты.
– Ну кубы так кубы. Ладно, бывай.
С этими словами я повернулся и направился к монитору «Измаил», на передовой КП флота, чтобы доложиться по форме.
Однако когда я был в двадцати шагах от трапа монитора, ревуны «больших Гансов» издали слитный апокалиптический глас.
Я обернулся.
Всех саперов с «Саксонии» и «Тюрингии» как ветром сдуло. Инженерные танки сдали назад, выбрав заведенные на спины транспортов тросы.
Рявкнули взрывы. Над «Саксонией» и «Тюрингией» взметнулись столбы искр.
Судя по всему, на верхней поверхности их корпусов был произведен подрыв шнуровых, режущих зарядов. Потому как транспорты продолжали стоять с виду целехоньки.
Инженерные танки тронулись, поползли… тросы натянулись… еще сильнее…
Заскрежетал металл…
Над обоими транспортами поднялись дыбом отогнутые листы металла… «Гансы» вскрыли, как банки со шпротами!
Не удовольствовавшись этим, танки прибавили ходу, намереваясь полностью оторвать лишние куски обшивки.
Нечто, находившееся внутри «Саксонии» и «Тюрингии», рвалось наружу. Ему нужно было увидеть небо, нацелиться в него… чем? И это нечто было столь ценным, что ради него оба дорогущих транспорта безжалостно искалечили самым варварским способом!
И снова ревуны. На этот раз они подали сигнал «Внимание».
Из мегафонов, выведенных на ходовые мостики кораблей, раздался властный голос. Голос главнокомандующего военно‑космическими силами, адмирала флота Российской Директории Николая Федоровича Пантелеева.
– Воины России! Воины Европы, Америки и Азии! Благодаря вашим ратным трудам сокрушена система обороны противника и захвачены важнейшие объекты Паркиды – люксогеновые заводы. Теперь наш флот располагает практически неограниченными источниками топлива, а флот Конкордии может рассчитывать только на имеющийся резерв. Вкупе с нашим общим техническим и численным превосходством это означает, что война с Конкордией выиграна.
Вот тут бы и конец речи! Громовое «ура», пальба в воздух и массовая капитуляция остатков клонского гарнизона. Но нет.
– Так гласят законы военной науки. Неприятель понимает эти законы не хуже нас. Для него наступило время роковых решений. Конкордианский генеральный штаб, пресловутый Сетад‑э Бозорг, и определенные круги в верховном жречестве не готовы смириться с объективной данностью военного поражения. В ближайшие часы, а возможно, минуты последние боеспособные соединения врага попытаются взять реванш. По имеющимся сведениям, противник готов идти до конца и применить против наших боевых кораблей и плацдармов на Паркиде ядерное оружие.
Мне, наверное, показалось, но весь космодром дружно охнул.
Комсостав еще ладно, он о чем‑то подобном догадывался. Но младшие офицеры, а тем более мичманы, прапорщики, старшины, сержанты, рядовые – откуда? Они привыкли воевать с клонами честно. И тут такие новости…
– Ядерные удары могут быть нанесены подло, легкими единицами флота, а всю вину за его применение Сетад‑э Бозорг постарается списать на так называемых манихеев. Так знайте же, господа конкордианские адмиралы и генералы, заотары и пехлеваны. Выступить на последний бой с нашим флотом и погибнуть – ваше право. И я вам могу гарантировать: вы погибнете все. Но даже не надейтесь погубить нас. На космодром Керсасп‑Центральный крупнейшими транспортными кораблями Великорасы типа «Нейстрия» доставлены два уникальных, единственных в своем классе излучателя противоатомной системы «Nigredo». Они названы «Иван» и «Мария». Системы дистанционной трансмутации построены на нескольких ваших планетах, господа конкордианцы, подобные системы построены на наших планетах. Но только «Иван» и «Мария» достаточно компактны для того, чтобы можно было осуществить их межзвездную переброску в собранном виде. И только мы смогли решить проблему энергоснабжения трансмутационных излучателей при помощи ТЛ‑станций, размещенных на борту двух других большегрузных транспортов типа «Нейстрия». Радиус действия наших установок позволяет надежно защитить от ядерного оружия не только войска на поверхности планеты, но и флот на орбите. Противоядерный зонт над нашими силами вторжения раскрыт. И теперь выбор за вами, господа конкордианцы. Испробовать нашу систему противоатомной обороны на прочность, а затем получить ядерный удар возмездия или сохранить свою цивилизацию, смирившись с неизбежным.
Речь Пантелеева гремела над космодромом. Она рвалась из запущенных с борта флуггеров агитационных зондов и разносилась над всеми уцелевшими узлами сопротивления клонов. Шла открытым текстом по всем каналам. Апеллировала к клонам с сотен тысяч листовок.
Адмирал раскрыл все карты.
Поначалу я просто перестал понимать, на каком свете нахожусь. Так легко и беззаботно указать клонам фокус концентрации военных усилий – «большие гансы»?..
Ведь это слышат клонские офицеры в своих бункерах. И где гарантия, что у них обрублены все каналы связи со своим флотом, изготовившимся к Х‑броску и атомному удару? А если речь Пантелеева будет оперативно доведена до сведения адмирала Шахрави, что помешает тому изменить на лету план своего контрудара? Сперва приложить все усилия к тому, чтобы уничтожить трансмутационные излучатели на «Саксонии» и «Тюрингии», а затем отдать приказ «манихейским» фрегатам и мониторам на применение ядерного оружия?
Но тут я вспомнил странную конструкцию УБС‑3, которую видел час назад на орбите Паркиды в одном ордере с нашими ударными авианосцами. И на меня снизошел свет истины.

Из пробоин в бортах «Нейстрии» валил дым. Ветер растрепывал его на клочья и по всему космодрому растекался сизый туман.
«Тюрингия» уже успела выгореть почти целиком.
Силовые кабели были перечеркнуты пунктиром воронок.
Клоны рвались к «большим Гансам», не считаясь с потерями. И кое‑что у них получилось.
Но не считаться с потерями можно по‑разному. В тот день они превзошли самих себя.
Адмирал Шахрави сделал выводы из речи Пантелеева. Его авианосцы и линкоры появились из Х‑матрицы над ночной стороной Паркиды, прикрываясь от линейных сил нашего флота диском планеты. Это было тактически грамотно.
При этом прыжок клонами вынужденно рассчитывался таким образом, чтобы оказаться к Паркиде как можно ближе. Для ракетной атаки против нашего главного плацдарма высадки это давало известные преимущества. Но на такой риск можно было идти только из желания поразить «большие гансы» любой ценой. Из‑за неизбежных погрешностей конкордианское соединение понесло потери уже при Х‑переходе: авианосец и два фрегата материализовались непосредственно в верхних слоях атмосферы Паркиды. Для обычного звездолета это верная гибель.
С клонских авианосцев стартовали эскадрильи штурмовиков «Кара» и торпедоносцев «Фраваши».
Львиная доля клонских флуггеров была брошена не против наших крупных боевых кораблей, а на уничтожение «больших Гансов». При этом истребительное прикрытие ударных эскадрилий было недостаточным.
Тяжелые «Хагены» и верткие «Орланы», «Горынычи», «Дюрандали» и «Ягуары» – несколько мощнейших истребительных заслонов поджидали клонских пилотов на орбите и в небе над покоренной «Крепостью Керсасп».
Над терминатором и над всей дневной стороной Паркиды развернулась яростная воздушно‑космическая битва.
Тем временем конкордианские линкоры выпустили ракеты «космос‑поверхность» и, продолжая орбитальное движение в обществе фрегатов, столкнулись со своими бронированными оппонентами из России, Европы и Южной Америки. Но если конкордианцы были вынуждены полагаться только на мощь своей бортовой артиллерии, Пантелеев мог швырнуть на чашу весов еще и торпедоносные эскадрильи семи ударных авианосцев.
Линейное сражение было проиграно клонами за полчаса, проиграно страшно и безнадежно.
Но зато – пять попаданий в «Нейстрию».
Полное уничтожение «Тюрингии».
Разрушенные силовые коммуникации.
Казалось бы, наш ядерный зонтик, расхваленный Пантелеевым, уничтожен?
Клоны полагали – несомненно.
И вот тогда на сцене появились «манихейские» фрегаты, которые выпустили в обшей сложности девяносто торпед и ракет c ядерными боевыми частями. Некоторые фрегаты были уничтожены нами сразу после первых же пусков, другие прожили минут десять–пятнадцать…
Но свое черное дело они сделали: торпеды направились к своим жертвам. Большая часть была нацелена на наши тяжелые корабли, меньшая – в атмосферу над Керсаспом. Эти, последние, были наиболее опасны. Одного термоядерного взрыва могло хватить, чтобы уничтожить наш десант полностью.
В ту секунду я находился на борту транспортно‑десантного вертолета В‑31, ласково прозываемого в армии где «володькой», а где «валечкой», и смотрел на Керсасп с высоты пятьдесят метров.
Керсасп был охвачен организованной паникой. Большинство танкодесантных кораблей взлетело и старалось уйти хоть куда, лишь бы подальше. Пехота разбегалась по укрытиям.
А прямо под нами белел «Святой Дамиан». По‑хорошему, сразу после того, как пара горящих клонских штурмовиков протаранила «Нейстрию» и стало ясно, что ядерный удар по Керсаспу неизбежен, госпитальному кораблю надо было взлетать.
Тогда у него имелись шансы успеть выйти из атмосферы и прикрыться защитным полем.
Но «Святой Дамиан» стоял. И было ясно, что никуда он не уйдет. Потому что не может: несколько больших пробоин свидетельствовали о том, что досталось и ему.
Монитор «Измаил», на котором держал флаг вице‑адмирал Лещенко, заместитель Пантелеева, на моих глазах оторвался от бетона. Если бы наш вертолет прилетел минут на пять раньше, я бы, наверное, успел попасть на борт монитора.
Я бы мог войти на КП вице‑адмирала Лещенко. Стать тихонечко за спиной у штабных операторов. Своими глазами увидеть роковые секунды сражения на тактических экранах.
Слушать страшный отсчет времени по ядерным торпедам, буравящим стратосферу над Керсаспом…
Направляющимся к «Адмиралу Нахимову»…
«Бентисикоди Майо»…
«Дзуйхо»…
«Кавказу»…
«Сталинграду»…
Но все случилось иначе.

Когда я, обдумывая на ходу речь Пантелеева, поднялся на борт «Измаила» и доложил о своем прибытии, мне сказали, что очень за меня рады – в смысле, что не убился при вынужденной посадке. Однако работы для меня – никакой. Нет ни лишней исправной машины, ни сколько‑нибудь вменяемого задания «на бетоне».
Тогда я осведомился, как там идет спасательная операция в квадрате КС‑5‑16. Штабной офицер выкатил на меня телескопы: какая операция?
После наведения справок непосредственно в штабе Первого Ударного, размещенном на линкоре «Сталинград», выяснилось худшее: пара спасательных «Гекконов» потеряна, а другая пара сможет прибыть на место только через час.
Спасслужба флота загружена под завязку. Одних только групповых вызовов, когда точно известно, что прилета «Гекконов» ждут уцелевшие члены экипажа разбившихся кораблей, – за полтора десятка. А уж сбитых пилотов – пруд пруди.
Ну а армейские вертушки?
А вертушки не полетят. На западном и северо‑западном направлениях их пока что слишком хорошо сбивают. Недопустимая степень риска.
Я побелел от ярости. Пожалуй, впервые за всю войну какая‑то поганая «степень риска» всплыла при обсуждении спасательной операции.
Спасти сбитого пилота – это святое.
Это я даже не знаю, с чем сравнить…
Да что там «спасти»! Даже если ты точно уверен, что все погибли, что тебе остается только останки собрать – ты обязан лететь. Если надо поднять в обеспечение звено – поднимай звено! Эскадрилью – эскадрилью! Роту осназ – роту осназ!
– Значит, так, таарщ кап‑три, – сказал я звонко. – Там сбита практически вся моя эскадрилья. Комэск Бабакулов. Цапко. И трое зеленых, фамилии которых я не успел узнать. Если туда не полетят вертолеты – значит, пойдут танки. Соедините меня с полковником Святцевым. Уверен, он в отличие от вас не привык бросать боевых товарищей в беде.
– Товарищу Святцеву присвоено звание генерал‑майора, – ответил мне офицер. – А вы, лейтенант, немедленно прекратите разговаривать со мной в подобном недопустимом тоне. Иначе я посажу вас под арест.
Поскольку тон я менять не собирался, арест мне был гарантирован. Как вдруг на сцене появилось мое спасение, принявшее самое неожиданное обличье из возможных – телепублицистки Ады.
– Я случайно услышала… Ты сказал Цапко? – спросила она, появляясь в операторском зале «Измаила» не откуда‑нибудь, а из рабочего кабинета вице‑адмирала Лещенко.
– Ада? Здравствуйте. Да, я сказал Цапко.
На ее лице отразился искренний испуг.
– Что с Сережей?!
Продолжать скандалить в ее присутствии мне было очень неловко, поэтому я, выразительно поглядев на капитана третьего ранга, который обещал меня арестовать, ответил Аде как мог уклончиво:
– Вот и не знаю, что с ним. Боюсь, сбит. И ему очень нужна помощь. Но тут такие обстоятельства…
– Какие?
– Сложные.
– Нет уж скажи!
– Ада, да ничего я не могу вам сказать! – вспылил я. – Ни‑че‑го хорошего!
С этими словами я развернулся и покинул командный пункт. Я направлялся к танкодесантным кораблям. Доставая сигарету, сломал ее.
Отшвырнул прочь.
– Саша!
Долго ковырялся в пачке, пока не обнаружил, что она пустая. Скомкал и выбросил пачку.
– Са‑ша! Да постой же ты!
«Черт, ну что с нею делать?»
Я остановился и позволил Аде догнать меня.
Глаза у нее были на мокром месте, но она не плакала.
– Ну ты и бегаешь… Отец сказал… Прямо сейчас ничего нельзя сделать. Он не имеет права. Но спасательные флуггеры обязательно к Сереже прилетят. Это правда?
– Прилетят, правда. А остальное – неправда. Сделать всегда можно. Было бы желание… Постойте, какой отец?
– Моя фамилия – Лещенко.
«А! Так вот откуда она такая шустрая. Адмиральская дочь… То‑то я думаю, «пропуск на «Нахимов» – не проблема»… А Лещенко… Прав, наверное… Если он даже ради дочери не хочет вертолетчикам приказывать, значит, там действительно жарко… С другой стороны, она тоже большую глупость сделала… Не может же вице‑адмирал в присутствии своих подчиненных менять решения по прихотям гражданского лица! Пусть даже и дочери!»
– Хорошая фамилия. Идемте, попытаем счастья еще разок. Не получится – значит, будем молиться на те «Гекконы», которые прилетят через час.
Вскоре я уже разговаривал с вертолетчиками полка, приданного в усиление танковой дивизии Святцева. Аде я строго‑настрого приказал подождать в сторонке.
– Три экипажа на том направлении уже гробанулись, – объяснял немолодой для своего звания капитан Можайский. Я понимающе кивал. – А общие наши потери – семь машин. Мы же прямо с десантных кораблей в бой пошли. Выкатились, лопасти раскрыли и вперед. А сейчас нас вернули.
– Вернули почему?
– Уровень потерь недопустимый. Решили держать в резерве на случай клонского танкового контрудара.
– А «володьки» ваши тоже для контрудара берегут? – Я имел в виду, само собой, спасательные В‑31.
– И «володьки» подвески получили. Шесть блоков неуправляшек.
– Так, значит, не полетим? – спросил я, заглянув капитану в глаза.
Капитан покачался с носков на пятки. Сплюнул.
– Эх, подведешь ты меня под трибунал, сын звезды…

После короткого, но красочного скандала Аду на борт все‑таки пустили. Решающим аргументом оказалось продемонстрированное нам удостоверение Воронежских военфельдшерских курсов.
И удостоверение фельдшера, и сам тот факт, что она хотела во что бы то ни стало лететь с нами, делали Аде честь.
«Надо же! Она что – успела в Цапко влюбиться? За один‑единственный день? Или они раньше были знакомы? В любом случае я бы на месте Сережи за такую женщину держался… Впрочем, если учесть, что она его старше и пойди еще пойми на сколько… – в моих матримониальных раздумьях постепенно побеждала дружба. – В общем, им обоим надо держаться друг друга!»
Итак, Ада полетела за фельдшера.
Стрелком на блистерные пулеметы полетел я.
По‑хорошему, в ходе спасательной операции обязательно нужно иметь на борту вертолета отделение осназ ну или хоть обычной пехтуры. Но наш случай был такой щепетильный, что ни я, ни капитан не имели власти приказывать. Да и рисковать лишними жизнями… Наших вполне достаточно.
В итоге взяли мы с собой только бортмеханика с запоминающейся фамилией Неизвестнов.
Достигли своего квадрата за четверть часа. И, вопреки всем штабным страшилкам, без приключений. Ну, если не считать приключением саму пилотажную манеру Можайского. Вертолет В‑31 – машина тяжелая и неуклюжая. А Можайский, закладываясь на засады клонских зенитчиков, швырял «володьку» из стороны в сторону так, будто сидел в кабине приспособленной под такие выкрутасы «Пираньи».
Оставив за спиной сплошную зону разрушений вокруг Керсаспа‑Центрального, мы дважды прошли над клонскими позициями, с виду целехонькими. Даже окопанную роту танков видели. Но клоны почему‑то вели себя на удивление лояльно. Если не считать нескольких пулеметных очередей издалека, наш пролет они проигнорировали. Может, речь Пантелеева так подействовала?
В квадрате тоже все было с виду тихо‑мирно. Близ горизонта коптила небо клонская колонна – та самая, которую после нас добили штурмовики. Может, там и оставалась пара исправных БРАМДов, чьи универсальные пушки могли доставить нам известные неприятности, но, думаю, их экипажи были полностью поглощены возней со своими ранеными. Что можно понять.
Место падения Бабакуловской машины нашли сразу. Над его «Горынычем» дрожало горячее марево, достаточно контрастное для бортового инфракрасного пеленгатора.
Можайский посадил вертолет.
– Ибрагима больше нет, – сказал я.
Точнее, я был уверен, что только подумал об этом. Но, оказывается, я не смог удержать полынную волну горечи в себе и произнес свое страшное заключение вслух.
– Почему? – испуганно спросила Ада.
– Я вижу его скафандр. Это значит, он не катапультировался и упал вместе с флуггером. А такой удар…
Говорить дальше я не смог. Безнадежно махнул рукой, выскочил из бортовой двери, побежал к обломкам флуггера.
Да, комэск погиб.
Если мы сейчас найдем тело Цапко…
Если мы сейчас его найдем, значит, я – последний.
Последний из той эскадрильи И‑02, какой я увидел ее впервые тринадцать месяцев назад.
Ах да, еще Кожемякин. Он не погиб, он переведен с повышением.
Сейчас мне от этого не легче. И если только Цапко тоже погиб… Ох, про Аду не хочется и думать.
– Мы не сможем его забрать, – сказал бортмеханик Неизвестнов, подходя с двумя автоматами и отдавая один из них мне. Умный человек, соблюдал инструкции.
– Почему?
– Ты же видишь… Тут на три часа работы автогеном. Надо искать живых.
Это было обидно, обидно и нелепо, это шло вразрез с нашим неписаным кодексом… Но – бортмеханик был прав.
Полуразрушенный, местами обуглившийся скафандр вместе с креслом придавлен тяжелыми обломками реактора, сорвавшегося с креплений в момент удара. Нет возможности ни быстро вытащить вручную скафандр, ни даже толком подступиться к нему, чтобы извлечь тело комэска.
Мы вернемся за ним. Совсем скоро.
Через несколько минут мы обнаружили флуггер Цапко. На то, что машина принадлежит именно ему, однозначно указывал обломок стабилизатора с боевитым барбусом. Полезная все‑таки штука – персональные эмблемы…
Сам Цапко, слава Богу, отсутствовал.
Ада, правда, не сразу сообразила, что это хорошо. Вполне простительно.
– Где Сережа? – растерянно спросила она. И, стремительно приближаясь к истерике, повторила: – Где Сережа?!
– Спокойно, Ада. Сережа катапультировался. Как, надеюсь, и другие наши ребята. Странно, что мы пока не запеленговали их радиомаяки, но тут могут быть самые разные причины…
– Не надо темнить, Саша. Я все понимаю: он погиб. Как и остальные.
– Ада, во‑первых, идемте обратно в вертолет… Во‑вторых! – По мере приближения к «володьке» я вынужденно повышал голос, чтобы перекричать его нестихающий рокот, ведь Можайский вполне благоразумно двигатели не глушил. – У нас, у пилотов, много суеверий! И разных традиций! Свой этикет особый существует! Ну, вы слышали! Наверное!!!
– Слышала!!!
– Так вот, раз слышали!!! – Я подтолкнул Аду в проем, залез следом сам, задвинул дверь обратно и, когда могучее «тр‑р‑р‑р» осталось снаружи, с удовольствием понизил голос:
– Раз слышали, то должны понимать некоторые совсем простые вещи. Если пилот не вернулся из боевого вылета, о нем говорят: «не вернувшийся из боевого вылета». Короче – «отсутствующий». Если его долго искали и не нашли, говорят: «пропавший без вести». И только если его тело обнаружено, опознано и освидетельствовано медиком, тогда о пилоте говорят как о погибшем. Я вас очень прошу, Ада: почувствуйте разницу.
Все это я говорил вовсе не ради того, чтобы поучить человека гражданского премудростям военной лексики (тоже мне премудрости). Цель мною преследовалась сугубо терапевтическая: «отстроить» Аду от трагической волны.
Начнись вопли и сопли, я бы и сам не сдержал слез. Бабакулова мне с лихвой хватило.
– Вот если бы ты мне вчера так интервью давал, как сейчас говоришь. – Ада грустно улыбнулась. – А то ни одной живой детали… Все на уровне «Любой приказ Родины, в любом месте, в любое время»…
– Я же предупреждал: устал я. А когда российский офицер устает, за него начинает говорить Россия… Извините, меня вызывают.
– Эй, лейтенант, слышишь меня? – прозвучал в наушниках голос Можайского.
– Да, говорите.
– Мне тут только что удалось перекинуться парой слов с Хордадом. Трое твоих на месте. Двое дотянули до полосы и сели, один катапультировался в пределах видимости. Так что поздравляю.
– Фамилии?! – Как мне хотелось, чтобы среди спасшихся над Хордадом оказался Цапко!
Хотя и нечестно это: чем любой из молодых ребят его хуже? А с другой стороны, что значит «честно» – «нечестно»? Рядом со мной сидела Ада. Вот и вся честность!
– Да не успел я. Удивительно, что вообще на ретранслятор смог выйти. Тут, говорят, пока мы летаем, клонский флот появился. И будет сейчас всему пэ. Или ему пэ. Ну ты понял.
Я машинально скосился на часы. 11.05.
Хорош денек получился… Еще даже не стандартный полдень, а вот уже и клонский флот пожаловал… А все так деликатно начиналось: Жагров, немецкие асы, безобидный вылете «Рододендронами»…
– Так точно. Итого, выходит, трое нашлись. А значит, мы одного только ищем…
– Именно… О, постой‑ка… Это у нас что?.. Ну‑ка на правую огневую точку, живо!
Я бросился к блистеру, в котором была установлена спарка крупнокалиберных пулеметов. Знаком я показал бортмеханику, чтобы он приоткрыл дверь и приготовился поддержать мой почин из своего автомата.
– Где?! – спросил я Можайского.
– Сейчас увидишь.
С этими словами капитан резко развернул вертолет на девяносто градусов и, едва выровняв машину, положил несколько неуправляемых ракет в цель, которую я заметил только после того, как она взорвалась. В воздухе еще кувыркались обломки клонского бронеавтомобиля, а все мое внимание уже было поглощено совсем другими вещами.
По отрогу бархана струилась парашютная система катапультируемого кресла. Само кресло лежало на боку чуть поодаль – значит, пилот счел за лучшее отстегнуть систему после приземления. В свою очередь, это значило, что после приземления пилот пребывал в сознании и, надо думать, в добром здравии.
В следующую секунду я увидел самого пилота. Он стоял на гребне бархана, опустившись на колено, и стрелял из пистолета
Больше всего меня интересовали те, в кого он стреляет. И я их увидел: четверо клонов, залегших с автоматами в сотне метров от него.
Я мгновенно открыл огонь.
Моей могучей пулеметной спарке поддакивал скромный армейский автомат в руках Неизвестнова.
Клонам хватило дерзости ответить нам тем же.
Самое удивительное, что они даже попали.
Несколько пуль впорхнули в грузовую кабину и ушли в потолок.
Из пробоин закапала темная жидкость.
Но превосходство в огневой мощи было на нашей стороне. Я думаю, мы с Неизвестновым убили всех четверых. Но Можайский, решив, вероятно, развеять по ветру сам прах супостатов, уложил в место, обозначенное нашими трассерами, добавочную порцию ракет. Царская расточительность!
После этого мы обратились к нашему пилоту через громкоговоритель. Он, оставаясь почему‑то коленопреклоненным, ответил вяловатым жестом, дескать, ну слышу, слышу, глухой вас не услышит.
– Мы не можем тебя забрать с гребня бархана! – сказал Можайский. – Я там не сяду! Спускайся вниз!
Пилот отрицательно замотал головой. Потом он (я уже почти не сомневался, что это Цапко, хотя черты его лица за бронестеклом угадывались едва‑едва) выразительно похлопал себя по ногам.
– Он ранен в ноги? – заволновалась Ада.
– Есть вариант, что приводы скафандра отказали или заклинило что‑то. Тогда и тяжелоатлет не шелохнется, «Гранит‑2» жутко тяжелый.
– Знаете чего, мужики и дамы, – сказал бортмеханик. – Давайте зависнем, я спрыгну с инструментами и вытащу его из скафандра.
– И что тогда? – не поняла Ада.
– Тогда уже Сере… то есть пилот сможет вскочить в вертолет, находящийся в режиме висения, – пояснил я.
– Это Сережа?! Правда?! – Ада требовательно вцепилась в мой рукав.
– Не знаю, – отрезал я.
– Я тебе спрыгну! – рявкнул Можайский. – Кто будет маслосистему чинить? У нас давление падает, ты это знаешь?!
В итоге, вооружившись парой специальных отверток для скафандров, спрыгнул я.
И хотя умелый Можайский делал все, чтобы причесать гребень бархана брюхом машины, прыгать пришлось с высоты человеческого роста. Я себе чуть ноги не вывихнул. Ну не осназ я, не осназ!
После этого наш замечательный «володька» отвалил. Можайский пошел искать удобную посадочную площадку, чтобы бортмеханик мог в спокойной обстановке разобраться с повреждениями.
Все у нас связалось.
Я вытащил Серегу (это был он, я все‑таки не ошибся) из скафандра, который нес, между прочим, кучу пулевых отметин.
– Вы бы еще дольше возились, Пушкин, – сердито проворчал он, разминая ноги. – Пара минут – и меня бы клонский броник из пушки расклепал.
Ну наглость!
– А ты давай сбивать себя почаще. Тебя в который раз уже? В четвертый?
– Э, да со счета скоро собьюсь. Позавчера вот тоже сбивали…
– Служил бы в еврофлоте, давно уже ходил бы с прозвищем «парашютист». Они там на язык бойкие.
Цапко ухмыльнулся.
– Сашка, как я рад тебя видеть. Ты себе не представляешь.
– А я тебя.
Сели ждать вертолет. Я несколько раз спрашивал у Можайского по рации, как идут дела. Он однообразно отвечал «пока не родила» – даже когда я изменил форму вопроса и он перестал попадать в рифму.
«Володька» появился только через полчаса.
Снова он потерся брюхом о бархан, мы в него залезли…
Боже мой, как они с Адой друг друга тискали! Я такого не видел! В жизни! У них кости трещали!
Ну, кое‑кто поревел. Не будем говорить кто.
Я же, деликатно отвернувшись, обнаружил, что под ногами у бортмеханика Неизвестнова валяется топор.
– Десять старушек – рубль? – спросил я.
– Ага, – степенно кивнул он. – От самого Торжка с собой везу, для геноцида мирного населения Конкордии.
– Нет, правда, на кой черт?
– Топор – первейший друг бортмеханика. – С этими словами Неизвестнов указал на потолок.
Там были вырублены два основательных куска внутренней обшивки, под которыми обнажилась хитроумная анатомия вертолета. В глаза бросились две свежие скрутки на кабелях и заплатка на маслопроводе.

Итак, «Нейстрия» дымила на полкосмодрома.
От «Тюрингии» мало что осталось.
Один наш трансмутационный излучатель, заявленный Пантелеевым, был уничтожен. Другой обесточен. Соединить исправный излучатель с исправной энергостанцией наши специалисты не успевали.
Ядерный зонтик над Керсаспом схлопнулся, едва успев раскрыться. Нечем было возбудить глюонное поле на расстоянии в сотни и тысячи километров, нечем разобрать атомы ядерных зарядов на инертный свинец и сопутствующие легкие элементы…
Можайский примерялся к посадочной площадке.
По всем сетям прошло предупреждение о начале атомной атаки «манихейских» фрегатов.
И если только принимать заявление Пантелеева за чистую монету, всем нам была крышка.
– Послушай, какая еще атомная тревога? – спросил Цапко. – Это чего, серьезно?..
– Расслабься. Ничего не будет, – ответил я.
Не был я уверен в своих словах на сто процентов. Но на девяносто восемь – был.
– То есть? Они что, по‑твоему, дурнее тебя?
– Они умнее меня. Гораздо умнее. Пантелеев вообще гений. Именно поэтому ничего не будет.
– Сейчас взорвется термоядерная бомба? – стараясь выражать, как пишут в романах, «само спокойствие», осведомилась Ада.
– Да не взорвется.
– А что по‑твоему? Наши смогут перехватить и сбить все торпеды и ракеты до последней? – предположил Цапко.
– Это вряд ли.
– Лейтенант, для меня, пожалуйста, тоже, – встревожился Можайский. – Изложи. А то вот же, «Нейстрия» с «Тюрингией» – того… А Пантелеев говорил…
– Давайте для начала сядем, – предложил я. – Не хочу отвлекать вас в эту ответственную минуту. Тут такая суета повсюду…
Цапко, Ада и Неизвестнов посмотрели на меня с бескрайним недовольством. Но поскольку предложение мое звучало весьма здраво, промолчали.
Мы сели. Вылезли из вертолета. Повсюду завывали сирены, но небеса на нас пока не упали. И с каждой секундой крепла моя уверенность в своей правоте.
– В общем, – сказал я, – версия такая. Излучатели системы «Nigredo» нас сейчас прикрывают. Очень хочу надеяться, что сработают они исправно. Только их никогда не было на «больших Гансах». Атомная тревога, само собой, объявлена, потому что порядок такой. Но все офицеры, посвященные в главную тайну операции «Москва», знают, что ни один ядерный взрыв не прогремит.
– Ну и где же они, эти излучатели?! – Неизвестнов театрально взмахнул топором.
– Ha другом носителе. Я уверен, что адмирал Пантелеев сказал правду и нам действительно удалось втиснуть два, а может, и больше излучателей и ТЛ‑энергостанции для них – хотя я и не знаю, что это за энергостанции – в мобильные носители. Но только носителями этими стали вовсе не знаменитые европейские транспорты. А, я полагаю, четыре крепости типа «Кронштадт». Которые сейчас и находятся благополучно на орбите Паркиды под сильнейшей охраной, где изображают из себя фиктивную «универсальную базу снабжения».
– Я ничего не поняла. Но, надеюсь, среди нас нет конкордианских шпионов, – сказала Ада с нервным смешком.
– А я надеюсь, что это уже не важно, – сказал я.

По внутрикорабельной трансляции был объявлен сбор в инструктажной.
В коридоре меня встретил плакат с удалой надписью: «Дали прикурить!»
Сосредоточенный танкист тянулся сигаретой к зажигалке бойца мобильной пехоты. Пехотинец улыбался бодро и зловеще. На заднем плане дымились руины конкордианского города. Бросался в глаза обломок гигантской статуи – бородатая голова кого‑то из почитаемых в Конкордии властителей древности. То ли ассирийского царя, то ли персидского шахиншаха.
Руины были невиданной красы и мощи. Такой ракурс и в Хосрове нелегко было бы найти… Ну а уж на Паркиде и вовсе невероятно – по причине полного отсутствия капитального гражданского зодчества. Виденные мною рабочие городки выглядели, мягко говоря, иначе. А в разрушенном виде… Ох, промолчу.
Я оглянулся по сторонам и, удостоверившись, что никого нет, понюхал плакат.
Как и следовало ожидать, отпечатали его не сегодня.
И не вчера.
И, подозреваю, даже не месяц назад.
Дальше плакаты начали попадаться все чаще, пока на главной палубе мне не встретился Белоконь с пустой тубой.
В руках он держал последний агитшедевр, примеряясь, куда бы его влепить посподручнее.
Вот должность у человека! Хороший, боевой комэск, а такой ерундой должен в служебное время заниматься… Будто бы нельзя какого‑нибудь мичмана из запасников запрячь.
Да и можно, наверняка можно. Белоконю просто нравится.
– О, Пушкин, привет. Хочешь плакатик на память?
– О чем память, тарщ старлейтн? Какой славный град супостата увековечен на сем творении?
– Град?.. Есть образы, Пушкин, которые надо понимать расширенно.
– Есть понимать расширенно. Но не рано ли празднуем дачу прикурить, а? Сейчас как двинут нас на Вэртрагну, навоюемся так…
– Ты логику момента лови, лейтенант. В инструктажную вызов слышал?
– Оттого и здесь.
– Ну вот и подумай. Ты ведь умный. Говорят, даже пантелеевскую стратегему с трансмутационными излучателями выкупил. Пока все непосвященные молились.
– Я тоже молился.
– Ну и я… Короче, вот тебе плакат, пока я добрый. На инструктаже меня не будет, улетаю я по срочному вызову. Так что до встречи. Больших звезд тебе, Александр.
– Больших звезд, Андрей.
Мы обменялись рукопожатиями и разошлись каждый своей дорогой.
Я пришел в инструктажную одним из последних.
Там яблоку было негде упасть. Кроме летного состава, почему‑то пригласили всех старших техников и офицеров экипажа «Дзуйхо», кроме вахты.
– Быстрее, быстрее, – поторопил меня Бердник с забавной интонацией – преподавательской, не командирской. И я почему‑то подумал, какой замечательный из него получился бы препод по тактике, а то и начфакультета…
Рядом с Бердником с видом торжественным и строгим стоял Кайманов – единственный из всех, кто невесть зачем вырядился в парадную форму.
Народ в инструктажной вполголоса переговаривался, распространяя равномерное, уютное гудение. Из знакомых лиц я заметил Цапко, Кожемякина и Румянцева, которому что‑то втолковывал Лучников, округло утюжа воздух ладонями. Я прямо так и слышал, как он описывает собачью свалку в воздушном бою: «А вот тут я так…»; «Он, гад, это пятой точкой почувствовал…»; «Дал влево…»
– Кхм… Так. Товарищи, прошу внимания, – начал Бердник и воцарилась космическая, вакуумическая тишина.
– Получена информация из Кремля… Ну, так сказат ь из Кремля, сами понимаете…
Бердник заметно волновался.
– Информация… На имя адмирала Российской Директории Пантелеева. На основании этой информации главкомом отдан приказ номер двести пять.
«Неужели ядерный удар возмездия? Сперва – массированные налеты на клонские излучатели системы «Nigredo»… Затем – «Изделие Конус»… Меркулов оказался прав?!»
– Чтобы текст приказа был понятнее, надо разъяснить суть информации… Двое суток назад Конкордии при посредничестве дипломатов Большого Мурома были предложены условия мира. Условия простые: они освобождают все оккупированные территории и отдают нам Паркиду… как бы в бессрочную аренду, но, чтобы было ясно, речь идет об аннексии. Обмен пленными, выдача военных преступников – это само собой. Также для Конкордии устанавливаются квоты на вооружения, а все ядерные арсеналы полностью передаются нам. Тоже формулировка такая забавная… – Бердник усмехнулся. – «На бесплатное складское хранение с правом получения во временное пользование тактических боезарядов в случае необходимости парирования угроз типа «фактор К». Примерно так… Вчера вечером из Хосрова был получен положительный ответ. Сегодня в шесть часов утра по универсальному времени произошло подписание предварительного документа о перемирии. Так что мы с Конкордией больше не воюем.
Бердник с облегчением перевел дух.
– Ну а текст приказа двести пять вам зачитает товарищ Кайманов.
Каперанг огласил достаточно пространный приказ, общая суть которого сводилась к тому, что в клонов стрелять больше не надо. Потому что они в нас стрелять больше не будут. И как именно мы друг в друга стрелять не будем.
Когда Кайманов дочитал, целую минуту ничто не нарушало воцарившуюся тишину.
А настоящая минута молчания из шестидесяти полновесных секунд – это невероятно долго.
Первым опомнился Цапко.
– Так это что же получается, – в его голосе звучала обида, – не будет Знамени Победы над Хосровом?
Одобрительный ропот в инструктажной свидетельствовал, что он выразил общее настроение.
– Знамени Победы над Хосровом не будет, – сказал Бердник. – И скажи спасибо, пар‑р‑рашютист.

Глава 5
Риши

Июль, 2622 г. 
Москва, Российская Директория 
Планета Земля, Солнечная система 

Таня укатила в Кенигсберг, на празднование юбилея своего ксеноархеологического института, и мне стало грустно. Конечно, не поехать на такое мероприятие, да еще и после заискивающего персонального приглашения («Глубокоуважаемая, дорогая наша Татьяна Ивановна! Стоит ли говорить, какая честь для нас…» и т. д.), Таня никак не могла.
И все же я чувствовал себя покинутым, осиротевшим, выброшенным на обочину судьбы. За окном гостиницы «Белорусская» моросил по‑осеннему серый дождь. Я лежал в яйцевидной ванне гостиничного номера с сигаретой в зубах (курить в ванне – особое искусство) и облепленной пеной бутылкой медового муромского пива «Услада» в левой руке. Не сказать даже «нежился». Скорее плавал – как рыба брюхом вверх.
Вдруг сквозь плеск воды и тихое жужжание вытяжки мое ухо различило докучливую трель видеофона.
«Таня? Танька! Надо же – как быстро долетела!»
Я выпрыгнул из ванной, напялил синий махровый халат, кое‑как завязал его узлом на животе и, оставляя на паркете пенные лужицы, рванул в гостиную. Прилизал пятерней волосы, бухнулся на розовый кожаный диван и состроил нежнейшую мину.
Но вместо оболваненной, истощенной перелетом Тани на экране появилась курносая виртуальная красавица – лицо компании «Дальняя Связь» (как‑то там ее зовут в рекламе – не то Надежда, не то Вера, не то Любовь) – и приветливо проворковала:
– Товарищ Пушкин, вас вызывает анонимный абонент из местечка Нарс, планета Ардвисура. Если вы согласны принять вызов, нажмите клавишу «Да».
Я нажал – просто автоматически. Потому что честный. И, главное, потому что был уверен: мой анонимный абонент ошибся номером. Перепутал меня с кем‑то. Мало ли Пушкиных в Сфере Великорасы?
– Сеанс дальней связи состоится через одну минуту пятьдесят одну секунду. Просьба не отходить от аппарата, – сообщила Bepa‑Надежда‑Любовь и подарила мне очередную казенную улыбку.
Я откинулся на спинку дивана. Стоило экрану погаснуть, как в моей голове началась сущая вакханалия предчувствий, воспоминаний и сожалений. Мысли мои заторопились, завертелись волчками и наконец понеслись сумасшедшим карьером.
«Звонят с Ардвисуры. А что нам дает Ардвисура? Ардвисура дает нам райское взморье и оздоровительный пансионат «Чахра». В пансионате «Чахра» я познакомился с красивой девушкой Иссой. Я любил Иссу, а потом Исса погибла. В пансионате «Чахра» мы отдыхали с Колей после Наотарского конфликта. Потом Коля тоже погиб. Нам с Колей прислуживала уборщица Мидрахи. Мидрахи воровала мыло и была тупа как сибирский валенок. Неужели Мидрахи решила потратить сумму, приблизительно равную своей куцей месячной зарплате, на то, чтобы напомнить о себе Александру Пушкину? А еще там была красивая девушка Риши, которая влюбилась в Александра Пушкина. Риши не погибла. Риши – утонченная натура, таким иногда невероятно везет… Но что она там делает, на этом пафосном курорте для младшего офицерского состава, ведь она клялась, что ушла из армии?»
Заносило меня и в совсем уж безумные степи. В те самые, где некогда я уже странствовал, лежа в бреду, в госпитале космодрома Гургсар.
«А может, Исса все‑таки… жива? Просто лечилась на Ардвисуре? Клонированные органы себе приживляла, заращивала ожоги, привыкала к протезам? Проходила курс срочной психиатрической помощи для тех, кто еще вчера был «практически мертв»? И теперь звонит, чтобы сообщить мне, что вовсе даже не передумала идти со мной в Комитет по Делам Личности и по‑прежнему не против скрепить нашу любовь большим брачным штампом… И что я ей, спрашивается, скажу – что поезд ушел? Что у меня теперь есть Таня? Да, так и скажу: «Только ты не обижайся, пожалуйста, моя милая, дорогая Исса! Теперь я люблю не тебя, а русскую девушку Таню Ланину… Она верная, нежная и чертовски умная». Вот так и скажу. А она даже в лице не изменится. Потому что гордячка, потому что всегда владеет собой. Она бросит мне напоследок: «Желаю тебе большого счастья, Александр!» – и нажмет на кнопку «Отбой»…»
Экран вновь загорелся. На меня смотрела – хвала Ахура‑Мазде и всем прочим благим сущностям, духам и праведникам зороастризма – Риши Ар.
Со дня нашей последней встречи Иришка заметно похорошела. Она словно бы округлилась чуток, подобрела. А еще – выщипала брови и, о Боже мой, постриглась! Прощайте, эпические черные косы до пояса, теперь Риши Ар – кудрявый черноволосый мальчик с пухлыми щечками.
Только глаза остались такими же, как были, – мерцающими тайной, горящими неземным пламенем, вызывающими пронзительную жалость напополам с чистейшими истечениями платонической любви. Разве что смотрели эти глаза теперь спокойно и даже… весело.
Впрочем, цену Иришкиной веселости я знал. Сейчас улыбается, через минуту закутается в облако мягкой грусти, а через две минуты – зарыдает, да так жалостно, что захочется немедля отправиться за веревкой и мылом, чтобы поскорее разорвать отношения с этим миром, где на долю прекрасных молодых женщин выпадают такие страдания.
– Иришка?! Ужасно рад тебя видеть! Я сразу подумал, что это ты! – соврал я для затравки.
– Надо же… Значит, сюрприза не получилось, – с притворным отчаянием в голосе вздохнула Риши. – Все равно привет тебе, Саша, Сашенька! Я получила бонус в виде бесплатного сеанса дальней связи. Решила первым делом позвонить тебе!
«Привет? А где же «встань на путь Солнца»? Куда девался обязательный «Александр» вместо «Саши‑Сашеньки»? И что это за «бонус» такой космополитический? Ведь наверняка есть правильное клонское слово для того, чтобы обозначить поощрение, – какой‑нибудь «уруш‑пуруш»? Неужто моя Риши стала теперь такой вот ультрасветской эмансипе, желающей общаться исключительно по нашему, земному образцу? Отринула догмы? Этак она и пиво нефильтрованное скоро пить начнет, не смущаясь зловредной плесенью».
– Предупреждая твой обязательный вопрос о том, как я тебя нашла, – Риши сопроводила эти слова стыдливой улыбкой, – скажу сразу: как и в прошлый раз, твои координаты сообщил мне Святополк Даромирович Тылтынь.
– Да он просто добрый гений наших отношений! – воскликнул я. – Наших дружеских отношений.
– Конечно, дружеских! – легко, как‑то даже слишком легко согласилась Риши.
– Как здоровье? Лечишься?
– С чего ты взял?
– Ну… Ты ведь звонишь с Ардвисуры… Там, насколько я помню, расположены ваши лучшие здравницы.
– Нет, я не лечусь. Я – лечу! – Риши рассмеялась. – Видишь ли, Саша… Два месяца назад Римуш получил высокую должность главврача госпиталя «Адурог». Это самый крупный госпиталь на Ардвисуре. С новейшим оборудованием.
– Римуш? – Я наморщил лоб, силясь вспомнить, кто это (первоучителя конкордианских зороастрийцев и одноименный авианосец не предлагать!).
– Да! Помнишь, на Муроме, в том ужасном ресторане с отдельными комнатами, я рассказывала тебе о нем.
– А! Конечно, миляга Римуш! Помню! – с преувеличенным жаром заверил я. – Извини олуха… Я после Большого Мурома побывал в таких переделках, что удивляюсь, как собственное имя еще не забыл. Даже счет времени потерял.
– Мне тоже кажется, что мы с тобой не виделись десять лет. – Риши улыбнулась и в ее прелестных глазах на миг мелькнула хорошо знакомая мне вековечная женская печаль. – Знаешь, после того как ты поцеловал меня тогда, возле той гостиницы… ну, где медведи стояли на первом этаже… я очень долго не могла оправиться. Все мучилась, – переживала. Мне так хотелось, чтобы то, что я себе нафантазировала, оказалось правдой! Ну хотя бы чуть‑чуть правдой! Так хотелось верить, что в твоей душе зажглась… ну… какая‑то небесная искра, которая впоследствии… возможно… Знаешь, как иногда случается? Я много читала о таком в книгах, особенно в школе… А потом ты все время мне снился и сны были такие… страшные, бестолковые. Я много плакала тогда… Римуш даже настоял, чтобы я начала пить парное ослиное молоко. Это прекрасное народное средство – от нервов.
– Это ужасно, Риши. Если бы я знал – я был бы осмотрительнее! – с искренним сожалением сказал я и подумал: кое в чем Риши совсем не изменилась. Ее по‑прежнему хлебом не корми – дай только поведать о своих чувствах. Впрочем, я не вижу в этом ничего плохого. Просто не люблю, когда люди плачут. Из‑за меня.
– Ни к чему осмотрительность! Ты вовсе не был виноват! Ведь ты ничего мне не обещал! Просто… Вначале ведь идет желание любить. И только вслед за ним – сама любовь. Во мне было слишком много этого желания… – Риши издала сдавленный вздох и добавила: – Знаешь, мне иногда кажется, что любовь – это нечто вроде… прячущегося солнца.
– Как‑как? Солнца? – глуповато переспросил я.
– Сейчас попробую объяснить. Если это маленькое солнце, я имею в виду солнце любви, спрячется за спиной какого‑нибудь человека, тебе будет казаться, что этот человек сияет, что он самый светлый, самый прекрасный. Но однажды солнце перейдет на новое место, найдет нового человека и спрячется у него за спиной. И вот уже другой человек будет казаться тебе богом, будет вызывать твою любовь! Наверное, я не сумела сказать красиво – это такие сложные материи, а я… так ужасно волнуюсь! – Риши молитвенно сложила руки и скроила умилительную гримаску.
– Отчего же… Я понял, что ты хотела сказать. Любовь – первична. А те, кого мы любим, – они, так получается, вторичны… И все мы светим отраженным светом – светом того единственного солнца, которое прячется за нами… и которое, возможно, есть Бог, коль скоро Бог есть любовь… Верно?
– Верно! – радостно согласилась Риши.
– Ну вот и славно…
Я чувствовал себя неуютно во время разговоров о сути любви. Возможно, просто недоставало навыка, налета, так сказать. А может, оттого, что сама любовь ассоциировалась у меня теперь исключительно с Таней. С нею одной. Нет, я не видел ничего крамольного в нашей беседе, но…
Так или иначе, я поспешил свернуть теме шею:
– Что ж, практика показала, что ослиное молоко – прекрасное лекарство. Выглядишь ты замечательно! Просто как… как Амеретат! Да здравствует доктор Римуш!
– Да‑да, спасибо ему! – блаженно откликнулась Риши. – Меня спас он. А вовсе не ослиное молоко! После того как мы расписались, мне сразу стало так легко…
«Интересно, они с Римушем… были близки до свадьбы? Или нет?» – промелькнула мысль, но я вышвырнул ее прочь ввиду откровенной пошлости напрашивающихся выводов, в худших традициях языкастых, всему знающих «цену» провинциальных баб: «Вот нашла нормального мужика себе, так он сразу всю дурь из головы ей и выбил!»
– Ты себе представить не можешь, как приятно мне это слышать!
Несколько секунд мы молчали. Я не мог понять – то ли наши любительские философствования служили лишь вводной частью к Действительно Важному Разговору, то ли им они и являлись. Это ведь только музыканты, слушая оперу в записи, всегда безошибочно определяют, где кончается увертюра и начинается основное действие. Товарищам же без слуха – то есть боевым офицерам вроде меня – все едино.
О чем думала Риши в ту минуту, мне было неведомо. Может, ни о чем не думала, просто смотрела на меня. И получала удовольствие от этого незамысловатого (хотя и чудовищно дорогого, учитывая цены на Х‑связь) процесса. И если женщины действительно любят ушами, а мужчины – глазами, то Риши (как и когда‑то Исса) в этом вопросе была скорее мужчиной. Она буквально пожирала меня своим пламенистым взглядом.
– Расскажи же мне скорее, как ты живешь! – наконец попросила Риши, пересчитав ворсинки на рукаве моего халата и щетинки на моей небритой щеке.
– Живу – как на перекрестке. Миллион мыслей, предложений, приглашают куда‑то все время, как кинозвезду. А я… Как сказал бы мой театральный папа, я еще не определился со сценарием… Правда, отпуск мой пока не окончился. Есть время почитать текст.
«Как кинозвезду» меня и вправду приглашали. Но я из деликатности не стал уточнять, куда и в каком качестве, – я ведь говорил все‑таки с конкордианкой, патриоткой своей страны, а ее прекрасная родина войну проиграла, причем разгром был полным. Поэтому, как я полагал, подробности послевоенного карьерного роста офицера державы‑победительницы едва ли будут Риши столь уж интересны, а главное – приятны.
Ну а приглашали меня в самые разные места – только рапорт напиши.
Федюнин и Кайманов зазывали служить на «Дзуйхо» пилотом‑инструктором.
Бердник просил остаться во 2‑м гвардейском: сулил комэска в течение 24 часов после моего согласия и старшего лейтенанта автоматически, как дело решенное, а «через полгодика» гарантировал должность замначштаба полка.
Румянцев с наизагадочнейшим видом спрашивал, нет ли у меня желания «поработать серьезно» в Тремезианском поясе. (Нет, такого желания у меня не было; но мне льстило, что его высокие покровители из ГАБ считают лейтенанта Пушкина пригодным для «серьезной работы».)
Наконец, звонил некий задумчивый спец из Технограда, жаловался на нехватку опытных кадров в отряде пилотов‑испытателей, соблазнял лаврами первопроходца, укротителя новейшей техники…
Вместо всего этого я зачем‑то рассказал Риши о том, что мы с Меркуловым и Данканом Тесом получили награды – за Город Полковников. Не упустил ни одной подробности, приукрасил, конечно… Например, когда Меркулов узнал, что Данкану Тесу, гражданину Атлантической Директории, вручили высшую награду России – Звезду Героя, – он, выказав глубоко несвойственную себе рассудительность, заметил: «А что, нормально. За дело дали».
В моей же красочной интерпретации Меркулов орал, что он отказывается носить свое «Боевое Знамя», когда всяким америкашкам раздают Героев направо и налево, что это вражьи происки и что если он, Меркулов, не получит к концу войны две Золотые Звезды – увольняется из военфлота к едрене фене.
Риши, к моему удивлению, темой очень заинтересовалась, вдумчиво кивала и, когда я дошел до якобы сделанных Меркуловым заявлений, спросила:
– Ну и как? Получил он свои две звезды?
– Как посмотреть. Он получил две золотые звезды на погоны, то есть стал капитаном второго ранга.
– Дал слово – сдержал слово. Настоящий пехлеван, – одобрила Риши. И, не скрывая гордости, добавила: – А вот мой Римуш за отвагу, проявленную при пожаре на борту линкора «Фраат», получил Серебряное Солнце… И мне тоже медаль дали.
– За отвагу при пожаре на «Фраате»? – ахнул я.
– Не‑ет. – Риши рассмеялась. – Новую медаль. Ее все офицеры получили, даже отставники и комиссованные. Называется она «Атур‑Вэртрагн».
– Это… Это означает «Огонь»… «Огонь Победы»?
– Именно так.
– И что это за огонь? У вас такого вроде раньше не было?
– Медаль названа в честь четвертого Священного Светоча, зажженного в Хосрове по случаю всемирно‑исторической победы над азиатским буддизмом, европейским атеизмом и вселенским манихеизмом, одержанной в системе Вахрам.
«Ах вот оно что…» – подумал я, начав кое о чем догадываться.
– А как насчет российского гегемонизма? – осторожно уточнил я.
– Эта установка была признана ошибочной, – отрезала Риши чужим, заемным голосом своей прекрасной родины. И, вздохнув, добавила: – Жаль, конечно, что Паркиду пришлось взорвать… Но это был единственный способ образумить азиатские полчища. Ты согласен?
– Вне всякого сомнения! – согласился я с подчеркнутым энтузиазмом.
Я даже затрудняюсь сказать, что меня впечатлило больше. Изворотливость Народного Дивана и Благого Совещания, способных любые события выставить всемирно‑исторической победой конкордианского народа? Или пластичность сознания этого самого народа, принимающего с воодушевлением любую конфигурацию идеологической змеи‑головоломки?
Пришлось срочно вспоминать еще какую‑то ерунду, лишь бы не молчать и ничем не выдать своего скепсиса касательно «взорванной» Паркиды. О появлении в моей жизни Татьяны я даже в косвенной форме не упомянул – наверное, привычка щадить чувства Риши (пусть – воображаемые чувства!) стала‑таки моей второй натурой.
Риши же рассказала мне о грядущей реформе клонской системы здравоохранения. И о своей нравственной оценке оной реформы. Как встарь!
Между тем, пока длился наш разговор, я все никак не мог решить, следует ли упоминать о Коле. Точнее, я сразу решил: если Риши справится о нем, я выложу ей горькую правду. А если не спросит – промолчу.
А вот о том, что Коля безответно, тайно, мучительно любил ее со дня нашего идиотского знакомства на пляже той самой «Чахры», я все же решил ей ни за что не рассказывать. Ведь благодаря Риши я на собственном опыте узнал, как трудно влачить по дороге жизни эту скорбную ношу – бремя чужого чувства, которое ты не в силах разделить. Словом, я избавил Риши от роли Жестокой Прекрасной Дамы. Однако мысль о Коле натолкнула меня на один странноватый вопрос – он исподволь грыз меня с того самого рокового отпуска.
– Послушай, Риши, ты помнишь, как мы встретились?
– Конечно, Саша! Эти дни – священные дни моей жизни. – Риши церемонно кивнула.
– Помнишь, в первый день знакомства мы вчетвером – я, Исса, Коля и ты… мы пели на пляже песню. Всего один куплет этой песни… Вначале мы ее вместе разучили – а потом спели!
– Это было так… замечательно, – вздохнула Риши и мне показалось, что ее прекрасные глаза усилием воли удерживают непрошеную слезу.
– В этой песне были слова про какие‑то «тучи грозовые»… Про «бури огневые»… Как‑то так… Ты помнишь ее?
– Разумеется. Ведь эту песню поют на всех женских отделениях военных учебных заведений. Это своего рода гимн! – с преувеличенной, типично клонской точностью отрапортовала Риши. И, изменившимся вдруг, посерьезневшим, монотонным голосом продекламировала:

Над нашей Родиною тучи грозовые,
Враги злокозненные замыслы куют,
Но не страшат нас бури огневые,
Не за курорты ордена дают!

– А что дальше? Какие там еще слова? Там другие куплеты есть?
– Следующий куплет такой:

Плечом к плечу пойдем сквозь мглу просторов звездных,
Огнем священным окрыленные навек.
И вражьи тучи рано или поздно
Мы разобьем.
И тьму осилит свет!

– И все?
– Да… То есть нет… – рассеянно пролепетала Риши. – Там есть еще один куплет. Как я могла забыть? Вот послушай:

А если смерть придет черна и безотрадна,
Душа к творцу голубкой легкою скользя
Из высей дальних молвит: ненаглядный,
Ты в мирном завтра вспоминай меня!

– Спасибо. Риши. Мне. Очень. Понравилось.
Стоило Риши дойти до слова «ненаглядный», как меня пробрало. До самого позвоночника. До костного мозга. До каждой клетки, мембраны, ядрышка, вакуоли. Все мое существо, все мое тело содрогнулось от вспышки вселенской какой‑то, невытравимой, неугасимой боли.
Мне захотелось выть и беситься. Биться головой об стену, грызть стекло, ломать мебель. Кричать. Так кричать, чтобы было слышно сквозь стены и герметичные стеклопакеты, слышно даже в холле гостиницы, где, убежав от дождя, пьют кофе с коричными булочками модные девушки и их гражданские кавалеры, никогда не видевшие обратной стороны вещей. Мне захотелось напиться смертельного яду и скорчиться, умирая, на полу.
Это было просто какое‑то ослепление. Да, на меня нашло, как писали в старых романах, «помрачение рассудка», как тогда, на манихейском катамаране! А все из‑за слова «ненаглядный». Ведь «ненаглядным» называла меня только одна женщина во вселенной – Исса Нади Дипак Гор (Господи, я не смог забыть даже ее полное имя!). Может, Исса гимн этот цитировала, а может, просто повторяла слова, услышанные в детстве, потому что так говорила отцу ее мать… Она называла меня «ненаглядный» именно в те мгновения, когда в буквальном смысле не могла на меня наглядеться – ведь знала: скоро расставание. Когда наши взгляды образовывали особую, почти зримую, колдовскую реальность, зовущуюся «мы». Когда наши многочисленные культурные и, если угодно, сословные различия отступали и освобождали место нашему божественному сходству, взаимному осознанию нашей дополнительности, пониманию того, что мы пришли в этот мир для того, чтобы всегда, навечно быть друг другом. Она целовала меня – и, отстранившись, называла ненаглядным, а потом обнимала мою жилистую пилотскую шею своими худющими руками и смеялась, как расшалившаяся русалка. Уже тогда это старообразное, как бы патиной подернутое слово словно секретный пароль открывало все двери моего восприятия. И ведь, как оказалось, до сих пор оно их открывает. Только когда‑то в эти двери входили желание, радость и надежды на счастье, а теперь…
Что же входит в них теперь? Ничто? Черт‑знает‑что? Страх и тоска? Нет, этой звенящей бездны не заполнить Тане. Эта бездна навсегда останется моей приватной территорией слез. Моим засекреченным периметром Хайека. Моей исповедальней. Склепом, входя в который, каждый раз будет умирать частица Александра Пушкина. А ведь все из‑за этой проклятой песни! Зачем я только к Риши прицепился?
«Из высей дальних молвит: ненаглядный, ты в мирном завтра вспоминай меня».
Я даже музыкальную фразу не забыл, которая этим словам соответствовала. Она прозвенела хрустальным колокольчиком в моем сознании и я вдруг вспомнил, с чудовищной какой‑то адской ясностью, темноокую мою Иссу, сидящую в застиранном пляжном платьице у самой полосы прибоя. Шея, кисти рук и даже щеки измазаны желтым песком, ветер играет в ее змеистых волосах. Моя любимая жует мороженое и тайком, зазывно улыбается мне. Коле она улыбается совсем не так – приветливо, но отстраненно. А Коля, мой Колька, в синих плавках, подчеркивающих розоватую белизну его кожи, как раз рассказывает занудливую историю о том, как его отец, начцеха крупного военного завода, едва не попал под суд из‑за того, что по рассеянности поставил под документом неправильную дату, обогнав календарь на месяц. Мораль у истории простая: «Точность – вежливость королей».
Девушкам мораль нравится, они согласно кивают и требуют, чтобы я рассказал о том, что такое северное сияние, не в смысле – коньяк, а в смысле явление природы… И Исса потом еще говорит: «А это ваше «Сияние», которое вы на Наотаре поставили… у вас такое же, над Новой Землей?» А Риши, проигнорировав предложение Коли сесть на шезлонг рядом с ним, опускается на горячий песок справа от меня и задумчиво глядит в зеленые морские дали. Мордашка у Риши такая сентиментальная, никогда не скажешь, что она – офицер армии вероятного противника. Мы с Иссой тайком обмениваемся многозначительными взглядами. Сейчас я возьму ее за руку…
– Саша, что с тобой? – тревожно спрашивает Риши. – Сашенька!
Я делаю над собой усилие. Я улыбаюсь – резиновой, деревянной, целлулоидной улыбкой.
– Извини, это у меня после ранения. Бывает иногда. Просто… вдруг делается больно.
– Ранение нужно лечить… Когда пассажирское сообщение наконец откроется, нижайше просим к нам на Ардвисуру! Забыла тебе сказать, я же теперь медсестра! Римуш настоял, чтобы я пошла на курсы… И это только первый шаг, потом я смогу поступить в медицинский! Знаешь, я только недавно поняла, насколько приятнее лечить людей, чем… – Риши деликатно замялась, как видно, просто не хотела произносить слово «убивать».
– Ага, – понимающе кивнул я. – Намного лучше.
Мы оба призадумались и умолкли. Печальную паузу вновь прервала Риши – надо же, а ведь раньше, я имею в виду, во время оно, эта почетная обязанность в основном выпадала мне.
– Мне, кажется, пора идти… Через четыре минуты у меня заканчивается обеденный перерыв!
Я бросил взгляд на свои часы «Луч». В Москве было без четырех минут два часа дня. И через четыре минуты обеденный перерыв заканчивался в магазине спортивной одежды, который располагался в холле гостиницы, – я планировал завернуть туда на предмет новых кроссовок. Забавное совпадение.
– Мне страшно неудобно тебя задерживать, Иришка… Но во сколько именно у тебя заканчивается обеденный перерыв?
– В два часа, как всегда.
– Ничего себе! То есть у вас, на Ардвисуре, сейчас 13.56?
– Если быть точной, 13.57! Что‑то случилось?
– Дело в том, что у нас тоже 13.57!
– Не может этого быть! – всплеснула руками Риши. – Так не бывает!
– Бывает. Но очень, очень редко! Выходит, вы на Ардвисуре живете по московскому времени!
– Ну уж нет! Это вы живете по времени города Нарс!
Мы оба рассмеялись – причем от души.
– Ах, Москва, – мечтательно промолвила Риша. – Там, наверное, красиво!
– Прилетай – сама увидишь! Вместе с Римушем прилетай! Буду рад с ним познакомиться. Уверен, мы подружимся. Я тоже люблю стихи… правда, в основном русские. Римуш – прекрасный человек! Он сумел сделать тебя счастливой. – Я очень старался выражать свои чувства так, как это принято в Конкордии. Чтобы Риши поняла – я не шучу.
– Саша! Милый Саша! И ты тоже… тоже прекрасный человек! – Расчувствовавшаяся Риши прижала руки к груди, подалась вперед, к экрану. – И я всегда буду любить тебя, – бархатным от волнения голосом промолвила она.
Казалось бы, эту фразу Риши говорила мне не впервые. Но только теперь ее обещание вечной любви звучало… как‑то не так! Клянусь, не было в нем надрыва, не кровоточило оно. Не звенели в нем невыплаканные слезы. Их не было! А что было? Одна лишь лазурно‑голубая, божественная отрешенность, которую легко вычитать между строк буддийских притч, разглядеть в небесах за белыми силуэтами древних русских церквей, угадать в добрых глазах стариков, решающих кроссворды в весенних скверах.
– Я тоже буду всегда, всегда любить тебя, Риши, – пообещал я.

Эпилог

Июль, 2622 г. 
Поселок Брусничный, Архангельская область 
Планета Земля, Солнечная система 

В листве старых яблонь сквозило высокое белое солнце, качали буйными алыми головами садовые маки, а в крыжовниковых кущах, что обрамляли вымощенную камнем тропинку, гоняла мышей – или скорее призраки мышей – лишайная соседская кошка цвета гнилого апельсина.
Эстерсон сидел в плетеном кресле‑качалке, полузакрыв глаза и свесив руки до земли. Он даже не раскачивался. Он наслаждался минутой заслуженной неподвижности. В зубах инженера лениво дымила безникотиновая сигарета.
Что ж, архангельское лето ему нравилось.
Например, тем, что сильно напоминало полузабытое уже лето шведское. Только было оно еще более пронзительным, еще более девственно чистым, изумрудно‑зеленым.
А вот дачный поселок Брусничный с его избами, стилизованными под русскую старину, со сложенными из бревен колодцами и резными лавочками вдоль дороги ничего конкретного Эстерсону не напоминал. Кроме… кроме разве что одной дивной книги русских сказок. Однажды, много лет назад, он увидел ее в фешенебельном магазине подарков, в центре Стокгольма. Книга эта – золотая, пестрая, волшебная, каждый разворот как бабочка с райской планеты – настолько сильно понравилась ему, что он тотчас решил ее купить, не глядя на высокую цену. Но потом застеснялся, ведь чудо‑книга предназначалась шведским детям младшего школьного возраста… Вначале у Эстерсона мелькнула дерзкая мысль послать эти русские сказки с румяными королевнами в кокошниках и дородными витязями в золоченых шеломах своему малышу Эрику, каким‑нибудь тайным способом, чтобы его мама и отчим, которого тот зовет отцом, о подарке не узнали. Но прошла минута и Эстерсон прогнал эту мысль.
«Ведь мы же с ней договорились, что я к Эрику соваться не буду! Договорились!» – угрюмо твердил себе инженер. Это казалось ему логичным. Что, мол, он однажды обещал никогда не искать сына – и искать его не будет.
«А надо было сказки тогда купить. И послать. К черту логику! Да и вообще, уговоры на то и уговоры, чтобы их время от времени нарушать! Что, в конце концов, такое человеческая жизнь, как не постоянное нарушение данных ранее обещаний?»
Еще на борту «Мула» Эстерсон решил: если они с Полиной выберутся из переплета, в который угодили, живыми и здоровыми, он непременно отыщет Эрика. Он поведет его в исторический музей или просто в цирк, где обнимаются в полете мускулистые воздушные гимнасты, а внизу на тумбах зевают сонные тигры, жалея втуне о том, что не сожрать им сегодня ни визгливого клоуна, ни напыщенного дурака‑конферансье… Может быть, они купят два места на яхте и совершат небольшое путешествие в теплые края – вот в Грецию, например, или в Италию. Все мальчики любят путешествия!
Следовать течению этих мыслей было приятно – Эстерсон даже начал раскачиваться. Несколько портило удовольствие лишь голодное урчание в животе – они с Полиной так закрутились в приготовлениях, что даже не успели позавтракать.
Рука Эстерсона прошмыгнула к столу и стянула с тарелки, стоящей ближе всего к краю, пирожок с вишней. Но не успел Эстерсон прожевать первый кусок, как за его спиной раздался недовольный голосок Полины:
– Ага, вот оно что! Пока я там у плиты танцую, что твоя кухонная рабыня, мой шведский муж пожирает пирожки и нежится на солнце, как какая‑нибудь генеральская содержанка!
– Ну… В конце концов, тебе ведь все равно мучного нельзя? – заметил Эстерсон в свое оправдание.
– Ну и что с того, что мне нельзя? Разве это значит, что тебе можно мучное в такой ответственный момент?! Ты смотрел вообще на часы? Осталось четыре минуты! А ты еще даже не переоделся! – возмущалась Полина.
Эстерсон напустил на себя виноватый вид – он знал, что Полина всегда сердится, когда они не укладываются в график или опаздывают, потому что дисциплина у нее – в крови. Впрочем, отходчивая Полина быстро сменила гнев на милость.
– Кстати, Роло, как мне в этом платье? – кокетливо спросила она.
Платье было куплено вчера в архангельском магазине для будущих мам («Надо же, не соврал оракул сирхов в мавзолее «рикуин», кто бы мог подумать!»). Ситцевое, бежевое, в крупную синюю клетку, с очаровательным кружевным воротничком, оно придавало стройной фигуре Полины, привычной к брюкам и футболкам, новое, незамеченное в ней ранее качество округлой плавности. Казалось, это какая‑то новая Полина Пушкина. Мягкая и уступчивая. Эта новая Полина не знает, что такое акселерированный вольтурнианский всеяд, зато умеет вязать крючком и лепить вареники.
– В этом платье ты похожа на… на мою бабушку, – просуммировав свои впечатления, заключил Эстерсон.
– На бабушку Хелену или на бабушку Ульрику?
– На Ульрику.
– Ф‑фух! Слава Богу! Говоря по правде, твоя бабушка Хелена, она… ну просто вылитая самка кенгуру, страдающая метеоризмом! – выпалила Полина.
Эстерсон не смог сдержать улыбки, однако посмеяться всласть ему не дали. Возле калитки притормозил длинный черный «ЗИЛ».
Из машины вышли двое в парадной военной форме – парень и девушка.
Водитель «ЗИЛа» – тоже справный парень в форме – галантно распахнул перед девушкой дверцу, помог ей выбраться. («Кажется, это и есть коллега, о котором предупреждал Саша, всем бы таких красивых коллег!» – мелькнуло в голове у инженера.) А затем, выслушав от молодого офицера нечто неразличимое для уха Эстерсона, шофер взял под козырек, юркнул в кабину и был таков.
– Ну что же ты рот раззявил, Роло? Сашенька приехал! И не один! А ты еще не переоделся! Что он подумает, если увидит тебя в старых замызганных джинсах? – запаниковала Полина, заметая Эстерсона в дом жестом своей наманикюренной ручки.
– Ну… что он подумает… Подумает, что я люблю носить на даче старые замызганные джинсы. И ничего больше! Не беспокойся, я десятилетиями ходил на работу в таких точно и никто не возражал.
– Это у вас, в Швеции, никто не возражал! А у нас тебе на второй день намекнули бы, что красота спасет мир!
Эстерсон кивнул и поплелся в дом переодеваться.
Он стоял у незатворенного окна спальни, которая располагалась на втором этаже, и, пока его руки ползли сверху вниз по планке новой белой рубашки, от одной белесой пуговицы к другой, инженер с интересом наблюдал за тем, как молодой офицер и загадочная незнакомка, чьего места в военной табели о рангах он уяснить пока не смог («Какая странная форма! Какие странные знаки различия!»), обмениваются светскими поцелуями с Полиной.

– Татьяна Ланина, – представилась девушка и застенчиво опустила глаза.
– Полинка, ну ты просто монстр! Столько наготовила! – Молодой Александр Пушкин окинул удивленным взглядом стол, накрытый в тени яблонь, и водрузил в центр композиции принесенную с собой бутыль именитого крымского шампанского «Юсуповский дворец. Соколиное». Эстерсон знал эту марку еще по унылым корпоративным застольям в «Дитерхази и Родригес», где она была синонимом праздничного шика. Обычно пару бутылок приносил к рождественскому столу зажравшийся Марио Ферейра. – Бог ты мой! Оливье, цыплята табака, а это что? Шуба! А где мой любимый салат из морской капусты? Не забыла?
– Конечно, звереныш мой! Я даже тортик для тебя испекла. Вафельный, с клубникой, – ласково отвечала Полина. Ее голос был необычайно глухим и тихим, Эстерсон уже знал – таким он бывает, когда Полина глотает непрошеные слезы. – Да что же вы стоите, Таня, Саша? Садитесь!
– Тортик – это хорошо, дорогая моя, любимая Полина Владиславовна! – потирая руками, сказал удовлетворенный осмотром блюд Александр и занял место во главе стола. По правую руку от него села его подруга.
– Я не ослышалась? Ваше отчество Владиславовна? – удивленно спросила она. – А не Ричардовна?
– Нет, милая. Мы с Сашенькой родные только по матери, – улыбнулась Полина.
– Извините, я не знала… – Девушка зарделась от смущения. – Вы с Сашей так похожи…
«И впрямь очень похожи!» – мысленно согласился с Татьяной Эстерсон, медленно затягивая удавку нового, с голубой ниткой галстука. «Тот же профиль, та же стройность осанки, та же дерзкая улыбка, и эта детская суетливость в движениях, проявляющаяся в минуты душевного подъема… Разве что цвет волос отличается, но ведь женщины обычно красят волосы и правды в этом пункте никто не ищет…»
– Да и фамилия у вас такая же – Пушкина… – сконфуженно рассуждала Таня.
– Это все мама настояла, чтобы я фамилию Ричарда взяла. У моего отца фамилия была неблагозвучная – Кукишный…
– Все равно извините!
– Да полно вам извиняться, Татьяна! Я всегда считала Сашку родным! А отца, я своего вообще не знала! Милягу Ричарда куда больше! Вот только отчество взяла настоящее. Чтобы, значит, выказать дань уважения к биологическому родителю, я ведь все‑таки биолог…
– Ричард и вправду очень милый! – оживилась Татьяна.
– Вы знакомы с Ричардом? – Тут уж пришел черед Полины изумляться.
– Случайно получилось. Зимой, в Городе Полковников…
– А я даже и не знаю, где он, этот Город Полковников.
– На Восемьсот Первом парсеке, Полинка, – пояснил Александр.
– Название кажется смутно знакомым… И что там наш папаша Ричард – все переживает трагедию эстетизма? – В голосе Полины Эстерсону послышались ироничные нотки.
– Нет, эстетизм папенька отринули‑с! Перебрались на классику! Сейчас он замахнулся на «Воссоединение». Может, помнишь, мы его в школе проходили? – бросил Александр, рассеянно осматривая запущенный сад.
– «Воссоединение»… Гм… Что‑то историческое? Вроде «Окопов Сталинграда»? – Полина близоруко сощурилась, старательно припоминая.
– Просто историческое. Без военного. Ну, Полинка… Напряги память! Двадцать первый век, воссоединение Украины с Россией, помпезная такая вещица. Как по мне, сюжет – скукота страшная. Мухи дохнут на лету. Конфликт надуманный, злодеи картонные… Там главный негодяй – какой‑то американский «политический технолог» и его подруга, нефтяная магнатша… Во втором действии у папани запланирован хор мегакорпораций и танец медиаконцернов… Сама подумай, ну кто в такое поверит? Какие в Северной Америке мегакорпорации с политтехнологиями? Какие такие концерны? Не смешите меня, товарищи!
– Мне кажется, в музкомедии сюжет не главное, – вступилась за проект Татьяна. – Зато, говорят, там музыка красивая. Сам Рой Стеклов написал! Насколько я знаю, при создании партитуры Стеклов использовал подлинные музыкальные мотивы, популярные в начале двадцать первого века! Переработал их, конечно… Но все равно, должно быть, очень самобытно!
– Впервые вижу такую образованную девушку‑офицера! – искренне восхитилась Полина. – Наверное, раньше мне просто не везло!
Эстерсон мысленно согласился с Полиной – Таня действительно мало походила на офицера. Не было в ней той грубоватой харизмы, которая практически всегда отмечает манеру держаться, свойственную молодым армейским женщинам (уж их‑то он успел изучить за годы работы в военно‑промышленном комплексе!).
Эстерсон нехотя оторвался от тайного созерцания милой троицы, сидящей за накрытым на четверых столом, и направился к комоду – искать чистые носки. Как назло, вместо носков под руку лезли сплошь трусики и лифчики Полины. «А это что за пыточный механизм? Бандаж? А‑а, наверное, это и есть пояс для чулок! Но что он делает в моих вещах, черт возьми!» Лишь через несколько минут инженер сообразил, что, старательно прислушиваясь к разговору, ненароком залез в Полинин ящик.
– Таня действительно очень образованная, – тем временем заметил Александр. – Но она не офицер. По крайней мере еще не офицер, – и Александр лукаво подмигнул Тане.
– Вот как? Значит, наверное, учитесь в академии?
– Я даже и не учусь, дорогая Полина Владиславовна… Я вообще‑то ученый… Ксеноархеолог. Окончила Кенигсбергский Государственный Университет.
– Ученый? Но на вас такая красивая военная форма…
– Это парадная форма специального научного подразделения, пошитая как раз к официальным торжествам по случаю победы! Мне она самой ужасно нравится. Я бы не стала ее надевать, собираясь к вам в гости. Но мы Сашей сегодня утром были приглашены на одну важную встречу в Новосибирске, туда без формы было никак нельзя. Мы прямо с этой встречи к вам и прилетели. В обшем, Фигаро здесь – Фигаро там!
– А что это за молоточки с камушками у вас на петлицах и на рукаве? – поинтересовалась Полина, придирчиво разглядывая гостью. – Или это не молоточки, а топорики? Не могу разобрать, камушки так заманчиво блестят…
– Ах, это… – Таня скосила глаза на свои петлицы и улыбнулась. – Это не молоточки и не топорики. Это кирка и, заступ, символы археологии! А над ними блестят звезды, которые символизируют иные миры! Итого получается – эмблема ксеноархеологии! Между прочим, золото девятьсот девяносто девятой пробы! И камушки настоящие – бриллианты, топазы, а на центральной звезде четырехкаратный аквасоляр с Вэртрагны. Природный, а не какой‑нибудь там искусственно выращенный!
– Горжусь Россией… – впечатленно прошептала Полина. – Аквасоляр… До сих пор о колечке мечтаю, хоть бы на четверть каратика… Эх, надо же! Все читаешь в газетах, что государство с каждым днем богатеет, а пока нарукавную нашивку с бриллиантами и аквасолярами не увидишь, так и не верится…
– Ну, справедливости ради, это нештатное решение, – сказал Александр. – Эмблемы уникальные, изготовлены в Софрино, на ювелирном заводе, который исключительно нужды нашей Церкви обслуживает. Это Тане наш бывший начальник подарил, Демьян Феофанович Колесников. От имени, так сказать, и по поручению всего нашего большого отряда!
– Что‑то я совсем запуталась, Сашенька, – нахмурив лоб, сказала Полина. – Если ты офицер, а Таня штатский ксеноархеолог, каким образом у вас мог быть общий начальник?
– Это долго объяснять.
– Ну ты хоть в двух словах! А то я себя прямо‑таки дурочкой какой‑то чувствую!
– Я объясню, конечно! Но… можно потом? Попозже? – Александр поглядел на Полину умоляюще. – Мы с Таней сегодня не завтракали. И не обедали… И на ногах – с двух часов ночи! С банкета‑то мы смылись и сразу поехали на космодром, чтобы к вам лететь. И теперь… когда я смотрю на оливье, в моей душе крепнет такое чувство… такая уверенность… что я вот сейчас прыгну через весь стол и… откушу Полине Владиславовне ее прекрасный пальчик! – С этими словами Александр одним движением стряхнул с себя вялую рассеянность и пружинисто подскочил на стуле, будто действительно собираясь прыгнуть. Зазвенели бокалы, брякнули о стол ножи и вилки.
Полина притворно взвизгнула. Таня захохотала. Вскоре рассмеялась и Полина – сыграно было великолепно. Даже Эстерсон, наблюдавший всю эту сцену из окна (теперь он вслепую застегивал запонки), улыбнулся. Все‑таки Александр Пушкин был чертовски обаятельным сукиным сыном («Недаром отец – режиссер!»).
– Сашка… Милый мой Сашка… Ты остался таким же клоуном, как был! – наконец‑то резюмировала умиленная, красная от хохота Полина. И тут же добавила: – Ах, опять я вас забалтываю… Кушайте, на здоровье, мои родненькие! Мы все это для вас приготовили. Мой суженый так вообще еще позавчера утром хлопотать начал – кухонный комбайн чинил.
Александр Пушкин, поощренный к трапезе Полиной (она первой подала пример и налегла на бутерброд с осетриной, к которой, как и к соленым огурцам, она с недавних пор испытывала подлинную физиологическую страсть), уже врезался было столовой ложкой в оливье, однако после последней реплики сестры словно бы онемел. Он отставил в сторону Танину тарелку и испытующе посмотрел на Полину.
– Значит, Андрей все‑таки жив? – серьезно спросил он. И, на глазах повеселев, тотчас воскликнул: – Как я рад, Полинка! Я так на это надеялся! Все разрешилось, значит… Господи, если бы ты знала, как я был счастлив, когда весточку получил… Ну, о том, что произошла ошибка и что с тобой все в порядке! И, кстати, когда Колька написал мне письмо, где рассказывал, как встретил вас с Андрюхой на Фелиции, как вы помогли ему починиться… Значит, все‑таки жив наш Андрей!
– Андрей? Ты сказал Андрей? – горестным эхом повторила Полина. Ее голос показался Эстерсону помертвевшим, надтреснутым. – Нет, Андрей все‑таки погиб…
– Что я натворил! – изменившись в лице, Александр встал из за стола. Он быстро подошел к Полине, встал сзади от нее, крепко обнял ее за плечи, прижался щекой к ее щеке. – Прости меня, Полинка, очень тебя прошу! Я совсем не хотел сделать тебе больно! Тут, наверное, какая‑то ошибка… Во всем виновато письмо моего друга Кольки… Он тоже пилот, как и я… Умный такой, красивый парень, вежливый очень. Он совершил аварийку на Фелиции, что‑то там с его «Дюрандалем» случилось… И ему какие‑то люди помогли починиться. Ему показалось, что женщина очень похожа на тебя… Примерещилось ему, понимаешь? И по именам тоже все как будто сходилось… Он так даже в рапорте написал: мол, спасители мои – русские ученые, биолог Полина Пушкина и ее муж Андрей с планеты Фелиция! Да не плачь же ты, Полинка… Умоляю тебя… Я по наивности думал, что это вы с Андреем. Что все в порядке! Ну ошибся я, понимаешь? Просто ошибся!
Минуту Полина сидела молча, подперев голову руками. Эстерсон не видел этого, но был готов поручиться – по розовым щекам его любимой катятся жаркие слезы.
«Срочно нужно спускаться». Эстерсон нервно застегнул ремень на брюках и направился к шкафу, где в обувной коробке дожидалась премьеры пара новых замшевых туфель. Но не успел он натянуть их, как обнаружил, что туфли‑то без шнурков! А сами шнурки лежат отдельно – и надо было вчера Полине закапризничать в магазине, заставить продавщицу поменять светло‑коричневые матерчатые шнурки на особенные, кожаные темно‑коричневые? Дрожащими руками Эстерсон принялся оснащать туфли…
– Сашенька, никакой ошибки тут нет. Это действительно были мы… Только не я и Андрей, а я и… другой человек, который просто назвался Андреем! Я на тебя не сержусь! Я понимаю, ты не знал… Это просто случайность! Так получилось, что я вынуждена была представить пилоту Николаю своего нового мужа как Андрея. Поверь, на то были причины! Когда‑нибудь я тебе все‑все‑все расскажу… Когда‑нибудь. Однажды. А пока – кушайте. – Полина высморкалась в салфетку и добавила: – Кстати, мне очень понравился этот пилот, Николай. Такой смелый, такой серьезный! Почему ты не взял его с собой? Вот это была бы встреча так встреча! – По тону Полины Эстерсон сразу понял: она больше не плачет.
Александр долго молчал. Так долго, что Эстерсон даже подскочил с недошнурованным башмаком к окну, чтобы удостовериться в том, что там, внизу, не случилось ничего ужасного.
Однако не случилось. Полина сидела на своем плетеном стуле, Саша – на корточках рядом с ней. Он глядел в землю. Полина ерошила его волосы своими тонкими сильными пальцами. Узкое лицо ксеноархеолога Тани было грустным, бледным.
– Коля тоже погиб, Полинка. В бою, на Восемьсот Первом парсеке, – наконец сказал Александр. – Царствие небесное ему. Вечный покой.
Траурная пауза, повисшая вослед его словам, была душераздирающей. Впрочем, какой еще она могла быть в солнечный летний день, в дышащем жизнью яблоневом саду?
Таня первой нашла выход из положения. Когда еще одна минута молчания канула в вечность, она решительно налила себе в бокал домашнего лимонаду и принялась накладывать в свою тарелку, надолго оставшуюся без внимания, душистую вкуснятину из стоящих поблизости плошек. Вскоре ее примеру вяло последовали Александр и Полина.
Эстерсон завязал бантиком шнурки и, в последний раз заглянув в мутное зеркало, поскрипел по лестнице на первый этаж.
– Значит, твой новый муж… Он… Его не Андрей зовут? – спросил Александр с набитым ртом.
– Нет. Его зовут Роланд. Он швед, но уже немного говорит по‑русски… В крайнем случае всегда можно воспользоваться переводчиком!
– Он биолог?
– Нет, он конструктор. Авиакосмический. Это он придумал «Дюрандаль».
– «Дюрандаль»? – От неожиданности Александр едва не поперхнулся. – Конструктор истребителя «Дюрандаль»?
Таня тоже перестала жевать. Что такое «Дюрандаль», она знала. Теперь знала.
– Все правильно, истребителя, – кивнула Полина.
– Господи, конструктор «Дюрандаля»! – Александр отложил приборы в сторону, скомкал платяную салфетку, которая закрывала его колени, встал из‑за стола и патетически воздел руки к небу. – Я даже и не мечтал познакомиться с эти великим человеком! Честно говоря, я даже и не знал, как его зовут!.. Роланд, говоришь?.. А тут – вдруг стал ему почти родственником! Свояком, что ли? Шурином?
– Кажется, муж сестры называется зятем, – тихо вставила Таня.
– Не важно, как он называется. Главное, что теперь я могу пожать его мужественную руку! Скажи мне скорее, моя дорогая сестра Полина, когда сюда, в Брусничный, приедет этот великий человек? Недаром же на столе четвертая тарелка! Ведь это для него, да?
– Приедет? Ха‑ха! Да он уже здесь! Он в доме, переодевается. Даже и не знаю, что у него там стряслось, почему он возится так долго?.. Роло! Ро‑ло! – позвала Полина, обернувшись в сторону дома.
– Надо же… «Дюрандаля»… Конструктор… – пробормотала Таня и, о чем‑то своем подумав, просияла. – Какая же вы, Полина Владиславовна, счастливая!
В ту самую секунду Эстерсон звучно распахнул двери и выступил на трухлявое крыльцо. Он важно поправил галстук, широко улыбнулся собравшимся и на чистейшем русском языке возвестил:
– А фот и констрюктор! Здрафстфуйте!